Go to audiobook
Произнося слова, Ким «нырял» в память, выводя образы на экран. Получалось похоже на закадровые комментарии к документальному фильму. На экране начал проявляться образ человека в дорогом костюме, в очках с оправой из чистого золота.
Картинку перекрыл силуэт, вставший между экраном и Ночью. Это оказалась молодая, симпатичная девушка. Через Кима Ночи передались желание обладать ею (Ночь даже умудрился кивнуть на вопрос девушки, хочет ли он её) и всплеск неприязни к собеседнику. Ревность из-за «неправильного» поведения девушки, бесцеремонно прервавшей гневную тираду Кима, бурей обрушилась на Ночь. Вскипевшая в Киме ярость вдруг поменяла полярность, и их накрыло безудержным весельем. Хотелось смеяться, пока в лёгких не закончится воздух, подойти обнять самого себя, такого прекрасного и… Рисунок, изображающий сдерживающего рвотные спазмы Кима (у меня все лучше получается портить чистые листы бумаги карандашными набросками), открыл череду быстро меняющихся на экране картинок.
Первым предстал перед Ночью Банкир (странное имя для тёмной сущности). Он выпирал из земли. Казалось, что Тёмный не может оторвать одновременно обе ноги от почвы, а если подпрыгнет, то перестанет существовать (действительно, где это вы видели, чтобы банкиры прыгали?). Всё резко изменилось, когда Ким захотел снять золотые очки с Тёмного. Ночь оказался в маленькой лодочке посреди бушующего моря (в подсознании всплыла информация о самом сильном шторме, приходящем раз в сто лет). Было только одно желание, единственная возможность выжить – забиться на дно лодки и молиться.
Отхлынувшая стихия оставила ощущение страха и вины Кима перед Ночью (что происходит в голове у этого парня?). Рассеивая тьму, на экран выплыл высокий монах. Падающий сверху столб света делал его похожим на парящее светлое облако, отбрасывающее тень (физическое тело) на поверхность земли. Осмотревшись по сторонам, он не стал излечивать раны души и тела, не начал утолять жажду и голод претерпевшего крушение моряка. Лёгким движением со всепрощающей улыбкой Ночь (Ким) оказался закинут в прекрасное место, достойное кисти великих художников. Настолько правильное и реальное, что на ум приходило только одно название «Рай».
Восторг и радость длились недолго. Измученному жаждой и голодом Киму не удавалось напиться из прозрачных ручьёв и вкусить сочных плодов, гнущих ветви деревьев. Его руки проходили сквозь призрачные фрукты, а губы не поймали ни капли воды. Самым тяжёлым оказалось не испытание голодом и жаждой. Свет, от которого нельзя было спрятаться ни в тени высоких деревьев, не закрыв глаза, забирал из тела последние капли живительной влаги, иссушал его и мысли. Знание правильного ответа на вопрос, как прекратить эту пытку, мучило Кима (опять выпячивалось чувство его вины перед Ночью).
Вина пробивалась сквозь упрямство и гордость за дружбу с Ночью, когда экран опять заслонил силуэт. Официантка (Мэдисон) снова пробудила бурю эмоций в Киме. Теперь ему не хотелось плотских утех. Мысленно он перебирал виды наказания непослушных девочек в допустимых для приличного человека рамках. Теперь внимание Кима переключилось на Ночь, что тому было не особенно приятно (хуже зеркала). Отвернувшись от экрана, он увидел проекторную (пора её посетить). Аппетитный запах жареной курицы вернул Ночь в тело. Приникнуть в проекторную и за пять секунд выяснить всё о жизни Ким было просто. Легкодоступность мыслей, мотивов и жизненных интересов Кима отбила у Ночи желание возвращаться в кинозал. Он понял роль школьного товарища в своей судьбе и простил его. Не возникло ни тени желания сопротивляться или возмущаться предписанным, предназначенным. Ночь сейчас ощущал себя как Ким в маленькой лодке посреди бушующего океана.
