Read the book: «Иуда. Объяснительная»

Я журналист и писатель, подвизаюсь на этом поприще уже около 40 лет. Мне всё интересно и до всего есть дело, это профессиональное любопытство вкупе с природной любознательностью. Разумеется, жизнь сводила меня со многими персонажами, реальными, полуреальными, мистическими, мифологическими и вымышленными. С вымышленными у меня особые отношения. Дело вот в чём. Мы никогда не знаем, что было и его не было на самом деле. Произошло событие – и нет его, оно осталось в человеческих воспоминаниях, которые со временем искажаются, и чем дальше, тем сильнее. Даже на примере собственной жизни каждый из нас по-разному вспоминает прошедшее, меняется эмоциональная и мотивационная раскраска событийного ряда, что казалось нам злом, оказалось по своим последствиям добром, и наоборот. Поскольку я живу уже достаточно долго, не только календарно, но и эпохально, почти 60 лет, за которые сменилось несколько эпох, и жил в разных странах не только географически, но и исторически, то у меня есть опыт и предметное понимание того, что называется цайтгайстом – духом эпохи. Многие современные представления о добре и зле, о благе и вреде, о верности и неверности, неприменимы ко многим ушедшим эпохам и странам. Например, убийство людей и насилие во многих странах и эпохах считалось доблестью, грабёж и мародёрство воспринимались как само собой разумеющиеся и законные способы обогащения, уклонение от дуэли, где негодяй мог запросто безнаказанно убить благородного человека, считалось трусостью, осуждалось и презиралось. Вещи, которые сейчас во многих странах стали нормой, например, добрачные связи мужчины и женщины, или связь людей одного пола, в разных культурах воспринималась по-разному. В Древней Греции связь зрелого мужчины с юношей поощрялась, а в Иудее за такое побивали камнями, и происходило это в одно время и у соседних народов, когда уже шло взаимное культурное проникновение.

Тема Иуды Искариота очень много муссировалась на протяжении веков. Высказывались богословы, историки, религиоведы, художники, писатели, поэты и многие желающие высказаться. Но это всё домыслы, интерпретации, симулякры и фантомы. Мне в этом отношении понятны многие точки зрения, потому что по базовому образованию я всё же историк, окончивший исторический факультет Московского университета, много занимавшийся античностью, и имеющий также систематические сведения в области иудейского и христианского богословия, а также обширную религиозную практику. Под последним я понимаю следующее: в течение сорока пяти лет я принимал личное участие в различных религиозных практиках и плотно общался как со священнослужителями, учителями, адептами, так и практикующими верующими, имевшими персональный опыт духовной жизни, молитвы, соблюдения предписаний и обрядов, а также набравшихся впечатлений и переживаний от экстатических состояний, сопровождавшихся необъяснимыми наукой феноменами.

Относясь ко всему скептически, предпочитая не верить, а знать наверняка, вынужден признать, что мир не так уж просто устроен, и невидимая часть, скрытая от наших и обычных органов восприятия, и от научных приборов, всё ж проявляется порой в разных необъяснимых вещах даже в материальном мире. Сам наблюдал и состояние одержимости у людей, и мироточение икон, и точность пророчеств, и невероятное, буквально сверхъественное стечение обстоятельств, наступавшее после усиленных молитв.

Лично меня до сих пор увлекают некоторые малоисследованные области таких весьма отвлеченных богословско-теоретических дискурсов и нарративов, как теодицея, эйзегеза и сотериология. Уже много лет не проходит и дня, чтоб я не погружался хотя бы ненадолго, в размышления о природе Бога – кто Он, откуда взялся, как Он создавал Вселенную, для чего Он это делал, сколько времени у Него это заняло, зачем Ему человек разумный, что Он хочет от человека, и чем Он интересен человеку, если наделил того свободой воли, то есть свободой хотения и свободой выбора? И что такое “по образу и подобию”? Есть ли у Бога руки, ноги, голова, рот, пищеварительная система, и всё прочее? Если есть, и Ему нужна пища, то Он, наверное, нуждается в испражнении. Если Он пьёт воду, то Ему надо помочиться и Он потеет. Если у Него есть гениталии, то для чего и как Он ими пользуется? Если Он молодой мужик, полноценный, в нём неизбежно играет тестостерон, у него есть инстинктивные потребности в продолжении рода, что сопровождается и утренней эрекцией, и ночными поллюциями. По иудейским законом, человек после семяизвержения нечист какое-то время. Если потребности молодого мужского здорового тела сопровождались непроизвольными фантазиями, то есть ли грех тогда на человеке, можно ли его считать полностью безгрешным? Может, кому-то это покажется кощунственным, даже святотатством, но в моих вопросах есть необоримая логика, и базируется она на исходниках в текстах, считающихся священными. Если Иисус, Сын Божий, как Он свидетельствовал Сам о Себе, ел и пил, то, соответственно, ему надо было и облегчиться, и подтереться, и помыться, чтоб не вонять как обгадившийся вокзальный бомж на летнем солнцепёке. И уж Он точно знал, откуда и почему появляются дети.