– Предназначение, – зачерпнув горсть горячих наггетсов из тарелки, Ночь откинулся на спинку стула. Желая переключить колющее, как дыхание песчаной бури, внимание Кима со своей персоны на что-то другое, отмахнулся рукой: – Как ты живёшь (люди любят поболтать о себе)?
Насыщая тело полезными калориями, микроэлементами, белками, углеводами (на что раскладывается простоя еда в организме человека), Ночь принял будущий выбор Кима как неизбежное. За типично «человеческое» решение отвести Ночь в зоопарк, Ким был прощён. Оставалось занять себя на время, пока человек, звавший его Сидом, изливает свою душу.
Критерии оценки Кима могли обратиться и против старого друга. Взвесив свои достижения и потери, Ночь пришёл к тому же выводу, что Ким, который сравнивал себя со «страдальцами», посещавшими паб. Оставалось согласиться с мнением, что они оба уродцы, случайно избежавшие кунсткамеры. Желания лицезреть себя или Кима больше не было, значит, пора искать что-то ещё. Ночь вспомнил последнее, что привлекло его внимание, – изменения в стеклянной сфере. Стараясь разглядеть её получше, он поднялся на самую высокую точку.
Оказавшись на крыше Ночь, осматривал с высоты здания собравшихся в пабе людей. Через матовые кусочки сферы пробивались фрагменты прошлого, будущего или настоящего (трудно было отличить на таком расстоянии) посетителей паба. Это было гораздо интереснее неуправляемого действа на киноэкране. В собравшихся имелось мало добра и «правильных» побуждений к действию во имя Света (относительно других, а не себя). Все, кроме Кима и Теда, готовы были пойти на любые жертвы ради себя, любимых. Ночь терпел «колючее» внимание посетителей паба, сколько мог. По его мнению, это походило на пребывание под палящими лучами солнца (интерес) в центре песчаной бури (страх, отвращение, зависть, злоба). Сквозь острые, колкие песчинки неприязни людей иногда проскакивали капельки «дождя» (сострадание, жалость). Когда у него начало зудеть везде, Ночь осторожно стал «спускаться» в тело. Пришлось, обходя область, занятую в его памяти обжигающим туманом, вспоминать, что такое быть человеком. Осознавать, кто он есть, опустив капюшон плаща с головы.
– Было дело. – Ночь улыбнулся, ставя знак равенства между прежним собой и людьми, показавшимися ему с высоты такими мелочными и самовлюблёнными нытиками. В нём проснулась теплота (любовь, терпимость, человеколюбие?), заставившая его взглянуть на чужие интересы с уважением (несмотря на их мелочность): – Закажи пива.
Ночь что-то сделал не так. Настроение Кима изменилось, от него повеяло ледяной неприязнью. Пришлось анализировать свои слова. Он сказал или приказал? Кто и когда слушался его распоряжений? Пришлось спускаться с высоты в затёкшее от длительного сидения на стуле тело. Ночь констатировал для себя один факт – вне тела было гораздо комфортней и приятней. Он улыбнулся, глядя в открытое лицо Кима, со всей нежностью, на какую был способен. Две искорёженные куклы на невидимых ниточках судьбы. Вовсе не змеи. А было бы хорошо скинуть старую, надоевшую кожу. Вернувшись в своё тело, Ночи будто оказался на пыльном, захламлённом чердаке после прогулки по райскому саду. Свет слабо проникал чрез полупрозрачные веки, как через маленькие окошки со стёклами, несущими на себе вековую грязь и паутину. С трудом открыв глаза, Ночь увидел внимательно рассматривающего его Кима. В его взгляде был интерес (капельки дождя на коже) и уважение (лёгкое касание весеннего солнца).
– Мы интригуем и ужасаем публику. – В повисшей в пабе тишине голос Кима был чётко структурирован, почти материален.
– Чувствуешь их взгляды? – Закрыв глаза, Ночь и в физическом теле ощущал уколы внимания к своей персоне. Принимая мнение Кима, что его верхняя часть тела очень похожа на оплавленный сильным жаром манекен, нужно было согласиться и с его самооценкой (Ким представлял себя тряпичной куклой, плохо сделанной марионеткой).