К сожалению, современный читатель, если он не специалист и никогда не заглядывал и тем паче не погружался Священные Писания, и не читал ничего по истории религии, но относит себя к какой-либо авраамической религии, не всё поймёт из моих бесед с двумя странными дядечками, выдавших себя – или являвшихся на самом деле – Каином и Иудой. Я оставляю запись беседы без своих комментариев, там мне нечего комментировать, только читателя с толку сбивать.

Я поначалу хотел опубликовать эту запись в своей газете, но потом подумал – мало мне комментариях пишут гадостей, вроде того, когда ж ты уже сдохнешь, еврейская морда, и когда вы все сгинете с нашей Святой Руси, и зачем вы нашего Христа распяли? Но вот из этой беседы многие вещи прояснятся.

Сама беседа проходила на Поварской улице, во внутреннем дворе некогда роскошной дворянской усадьбе, где во дворе всё ещё сидит зачем-то Лев Толстой. В этой усадьбе, согласно домыслам литературоведов, жила семья графов Ростовых; одна из них, юная Наташа, стала мемом и героиней множества замечательных анекдотов про вымышленного героя войны 1812 года поручика Ржевского, тоже ставшего мемом. В этой мемологии есть интересная семантическая и семиотическая канва: придуманные люди, чьи образы стали привычными благодаря созданным вокруг их имён нарративам, тестам и образам, истории которох были визуализированы через изобразительное искусство, театральную драматургию и кинематограф, стали такими же реальными, как другие мемы, бывшие некогда живыми людьми, например, Василий Иванович и Петька, Ленин и Брежнев. Фольклоризация образов размыла черты между явью и навью с правью, между правдой и вымыслом. Зачастую правды мы вообще не знаем. Но вымысел живучее правды. Например, реальный и выдуманный Александром Дюма мушкетёр д’Артаньян практически не имеют меж собой ничего общего. Вымышленным образам ставят памятники, например, Остапу Бендеру или бравому солдату Швейку. По Патриаршим прудам, где я родился, и до сих пор рядом живу, водят экскурсии по мотивам булгаковского романа, и показывают место, где сидели Берлиоз с Бездомным, и переход, где Берлиозу отрезало голову. И люди свято верят в это, хотя никогда трамвай не ходил по этим местам, там никогда не было даже трамвайных путей. Так же точно водят экскурсии по местам, по которым Христос нёс свой крест, и куда прикладывался, чтоб передохнуть. Люди суют пальцы в образовавшиеся за сотни лет вмятины от доверчивых паломников и туристов, и испытывают благоговение, переживает реальное присутствие Божьего Духа. Как на это экстатическое переживание должен влиять тот факт, что на рубеже тысячелетий ни этих улиц, ни домов не было? Люди погружаются в гиперреальность, которая для них куда важнее, чем реальность обыденная, профанная. Ради своих переживаний и фантомных воспоминаний о пребывании в мире сакральном, горнем, тысячи мучеников были готовы погибнуть, отдать свои жизни. Соответственно, их представления о реальности их умозрительных конструкций, их вера в обещанную со слов других людей награду, которая их ждёт за мучительным нырком в безжизненность, давали им силу преодолеть инстинкт жизни, и, подавляя в себе животную волю к жизни, они усилием нервическим выбирали боль и небытие, чего ни одно из животных никогда не сделало бы. Это удел человека разумного – жить иллюзиями, верой в неизвестно что и ожиданиями неизвестно чего. Это основной или побочный продукт высшей нервной деятельности. Хотя он встречается в экспериментах с млекопитающими. Крысу бросают в ведро с водой, из которого она не может выбраться, и она тонет через пятнадцать минут. Однако если её вытащить, когда она уже обессилила и готова сдаться, и дать ей обсохнуть, отогреться и покушать, то когда её в следующий раз бросят в ведро, она будет держаться шестьдесят часов, только на вере и надежде, что кто-то проявит любовь, придёт и спасёт.

Пока я ждал своих собеседников, я рассматривал внутренний двор. Четыре фешенебельных ресторана – ЦДЛ, Assunta Madre, Mr.Lee и “Недальний Восток”, на фоне ветшающего особняка, нищенского, куда я ходил в 1988 году вступать в Союз писателей СССР. Тогда писательство мне казалось небожительством. Сейчас же, по прошествии тридцати пяти пяти лет, проявился истинный каркас жизни: среди лиц, вкусно пьющих и сытно едящих, приехавших на Роллсах и Майбахах, не было ни одного, отмеченного рефлексией. Со своего я эту тень былого интеллекта и образования стёр мимическим усилием, чтоб окружившая здесь меня среда благополучия и процветания меня не отвергала. Я иногда захаживал сюда на кенотаф Льва Толстого, хотя это и просто ему ёрзающий памятник, а не надгробие для могилки без покойника. (Не могу не вспомнить Жванецкого: “Сколько у вас стоит похоронить? А без покойника?” Мы как раз недалеко отсюда беседовали с сатириком, я был совсем юн, вообще середина восьмидесятых.) Толстой мне тогда честно напомнил, что двадцать пять тысяч рублей серебром он получил за многословную галиматью вроде “Войны и мира”, и двадцатку за такую же безделку как “Анна Каренина”, а если я буду умничать и выдрючиваться, то ничего своей писаниной не заработаю. Он оказался прав.

Пришли два мужика, очень необычного вида. Дорого одетые, с отлично стриженными волосами и бородами, очень ухоженные, но странные, какие-то нездешние. Они внушали какое-то чувство опасности и стоявшей за ними силы. Они меня сразу узнали, подошли, поздоровались. По-русски они говорили чисто, как на родном, но как-то странно произносили звуки и какие-то у них были странноватые интонации. Не дореволюционные, я дореволюционный выговор знаю, меня воспитали бабки, которые закончили гимназии и заведения для благородных девиц ещё до Октябрьского переворота. И не звучали они как эмигранты, утрачивающие язык. Скорее, они звучали как иностранцы, много лет живущие в самой гуще русской языковой среды.

Август, – представился я.

Они кивнули, дескать, знаем, кто ж не знает?

Иуда, – представился один.

Каин, – представился другой.

У Каина глаза были зелёные, у Иуды – тигровые, скорее жёлтые, чем карие. Но оттенки были такие, какие можно видеть на фотографиях горных курдов, белых таджиков-памирцев или оставшихся греков-эллинов на заброшенных островах Средиземного моря. Оттенки были, как и цвет кожи, и костяки лиц и черепов, не наших гаплогрупп. По виду им было лет шестьдесят пять, но двигались они как сорокалетние, крепкие, поджарые, жилявые. Волосы были, похоже, подкрашены, потому что были странного каштаново-пегого цвета, а бороды тёмно-каштановые. Выражение лиц у них было очень странным – безразлично-отстранённым, но в то же время сосредоточенным, глаза внимательными, реакции не прочитывались, хотя мимика живая. Было впечатление, что всё им надоело и обрыдло, что они пресыщены всем через край, и просто заставляют себя просто дышать, ходить и смотреть. Нерядовая публика.

Каин начал первым, я изложу, что он сказал.

“Я понимаю, что у вас – только давай на ты – у тебя тут же возникнут вопросы. Настоящий ли я Каин, и не розыгрыш ли это, и зачем я убил Авеля, и вообще, почему я никак не сдохну. Отвечаю с конца: я бы уже хотел сдохнуть, но не получается. Не могу даже покончить с собой. ОНИ не дадут. Спросишь, почему я живу долго и не подыхаю? Когда Бог сотворил моих отца и мать, Адама и Еву, он им заложил бесконечное воспроизводство теломеразы, то есть у них не было поставлено тех ограничений на деление клеток, которое названо “пределом Хейфлика”. Когда мать накосячила, отец её поддержал, и Бог выгнал их из приятных мест обитания, Он же включил этот предел на сотне-полутора делений, поэтому все тогда жили почти по тысяче лет. Потом подсократил, первый раз до ста двадцати лет, потом вообще укоротил до пятидесяти делений, стали жить по семьдесят-восемьдесят лет. Как я пережил Потоп, спросишь? Да на Ноевом ковчеге, в трюме зашифровался. У него ж огромная баржа была, как авианосец. Он с сыновьями бухал в основном, пока штормило, а что им ещё было делать? Сериалов и соцсетей не было, книг и журналов тоже, а винцом он запасся, и правильно сделал, в нём зараза не живёт.