– Я видел тебя. –На экране пробежали картинки с мест «ритуала» (так Ким решил заменить слово «убийство»), – в деле. Не стал обращаться в полицию только потому, что ты так сильно насолил Тёмным. – Мысли Кима проявлялись на белом полотне как мультяшные образы. В частности, тело Ночи было разделено на две половины. Одна состояла из света. Вторая – клубилась мраком, из которого выглядывал Банкир. – Буквально вчера меня посетил Светлый. – Акцент внимания Кима вызвал на экран Монаха. – Он тоже подал жалобу на тебя. С какой стороны ни крути, я перед всеми виноват.
От яркого контраста между сторонами полотна экран порвался. Сидеть и смотреть на драную тряпку у Ночи не было интереса, пришлось вернуться в пыльный мир нереализованных надеж и заплесневелых мечтаний. Между Тьмой и Светом Ночь выбрал открыть глаза, оставаясь временно подобием человека.
– По законам людей – я твой соучастник. По законам Тёмных и Светлых, я твой протеже и отвечаю за твои поступки.
– Видел в трёх местах. – Ночь погрузился в свои воспоминания. Сравнил их с теми, что у Кима. Результат оказался неутешителен – он виноват перед тремя сторонами. Четвёртой, управляющей им самим и девушками-жертвами, не было. Ночь поднял руку с тремя прямыми пальцами, вопрошая небо. – Людей, Светлых, Тёмных не было.
– Так вам ещё и тёмного надо было захватить? – Девушка, Мэдисон. Она так агрессивно вела себя из-за невнимания Кима. Он просто забыл девчонку, учившуюся в одной с ним школе, но на два года младше. Ночь радовало, что она не праздная гуляка по жизни. Мысли девушки, кроме застарелой обиды из-за неразделённой любви, были заняты подсчётом чаевых за сегодняшний день. Не хватало немного для полного счастья. Ещё сотня – и она спокойно отдавала смены Дженнифер, освободив время для занятий в городском колледже. – Могли сразу заказать, что я, лошадь – носиться по залу впустую.
Ночь хоть и экономил деньги (не для себя), всегда имел в кармане сотку на непредвиденные расходы. Осторожно, стараясь не спугнуть девушку (как севшую рядом птицу), потянулся к карману с заначкой. Его смущал тот факт, что Мэдисон смотрит на его оплавленное лицо без отвращения. Под черепной коробкой скребло от заинтересованного внимания девушки (он ей нравится?). Копнув поглубже в памяти Мэдисон, Ночь успокоился. Она его знала. Её брат работал на станции (мир тесен), правда, в другую смену. Так желанные деньги не отвлекли девушку. Пришлось Ночи слегка подтолкнуть её в нужную сторону.
Скорректированное внимание Мэдисон с секунду фокусировалось на денежной купюре, потом молодой организм оправился от постороннего воздействия. Включилась программа «официантка», девушка взяла деньги и собралась уходить. Разворачиваясь, она увидела неприкрытое лицо Кима, что стало для неё шоком. Резкий контраст между лицом любимого парня в памяти и его нынешним состоянием! Мэдисон хотела упасть перед ним на колени, покрыть каждый шрам на его теле поцелуями, кричать, плакать… Опомнившись, девушка взяла себя в руки, покраснела, устыдившись едва не совершённого поступка, забрала пустую посуду и быстро удалилась (поплакать над судьбой молодого «красавца» в укромном уголке).
– Ты веришь в Бога? – Ким пытался мысленно примерить на Ночь то костюм Банкира, то рясу Монаха.
– Теперь нет. – У Ночи была своя работа-обязанность, пора было возвращаться к образу жизни человека. Тело само тянулось к пустой тарелке, мало обращая внимание на размышления Ночи.
– Если брать христианство, то более сильные, чем люди, сущности делятся на Тёмных и Светлых.