Авеля я убил по запарке. Все говорят, что я злодей. Если б я был злодей, то Бог бы меня давно спалил. Он достаточно крут на расправу. Но это был прикол – у этого свинопаса братца Авеля он дары взял, а у меня нет. Ты понимаешь, почему мне тогда было обидно? Он был пастух, пас скотинку. Вся его работа была – курить бамбук и отгонять волков. Стада сами паслись, находили себе прокорм, водичку, сами размножались, сами приплод выкармливали. То есть работка непыльная. У меня же была пахота – в прямом смысле слова. Я распахивал целину, вручную, тракторов не было. Сеял, отгонял птиц, потом поливал, окучивал, раком стоял в огороде, сорняки дёргал, деревья обрезал, гусениц снимал, короче, упахивался так, что разогнуться не мог, утром встать не мог, всё болело. И вот, приношу я урожай, в дар нашему дорогому Создателю, который нас выпер из рая и проклял ещё за то, что мать моя, дурочка, Царство ей Небесное, поддалось на какую-то дешёвую разводку какого-то там залётного фраера, мелкого афериста. А братец мой Авель вылез из своей палатки, где валялся целыми днями, играл на дудке и балду гонял, поймал пару ягнят из стада, глотки им перерезал и тоже принёс Начальнику. Так Босс наш дорогой его презенты и подношения принимает, ради которых он палец о палец не ударил, а мои, ради которых я упахивался до обморока, не взял. Обидно, но ладно. И тут меня брат младший начинает дразнить и подкалывать: ну что, кто из нас умный? И что стоят твои труды, ты с ними никому на фиг не нужен, даже Бог от тебя и твоих сорняков отвернулся! Почему сорняки? Это были селекционные овощи, я их скрещивал – я пчелу приклеил к палочке и ею перекрёстно опылял сорта, чтоб получились гибриды! Тогда ещё на это запрета не было, я старался изо всех сил, я работал, сам ставил опыты, меня ж некому было научить, кроме нас никого на Земле больше не было. Я хотел угодить. Не угодил, ладно. Старался бы потом ещё лучше. Но Авель-то зачем отстебал меня, когда я был в расстроенных чувствах? А руки у меня грязные были, не хотел дать ему подзатыльник, чтоб испачкать. Взял, что под рукой было, и треснул ему. И, видно, не рассчитал. Попал куда-то в висок. Он брык – и копыта отбросил. Понимаешь, я к такому раскладу не был готов. В принципе, я уже внутри успокоился – ну, не взял Бог мой дар, и ладно, проживём как-нибудь, и потом, может, возьмёт у меня тоже. Хотя не взял бы даже никогда – и что? Что в моей жизни должно было поменяться. А тут ситуация – меня дразнили, унижали, по поводу, от меня не зависящему. Я, конечно, виноват, но и меня можно понять. Нервы. Я как увидел, что он не дышит, обомлел. Я ж его сам растил, сам с ним играл, обожал его. Может, Авелю было обидно, что отец со мной больше возился, потому что я старший, первенец? Зачем он так со мной злобно? Не по-братски. Короче, тут Господь Бог собственной персоной: “Где твой брат Авель?” Я, честно говоря, был в раздрае и струхнул. Говорю типа мне почём знать, я его стеречь не обязан. Типо он уже большой мальчик, творит что хочет. Кого я хотел развести? Всезнающего Бога? Молодой был, дурачок. Тут мне Босс говорит, что кровь Авеля взывает из земли, и всё такое, и проклял меня, и погнал нечистым веником с глаз долой. Я же говорю: я не со зла, он под руку горячую подвернулся, я сам не рад и всё такое. Бог видит, что я не особо брехал, и приговорил меня тогда к вечной жизни. Уж не знаю, что лучше – вечно жить или навсегда сдохнуть.

Потому что когда долго живёшь и видишь, что это за мир, не знаешь, хорошо ли вообще, что на свет родился. Тут с этим хорошо вообще сложно. Что такое хорошо и что такое плохо. Моя мамаша, пока плодов с Древа познания добра и зла не поела, лютовала в Эдемском саду как могла. Всем бабочкам крылья поотрывала, птичьи гнёзда поразоряла, из пушистых зверьков делала себе мочалки, за хвосты живность ловила, раскручивала и на деревья закидывала. То ли развлекалась, то ли подумала, что так будет лучше. А папаша вообще доверчивый был, как хомячок. Светлая душа, бесхитростная. Тоже перепугался, когда их Господь за жабры прихватил, что они там погуляли по буфету. И нет бы ему сказать: прости, папа, моя вина, развели меня и тётку мою как лохов, неумышленно мы тебя ослушались, как он стал себя выгораживать и мать подставлять: это какой-то чертила залётный мою дуру соблазнил, которую Ты ж мне сам дал, и она сожрала, чего нельзя, и мне дала, то есть меня в грех ввергла. По прошествии лет я понимаю, почему Бог осерчал!”