– Я понял. – Ночи были неинтересны поверхностные рассуждения людей о высших силах. Волею Судьбы он стал одной из фигур на поле их игры в Мире людей. Собираясь принять сторону испытывающего голод тела, Ночь поднял пустую тарелку над головой. Всё время его пребывания в пабе непрерывное внимание Теда (настороженно оберегающее) было сосредоточенно на их столике. Понимая, что его персона не заслужила такого внимания со стороны столь занятого человека, следовало вспомнить о потребностях физического тела Кима. Ночь показал два пальца на левой руке, оповещая хозяина паба, что они голодны и скоро будут расходиться. – Он беспокоится за тебя.
Ким вёл себя как мальчишка, считающий, что на этой поляне играет только он один: – Мне скоро на работу, а ты в одного умял всю тарелку.
– Ты будешь следовать за мной?
– Да. – Ким смутился, снова ситуация выходила из-под его контроля.
– Перед работой буду заезжать. – Глаза Сида задвигались, сопровождая кого-то взглядом (Мэдисон). – Можно?
– Ты возьмёшь меня с собой?
– Хорошо.
– Когда?
– Не я выбираю Время.
– А кто?
«Оживлённую» беседу прервала Мэдисон, опустившая на стол тарелку и яркое ведёрко с надписью «KFC». От него пахло так же, как и от тарелки.
– Мэдисон, так меня зовут, и сегодня моя смена. – Девушка попыталась улыбнуться, преодолевая недовольство. Но увидев снова неприкрытое лицо Кима вблизи, опять покраснела и унеслась на всех парах с пустой тарелкой в руках.
– Завтра. – Ночь, накинув капюшон, поднялся со своего места, что-то внимательно разглядывая на крышке ведёрка. Взял с нее визитку паба, улыбнулся. – Если узнаю Время – позвоню.
Улыбка на губах Ночи задержалась, что было странно для него. Ещё более непривычно показалось чувствовать себя кем-то отличным от Ночи. Ким называл его Сид, и Ночь принял эту новую личину, вступил в игру. Пока он шёл к выходу из паба, в его голове пытался выстроиться образ его лица, «облагороженного» улыбкой. Жуткое зрелище не разгоняло посетителей паба по той причине, что лицо и голова Ночи были скрыты под капюшоном.
По дороге домой Ночь анализировал своё внутренне состояние от нового имени «Сид», данного ему другим человеком. Это оказалось приятно, было ново (или забыто, закопано где-то глубоко внутри той личности, которой прежде являлся Ночь). Это немножко пугало, как что-то неизвестное. Это тянуло Ночь посещать каждый вечер паб, сидеть в людном месте, ощущать себя Сидом. Перед Ночью вставал вопрос: сможет ли Сид быть хладнокровным убийцей? То, что Ночь убийца – не вызывало никаких вопросов и конфликтов внутри него. Это принималось как факт, как надоевшая обыденность (чистка зубов, увлажнение искусственной кожи), неизбежность. Вопрос о том, кем в мире людей является он, вставал перед ним каждую ночь, всякое утро, когда, ворочаясь в своей кровати, искал удобное положение, не сильно нагружающего кожу. Он не нуждался в оправданиях, перестал ждать ответов на когда-то мучавшие его вопросы. Сегодняшний миг всегда доказывал ему, что Она поступила правильно, покинув дом чудовища. Боль больше не накатывала, скрываясь в обжигающем облаке пара. Достаточно было при первых признаках тумана свернуть к мыслям о пабе и сидящем напротив Киме, как всё приобретало цвет, объём и запах. С таким настроем Ночь спал как младенец (безмятежно, без снов).
И всё же тревога пред первым совместным с Кимом «мероприятием» (убийство – резкое, обвиняющее слово), заставила Ночь волноваться и упустить контроль над происходящим вокруг него. Это обнаружилось в новых подробностях на рисунках, сделанных Сидом. Всё как обычно, только начали проявляться мелкие, личные детали очередной жертвы. Было интересно погружаться в мир чужой жизни, разглядывать моменты, рисующие быт и пристрастия другого существа. Всё было реально и не наигранно как на экране телевизора. Имелась только маленькая особенность – это всё походило на статичную выставку за стеклом в музее. Можно было рассматривать, но не брать в руки, строить догадки, как всё пришло к такому результату. Очевидность конечного результата являлась аксиомой, изменив которую можно было стереть весь Мир с полотна Великого Космоса.
Ночь спокойно воспринял то, что Ким заснул под тихий шорох шин. Размытые тепловые пятна в голове начали складываться в картинки. Сосредоточив на них часть своего внимания, Ночь удивился представшему перед ним образу обнажённой девушки (Дженнифер, подсказало тёплое и мягкое, как поцелуй, касание памяти Кима). Они занимались сексом. Они тонули друг в друге, сливались и перерождались. Став невольным свидетелем таинства, Ночь не почувствовал физического возбуждения. Его сознание было отстранённо и не вовлечено в абсурдную, с его точки зрения, трату энергии. Для стороннего наблюдателя было странно, что эта парочка чувствовала себя единственными объектами во Вселенной, в которой не было даже звёзд. Только свет их тел освещал пустоту. Только их энергия притягивала их друг к другу, заставляла двигаться и замирать.
Машина остановилась. Ночь вышел под свет звёзд, достал свой старый плащ (приятно, что они были не стёрты двумя самовлюблёнными эгоистами). Предоставив свободу действий Киму, «случайный наблюдатель» пошёл к месту проявления тёмной сферы. Дозволив времени течь с положенной ему скоростью, Ночь просто ждал, счищая кожуру с очередного яблока. Бесполезная трата энергии, очевидная для Кима, позволила Ночи осознать бессмысленность собственных попыток наказать «обидчиков» после каждого его входа в тёмную сферу чужой судьбы. Не стоило выплёскивать на них свою ярость, тратить драгоценное время, продлевая муки очередной Жертвы.
За спиной, потрескивая, образовалась тёмная сфера. Ночь поднялся, продавил её, вывалился в знакомую (по рисункам Сида) обстановку. Музейная экспозиция превратилась в театральную сцену, на которой властвовали актёры и Боль. Та каждый раз была иной, воспринималась и входила в его сущность по-новому. Ночь переносил её, скрежеща зубами, загоняя ненужные слёзы обратно, сглатывая встававшие в горле комки обиды, непонимания. Его целью было как можно быстрее коснуться тела девушки, скорее забрать её из укутывавшего её кошмара. Тёмная сфера сопротивлялась его грубому вмешательству, замедляла его движения, пытаясь сковать его тело, – так вязкая смола окутывает насекомое, каменеет, со временем превращаясь в янтарь. Правильный выход, единственный способ выбраться их этой застывающей капли во времени-пространстве – коснуться образа девушки, застывшей посреди тёмной сферы, вывалиться в реальный мир, где у неё будет выбор.
Что-то пошло иначе. Ким как маленький сорванец совершал непонятные для Ночи движения, стремился залезть в «центр лужи». Это и раздражало, и давало повод отстраниться от Боли, сдавливающей как на дне океана. Ким фонтанировал эмоциями, махал руками, залез на мягкую землю газона. И все действия его снимала камера видеонаблюдения, отлично различимая на фоне холодной стены (старая модель, греется сильно при работе).
Бездыханное тело девушки уложено на траву и оставлено под присмотром звёзд. Ким носится со своим вопросом, как маленький мальчик на кондитерской фабрике. Он видит только конфеты, сладости в яркой упаковке, но не хочет замечать машин, оборудования, производящего его любимые лакомства. Ночь преследуют навязчивые образы друга, который делает из него маньяка, дышащего ароматом тёплой крови девушек, вампиром, вбирающим в себя их жизненную силу. Ким – плачущий мальчик над сломанной марионеткой, которую уже невозможно починить, вернуть ей таинство кукольной жизни.
«Он взрослеет, хоть и поздно, – Ночь думает, дышит мыслеобразами Кима. – Пора ему понять, что тело человека лишь физическая оболочка, оправдание перед своей слабостью и аксиома ограниченности».