Тут я, Август, вставил свои три копейки: “Я тебя понимаю. Ты знаешь, Господь Бог, наверно, велик и могуч как никто, но, похоже, Он тоже учится на своих ошибках. Он ведь ошибается и раскаивается, Он же поэтому решил всех утопить, чтоб начать заново. Он ещё не умел обращаться с людьми со свободной волей. Моя мамаша, когда я был совсем мелким, спрашивала меня зверским голосом и выпучивая глаза: “Кто наставил закорючек в новую тетрадь?” Господи, я так пугался её. Она – здоровая тридцатитрёхлетняя бабища, а я семилетний тощенький перепуганный еврейский малыш. Мне не хотелось брать вину на себя, я выкручивался как мог. Она понимала, что я вру, и лупила меня. От этого я боялся ещё больше и изворачивался ещё сильнее и изобретательнее. А она думала, что я – мелкая лживая и изворотливая тварь, и в ход шёл ремень. Ну и невзлюбил я родную маму с тех пор. А суть вопроса стоила две копейки – столько стоила школьная тетрадка в начале 1970-х годов. Она, врач-гинеколог, в своём абортарии гребла кучу денег, могла тыщу тетрадей купить, и калялкал бы я там малякал на здоровье. А в результате её молодецкой глупости теперь, спустя пятьдесят лет, имеем, что я её не люблю, и не любил никогда, хотя и забочусь о ней, а она потихоньку мозги теряет. И она понимает сложность положения: почему, спрашивает, ты меня совсем не любишь? А я тогда спрашиваю: а ты помнишь, как ты меня самозабвенно лупила, когда я был маленький и тихий малыш, такой нежный хрупкий мальчишечка, который всех жалел и обо всех заботился? А она мне: ну, тогда все детей били, так принято было, а я очень много работала, чтоб обеспечить тебя. С её стороны никакого раскаяния. Ну, с моей встречно никакой любви. Только забочусь о ней, потому что не выбила до конца из меня родная мать и русская жизнь до конца жалость и сострадание. Я думаю: из приличной семьи тётя, врач, кандидат наук, музыкант, еврейская среда неагрессивная вокруг, книги редкие, энциклопедии, светская жизнь, дипломаты, учёные, высокопоставленные работники, сами мы особы, приближенные к семье генсека, и её никогда никто в семье пальцем не тронул, только пыль с неё сдували, откуда эта заводная жестокость, самовзинчивание, и потеря человеческого облика, что из-за двухкопеечной тетради истязала меня?”

Тут заговорил Иуда. Вот что он сказал.

“Я один, кто родом из Иудеи. Все остальные дядьки, кто пошёл за парнем, которого вы называете Иисусом Христом, из Галилеи. Я же из колена Иудина, как и сам Христос. По крайней мере, его биологический или названный папаша, Иосиф, из наших, родня моя. Соответственно, Иисус мне как бы тоже был родня. Такая же, как ему был Иоанн Креститель. Наш тогдашний мир был очень узкий, все друг друга знают. И сейчас Израиль как деревня, а тогда вообще как село. Ну и Храм наш в центре всего. Сказать по правде, про непорочное зачатие нам ничего не известно было, мы свечку не держали. Маша была молодая девчушка, лапушка такая, а Иосиф был уже мужик. Очень хороший человек. Про то, что она забеременела якобы не от него, это всё на совести тех, кто писал Евангелия. Иоанн наш, Ванюшка, который написал своё Евангелие, про это ничего не упоминает. Ты пойми, Август, какое было время: пророки замолчали на четыреста лет, как будто последнее пророчество было бы на Руси во времена Ивана Грозного. А мы все ждём, да ещё под фашистской оккупацией. С нашей точки зрения, эти римляне и греки – грязные животные со всей своей культурой, один разврат, пьянство и жестокость. Культура у них – стыд и срам, всё построено на похотях – плотских и духовных. И на пустых умствованиях – если Сократа научили уму-разуму евреи, то его последователей, Платона и Аристотеля, свои же софисты совсем запутали. Иисус у них научился передёргивать, у бродячих софистов.”

Где ж Иисус передёргивает? – спросил я, Август.