– Ты специально под камеру полез? – От проделанной работы в горле пересохло, тело с трудом справлялось с очередной порцией чужой боли. – Ищешь популярности?
– Где была камера? – Голос. Разве это мой голос? Или он будет звучать так с того света?
Остановив фургон, Ночь показал рукой под крышу здания. Ким вглядывался с минуту, наконец увидел холодный отблеск стекла. Прикинул обзор камеры, понял, что она записала как он изображал мима, и кожа на его лице слилась со светом далёких фонарей.
– Повезёт, если не работает. – Ночь не помня, как успокаивать чужое волнение, пытался говорить как с рассадившим коленку сыном.
– Давай её собьём. – Ким постарался материализовать из воздуха камень или воспользоваться ручкой двери (если сможет её оторвать).
– Смысл? Если работает – уже записала. – Надо дать ему возможность самому разобраться в ситуации. – Будешь искать по кабелям? Остановлю.
– Нет, – Мальчишеское движение Кима (удар ладонью по лбу), ещё больше напомнило сына. Белое, горячее облако, не встречая сопротивления со стороны Ночи, начало пропаривать каждую его клеточку. – едем домой.
– Чего ты хотел, подходя так близко? – Ночи трудно было понять, какими силами он способен удерживать сознание на клочке мира, заключённом в душную кабину фургона.
– Мне нужно увидеть лицо, – Ким мялся, подбирал слова, – девушки. Все приборы, что я смог достать, не дают нужного разрешения, эффекта. Я уже думал установить инфракрасные прожектора, но…
– Не поможет. – Ночь в борьбе между холодом принятой смерти, давящей на каждый миллиметр его кожи, и нестерпимым жаром, разгоревшимся внутри тела, находился в полубессознательном состоянии. – Камеры увидят усиление света. Полиция поймёт.
– Уже – ФБР.
– Хуже. – Согласился Ночь, стараясь прорваться в контакт с сознанием Кима. Попросить подменить его за рулём.
На автопилоте, не помня, ответил ли на его мольбу Ким, Ночь добрался до будки, упал на прохладную кровать. Концентрация на дыхании, как на единственном проявлении себя в материальном мире, помогла отогнать надвинувшуюся область памяти (сын, дочь, Она). Вместе с белой стеной растворилась боль, забранная им у последней девушки.
Чтобы не возвращаться к чужим и собственным страданиям, Ночь переключил всё своё внимание на Кима. Стараясь разобраться в его мировосприятии (которое «звучит» как чужой язык), он понимает, насколько разное у них ощущение человека как живого существа. Для Кима дышащее, способное к движению и поступкам тело и есть человек. Ночь оставляет куклу-тело, отпуская настоящую сущность Жизни в другой, более прекрасный мир. Сид пытается подобрать аналогии (он не смог пройти внутрь тёмной сферы), находит более или менее соответствующий образ: рыбак ловит карася, забирает его домой, выпускает в аквариум. В диком водоёме столько опасностей (хищники, болезни, паразиты), а аквариум стерилен, безопасен. В лучших (искусственных) условиях рыбка проживёт дольше, вырастет больше.
Ночь не помнит лица своей матери, как ни напрягает память. Вместо лиц детей мутные, расплывающиеся пятна. Она, в доступных (без погружения в боль) уголках его памяти лишь призрак ощущений, тусклый солнечный зайчик, отражённый в его восприятии прежнего мира от её сияющей сущности. Но он почти явственно осязает каждую девушку, уведённую львицами на просторы саванны, чувствует мир всеми порами их прекрасной кожи. Так кто из них настоящая? Та, что осталась лежать, остывая под равнодушным светом звёзд? Или та, что вприпрыжку спешит за львицами?