“Ты помнишь, пристали к нему наши хасиды, дескать, позволительно ли платить подати кесарю? Иисус им говорит: покажите мне динарий. Чьё изображение на нём? Кесаря? Так давайте кесарю кесарево, а Богу божье. Вот тут он гениально передёргивая, не отвечая по существу. Они его спрашивают – не грех ли кормить сатану, то есть римскую власть. Как там дословно у Матфея: “покажите Мне монету, которою платится подать. Они принесли Ему динарий. И говорит им: чье это изображение и надпись?” Ты подумай, какая разница, что написано и нарисовано на монете, дедушка Ленин или Франклин? Тебя не об этом спрашивают, не прикидывайся ветошью, и не умничай. Его мудрецы за это невзлюбили. Он передёргивал, а они не могли его поймать, у них под другое мозги заточены были. Или с этой бабой, которую поймали на измене мужу. По закону, её должны были побить камнями. Жестоко. Но это Моисеев закон. Иисус им говорит: “Кто из вас без греха, пусть первый бросит в неё камень”. Но ведь это же Он сам установил эти зверские законы, и ещё и сказал нам: я пришёл, чтоб не нарушить, но исполнить закон. И все мы сбивались с толку. Особенно простые ребята. Сначала он начал путаться со шлюхами и бандюками, бухал с ними, сидел, лясы точил. Ему говорят: что ты якшаешься со всяким отребьем, тебе что, приличных людей мало? А он на это: не здоровые нуждаются во враче, но больные. И нам не очень заходил, тем, кто грамотные и толковые. Вот он и начал вокруг себя собирать рыбаков и коллекторов, сборщиков долгов, людей, живущих бедно, тяжело, кто зависит от удачи, а не от квалификации. Да, какие-то люди у него выздоравливали, так таких целителей вокруг было пруд пруди. И опять, откуда всем это в основном известно? С чужих слов? Лично я знаю, что Он не работал, только жил тем, что богатые тётки, тоже доверчивые морковки, ему накидают. В Евангелиях написали, что я был вор? Да чем же я обогатился, пока при нём болтался? На что мне было тратить деньги? Дом у меня и так был, автомобилей не было, что и зачем я мог у него украсть?

Знаешь, со временем я пришёл к выводу, что Бог – достаточно тяжёлая Сущность. Посмотри, что Он сделал с Иовом. А именно это самая первая книга их всей Библии, что была написано. Про родителей Каина написали уже потом, опять-таки, с чьих это слов записано верно? Так вот, оказалось, что всё, что проделано было с Иовом – это шутка. А поступили с ним так, как будто его уголовники-сокамерники проиграли в карты. Ради хохмы, спора с каким-то там падшим херувимом, у приличного, порядочного, почтенного пожилого человека убили всех детей, лишили всего имущества, а его самого заразили всеми болезнями – и чесоткой, и сифилисом, и волчанкой, и экземой, и мокрыми какими-то язвами покрыли. И вот он сидит, несчастный старик, попал под зверскую раздачу ни за что, и пытается понять – за что милостивый и любимый Господь одарил его такими благословениями, что в одночасье из почтенного уважаемого состоятельного отца семейства превратился в презренного нищего шелудивого пса? И вот он страдает, но у Господа хватает хуцпы заявиться лично и его ещё отчморить, дескать, ты никто и звать тебя никак, чтоб тут бухтеть и бурчать, и вообще где ты был, когда я полагал основание земли? Это, дорогой Август, лишь бледная тень того, что с тобо проделывала твоя мамаша. Иов был уже человек поживший, исстрадавшийся, отчаявшийся, ему бы смерть была в радость, но он, парень крепкий, нашёл в себе мужество подобаться с Господом Богом, и он в конце концов поладили, и Иову всё вернули с бонусами, и вообще, с Первым апреля, дорогой товарищ, эта была смешная шутка юмора.

Иисус же тоже был своеобразной персоной. Для миллиардов людей это уже миф, а для меня живое воспоминание. Ты помнишь тётку из Евангелий, которая к нему сзади подкралась и схватилась за цицит, за края одежды, как написано? Так вот, она всех задолбала, из неё текло постоянно, вагинальное кровотечение. Где сядет – там пятно, натекло. И воняло сильно. Может, что-то тяжкое было, так гинекологии толком не было, одни шарлатаны. И она решилась фактически на самоубийство – если б мужик любой поднял шум, что его за святое схватила менструирующая баба, её б тут же побили камнями, она ж нечистая, и тут вдруг мацает чистое. Но Иисус, отдадим ему должное, пожалел тётку. Но исцелил её не Он, а сила, которая вышла из Него.

У меня сложилось впечатление, что Он сильно маялся на земле. Уже Сам был не рад, что родился в теле человека. Его ж, на самом деле, никто не слушал, от Него требовалось лишь всех лечить, и подкидывать баблишко по мере необходимости. Поскольку Он говорил притчами, то любой мог вложить туда понятный ему смысл. Блаженны алчущие, ибо они насытятся… Алчущие чего? Духа? Здоровья? Денег? Славы? И с чего они будут насыщаться вожделенным? Трудами своими? Или кто-то придёт и даст? Кто именно? Скажите нам адреса, пароли, и явки, куда можно прийти за обещанным! А нету адресов и явок, одни пароли – Господи, помилуй, Господи, подай! Но получишь всё не здесь, а на Небе, на котором никто никогда не бывал, и получишь от Бога, которого никто никогда не видел.

Иисус начал уже утомлять всех, и Сам мучался. Народ – как неверная девица, непостоянен. Сегодня мы любим Иоанна Крестителя, завтра Иисуса, послезавтра Павла, и так далее. И Сам мучался. И говорит мне: понимаешь, надо исполнить Божий план. Покончить с собой я не могу, не имею права. Но должна быть принесена искупительная жертва за всё человечество. Ты ж знаешь закон, установленный Богом – плата за грех есть смерть. Если умертвить невинного, кто не совершил ни одного греха, то Богу придётся его воскресить, технически это несложно – ты ж видел, как я воскресил разлагающегося уже Лазаря, тот четыре дня валялся на пятидесятиградусной жаре. И ничего, как новенький. Но Я Сам Себя воскресить не могу, Папаша может. Он для этого выпустит Духа Святого из Храма, оттуда, из Скинии. Дух Святой тогда всегда будет обитать с вами, и наш божественный договор с человечеством обновится и перезапустится. И тебе, друг мой Иуда, я не могу ничего приказывать, то самый смышлённый из всех, ты должен что-то придумать, чтоб Я, Отец и Дух могли осуществить план. Если Я тебе скажу, что делать, оно будет недействительным”.

Однако, – заметил Каин. – Какой же огород нагородил наш Творец. А с моего огорода дары не брал. Теперь ясно, что свой окучивал. Ха-ха. Шутка.

“Так вот, – продолжил Иуда, – Иисус должен был выступить как козёл отпущения, на которого ранее первосвященник возлагал все народные грехи оптом, прогонял в пустыню, и там этот козёл погибал, а грехи с него куда-то девались, нам это неизвестно. И был другой случай, когда евреев, сбежавших из Египта, в пустыне кусали змеи ядовитые, и тогда Бог сказал Моисею сделать муляж змея из меди, и поднять его над лагерем на шесте, чтоб видно было издалека. И вот тогда любой, кого цапнула змея, мог издалека просто посмотреть на медного змея, и это было как сыворотка – человек исцелялся просто от глазения на медного змея. Вот таким и козлом, и змеем Иисус должен был стать для евреев прежде всего, но вышло так, что полусумасшедший хасид Павел распространил эту тему по всему тогдашнему цивилизованному миру. Сам-то Павел Иисуса никогда не видел и особо им не интересовался, с Петром, нашей деревенщиной, он потом разругался вдрызг, и никого из апостолов не праздновал, они для него были неграмотным хамьём, а он типа доктор иудейских наук, профессор, член иностранных академий.