Ночь забирал свою мзду. То, чего он не просил, от чего бежал – Боль. Она скапливалась, стекалась, притягивалась пустотой в его груди. Вспомнилось вызывающее усмешку на его искорёженных губах определение, данное самому себе Кимом – пылесос. Этот мальчик (хоть по годам они и ровесники) считал, что собирает грязь с других людей, оставляя их помыслы и стремления чистыми после встречи с ним (приняв его объятия). Ночь понимал, что не может отправить девушек в мир саванны с грузом боли и страха. Он безропотно принимал, забирал лишнее, сознавая, что способен нести в себе их муку вперемешку с собственной. После «смерти» ему пришлось отказаться от своего «Я», научиться стать беспристрастным наблюдателем жизни, боли, страха других людей. Через Кима Ночь открыл для себя мир наслаждений, радости, злости (в хорошем понимании этого слова, как стимулятора к действию). У него появилось собственное определение для слова «жизнь». Теперь это не только промежуток между смертями девушек. Большую часть времени, желаний в этом мире он старался тратить на общество Кима (не злоупотребляя, чтобы не оттолкнуть того от себя). Становясь при каждой новой встрече с Кимом больше Сидом, чем Ночью, он уезжал в места, где жизнь была естественной, без миазмов разложения от раздутого человеческого эго.
После встречи Кима с сестрой Девушки Шар Ночь осознал, что тоже является для кого-то источником страха и боли. Это его покоробило, но не остановило. Глазами друга он увидел больше, чем сам Ким. Судьба сёстры исправляла через страх и боль линию жизни девушки, заставляла задуматься над своим местом, ролью и призванием в этом мире. Но ощущение от той встречи оставило неприятный осадок, который Ночь поехал развеивать в пустыню. Там, когда он вышел из фургона, первым ему попался скорпион. Ночь проникся уважением к обитателю пустыни. Жизнь скорпиона на взгляд человека была проста: найти пропитание; выжить; вырасти; размножиться. В его короткой истории не было места душевным метаниям, страху и состраданию. Всё было просто и понятно, как программа калькулятора, зашитая в недрах его логики. Ночь протянул ладонь скорпиону. Насекомое заползло с остывающего песка на горячую руку человека, замерло, греясь. Ночь поднёс ближе к глазам смелого скорпиона, рассматривая сочленения его тела и восхищаясь совершенством творения природы. Согревшись, скорпион требовательно подполз к краю ладони. Опустившись на одно колено, Ночь приблизил руку со скорпионом к земле. Нетерпеливое насекомое соскочило с его ладони, когда до земли оставалось сантиметров тридцать. На всех парах скорпион понёсся к покрытому колючками кусту, дававшему в изнуряющей жаре пустыни хоть какую-то тень и влагу. Растение тоже вызвало уважение у Ночи. Оно было способно провести свой короткий жизненный цикл не в самом благоприятном месте на планете Земля. Давая приют и тень некоторым видам насекомых, ящерицам. Будучи не способным передвигаться, оно превратило свои листья в колючки, а его сок стал ядовитым. Скорпион, обегая растение, не заметил притаившуюся в его тени ящерицу, чьей добычей и стал. Ящерица двигала челюстями, заглатывая пищу. Её программа была также проста, но имелись изменения – не только в организации тела и сроках жизни. Главное – она видела мир по-другому.
После аварии Ночи трудно было считать себя полноценным человеком. После встречи с Кимом стало абсолютно ясно, что от него прежнего осталась испорченная физическая оболочка, пустая внутри. Каждый вечер Ночь заполнял себя желаниями, устремлениями Кима, когда входил в область его стеклянной сферы. Ради эксперимента Ночь попробовал поникнуть во внутреннее пространство серебряной сферы Теда, но такого результата, как с Кимом, не получилось. Казалось, что Тед такая же пустышка, какой ощущал себя Ночь, но ощущение, что его водят за нос, отвращало от повторных попыток. После встреч с Кимом Ночь ощущал себя как вуайерист, получивший удовольствие от уведенного, но чувство, что он нехорошо поступает с другом, почти заставляло его дать слово больше не позволять себе подглядывать за миром глазами Кима. Но чем ближе подходило время очередной поездки в паб, тем больше перевешивало чувство справедливости, так как Ночь видел и ощущал вину Кима перед ним (хоть и не принимал такую точку зрения).