Короче, придумал я как обставить дело, чтоб всё выглядело правдоподобно. Он знакомых я узнал, что хасиды хотят избавиться от этого бродячего ребе. Но не знают, как это дело обставить. Самое лучшее – подставить того под римские винты, дескать, он подбивал граждан к государственному перевороту на несанкционированных митингах и дискредитировал римскую власть в лице цезаря, сената, правоохранительных органов и армии. Тут он точно лёгким испугом, штрафом, побоями и условным сроком не отделалася бы. Вопрос был в том, что они были все трусливые, книжные черви, и наябедничать в прокуратуру Понтию Пилату могли бы, но не решались никак. Тогда я пошёл и сказал им: давайте я вам его сдам, вы мне денег дадите. Они обрадовались: надо же, вот есть инициативник, давайте Пилату скажем, что народ не хочет этого Иисуса, он тянет на любимого вождя и учителя Тиберия. Побежали. Доложили. Пилат не хотел ввязываться в это гнилое дело. Он нас, евреев, презирал, за людей не считал. Они стали его шантажировать, вошли в раж, раздухарились – если не примешь Иисуса и не закроешь в крытке, настучим в Рим о твоём служебном несоответствии, останешься без пенсии в Риме и без взяток на местах. Пилат нехотя согласился. Договорились, что я им его сдам в Гефсиманском саду. Потом была тайная вечеря, где Иисус понёс святотатство, дескать, вот, пейте кровь мою, что для иудея чудовищно, но наши рыбаки схвали и тело, и кровью накидались. Иисус понял, что я всё придумал и всё устроил, и сказал мне: что задумал, делай скорей. Потому что надоело уже всё. Потом Он пошёл помолиться, потому что тоже страшно было, и не особо хотелось подыхать, а Его ученики в хлам пьяные дрыхли. Потом я привёл хасидов и гвардейцев, показал поцелуем им Иисуса, тому ласты завернули и отвезли в кутузку. На допросах Он дерзил своим поведением, Пилат был душка и не хотел его смерти, на кой ляд ему ещё юродивых казнить. Он тогда велел охране ввалить Иисусу трендюлей и выкинуть вон. Трендюлей ввалили таких зверских, что даже живодёрам поплохело. Пилат говорит: вы что натворили? А легионеры пьяные, им по фигу. А тут пришли опять эти и говорят: надо его казнить? Пилат говорит: за что, с него и так достаточно. А те говорят: отдай нам душегуба Варавву, а этого дятла распни. А не то будет у тебя выговор по служебной линии, мы ещё и беспорядки устроим. Пилат говорит: чтоб вам, черти, на том свете и на этом свете это бесчинство, а я умываю руки. Дальше все понятно: Иисуса прибили к кресту, намучался Он за сутки, но Ему быстренько ножки перебили, чтоб Он на них опираться не мог, привставать, чтоб вздохнуть, и скорее задохнулся под собственным весом. Потом ткнули Его копьём в лёгкое, оотуда пошла вода и сукровица, Он уже помре. Завеса в этот момент в Храме разорвалась, а там семь слоёв буйволиной кожи, и Дух Божий вышел в мир. Дальше всё так и было, пришёл чувак, тело забрал, через три дня оно исчезло, остались одни обмотки.

Лично я горько сожалел, что в это дело ввязался. Бабло я этим чертям вернул, оно мне на фиг не сдалось, я ж не из-за денег всё это делал. Я очень переживал, что на меня теперь в веках будут гнать, что я гнида и предатель, и это было очень мне прискорбно. Пошёл я и решил удавиться. Потому что как с этим жить, все ж считают, что я погубил не только Бога, но и просто хорошего человека, ни за что. Сделал я такой грех, нашёл вонючую верёвку, залез, спрыгнул. Стал задыхаться. Душа моя отлетела и через какой-то дымоход навстречу свету. Оба – а там Иисус меня встречает, и говорит: ты что творишь, брат мой? А ну, назад, тебе ещё жить и жить, и жить будешь долго, пока Я не призову, а пока рассказывать избранным Моим, как было дело на самом деле. И полетел я обратно быстро, и прихожу в себя, а уже на земле, шея болит, обгадился ещё, а вовсе не кишки из меня выпали, как написали потом недоброжелатели. У меня ящик с большими деньгами был, что давали Иисусу, Он мне его передал. Ну, соответственно, внешность я поменял, сел на корабль и уплыл в Африку, там никому я не был известен, начал жить, бизнес потихоньку пошёл, я стариться я не старился. Потом как-то нас жизнь с Каином свела, есть ещё бессмертные по разным причинам, но мы ж не светимся нигде, иначе упекут так плотно, что не выбраться никогда. Да и не нужна нам публичность. Вот ты, Август, напишешь про нас, и ладно. Надеюсь, тебе интересно с нами было. А чтоб ты не парился, вот тебе на память. Бывай, брат, мы не хотим смотреть, как ты состаришься и умрёшь, нам до сих пор неприятно, что столько поколений пережили. Мы скоро улетаем из России. Мы долго здесь прожили, Куда – не скажем, обрубаем концы, пойми нас правильно!”

Они встали, тарелка с морепродуктами за двадцать с лишним тысяч рублей, вино, коньяк, всё осталось нетронутым. Иуда что-то положил мне под салфетку, онижестом показали, чтоб я сидел, и вышли через железные ворота на Поварскую улицу. Потом мимо проехал черный Роллс-Ройс с тонированными стеклами. Номеров я не видел.

Я поднял салфетку. Под ней лежал золотой динарий с изображением кесаря.

Послесловие. Писать на диктофон они мне не дали, чтоб потом, в случае чего, нельзя было распознать по голосу. К приборам они не прикасались. Воду не пили. Я уж хотел стырить стаканы на отпечатки, но не было. Остался от них только динарий. У меня денег не было совсем, я голодал, потому что в редакции ничего не платили, у меня были долги, и динарий я продал…

А как эта история помогла бы нам всем жить, я даже и не знаю. Верить в Бога, не верить в Бога, это личный выбор каждого. Ясное дело, что в газете это печать бы не стали, поэтому делюсь с теми, кого Бог пошлёт.