Каждый вечер в последнее время Ночь начинал с просмотра «фильма». Погружаясь в стеклянную сферу, он так настраивался на школьного друга, сверяя свои ощущения «старика» с лекалом молодости. Ночь давно прошёл период влюблённости, в его прошлом, в которое он не мог даже заглянуть, отгороженный стеной обжигающего пара, была семья и дети .Чужое прошлое, ещё недавнее, вчера, можно сказать, горячее, задевало в Ночи какие-то струны, заставляя менять свой взгляд на мир. Так он и не мог себя заставить восхищаться моментом, когда симпатия девушки к Киму, простое принятие его внешнего вида, без отторжения или жалости, разожгло искру Любви в сердце его старого приятеля. Эта восторженность, влюблённость давала Ночи энергию для более глубокого погружения в мир очередной девушки задолго до встречи с ней. Проявлялось влияние Кима на него через рисунки, сделанные бессознательно и со временем обрастающие всё большим количеством деталей личного характера.
Рассматривая после пребывания в пустыне рисунки из мира «бывших» девушек, Ночь различал нарастающие по экспоненте изменения. Первые изображения были грубыми набросками из линий, контуров, силуэтов узнаваемых предметов окружения. Постепенно в каждый последующий рисунок добавлялись детали, характеризующие не Ночь, а мир его «жертвы». Девушки раскрывались перед ним в более «интимных» деталях, позволяя стать им другом, защитником заочно. Они доверяли свою смерть ему, выбирая его нож вместо неизбежной мученической гибели. Ночь не прекратил испытывать разочарования от своей немощности – он был не в силах избавить девушек от их мучителей, помочь им жить полной жизнью свободного человека, у которого в будущем будет счастье, дети.
Неизбежность участи девушек и роль Ночи в их судьбе показывали, насколько жалок он – огрызок прежнего человека, как маньяк из фильмов, умащивающий свою искусственную кожу кремам и маслами. Его цель и поставленная перед ним задача были ему ясны. Его задача – заслужить смерть, помогая досрочно уйти выбранным (не им) девушкам. Его цель – не испустить дух рядом с остывшим телом двадцать восьмой девушки, не гнить в фургоне, а добраться до дома. Только тогда сработает его план, и его дети и Она получат достойную финансовую поддержку в будущем.
Ночи было неприятно перебирать в голове варианты будущего с клеймом маньяка-убийцы на его детях, но от превратностей судьбы страховку не продавали. С ним никто договоров не заключал, и он мог лишь надеяться, что его догадка о «заслуженной» смерти верна. Подстраховкой могли служить регулярный и правильный уход за телом, точный расчёт нагрузки, регулярное и полноценное питание, здоровый сон. Дважды за сутки он методично втирал в свою искусственную кожу мази и кремы, старательно качал нужные группы мышц, наполнял свой рацион полезными продуктами (не яблоками едиными, как он хотел в начале).
К последнему наброску Балерины Ночь часто возвращался, смотрел, дорисовывал, но никогда не менял детали. Все девушки, пришедшие и выбравшие лезвие его ножа, представали перед ним на его рисунках. Они были его доступным прошлым. Он жил благодаря их смертям. Думал, каким было бы будущее девушек, если бы карты легли иначе. Иногда пытался вспомнить лица тех, кто причинял им (ему) боль, но всегда терпел неудачу. Ни память, ни руки не хотели портить белую бумагу набросками мрази. Отстраняясь во времени от произошедшего, Ночь замечал нехорошую тенденцию: если вначале его пути над девушками издевались и умерщвляли их, то последние жертвы, испытывая давление со стороны, сами отнимали у себя жизнь (просто нож держала его рука). Он сидел в будке фургона перед наброском балерины и пытался допустить, представить такое развитие событий, при котором девушка побежит от него, а не к нему. Тогда он смог бы почувствовать себя полноценным злодеем, заслуженным маньяком, понять, за что его так наказали.