Read the book: «Путь в никуда»
Глава 1. Не оглядывайся
Автобус высадил Марка у покосившейся остановки и уехал, не дожидаясь, пока он выйдет на дорогу. Водитель даже не обернулся — просто сложил руки и повёз пустую машину обратно, к посёлку Покровское, к жизни, к электричеству и людям. Захлопнулась дверь. Стало очень тихо.
Марк постоял, привыкая к тишине. Тихо — это неточное слово. Тишина бывает разная. В городе она гудит, дышит, шуршит за окнами. Здесь она стояла, как вода в бочке: со всех сторон, ровная, без единого звука. Он прислушался и не услышал ни птиц, ни собаки, ни трактора за холмом. Только трава шевелилась у дороги — сама, без ветра.
— Ладно, — сказал он вслух, просто чтобы услышать хоть что-нибудь живое. Собственный голос показался чужим.
Он шёл по дороге, ведущей вниз, к посёлку, километра два. Посёлок назывался Вязовая Гать, и мама, узнав, что он согласился помочь тёте Валеной с домом на лето, удивилась: «А он ещё существует?» Теперь Марк понимал, почему она так спросила. Дома стояли по обеим сторонам улицы — серые, безлюдные, с заколоченными окнами. Заборы покосились во все стороны сразу, будто ветер раз за разом пытался их унести, а они держались назло. Трава росла по колено, и только на одной улице её кто-то недавно косил — сочно, зелёно, чёрной полосой ложились срезы. Одна-единственная ухоженная изба, крайняя, с новым шифером на крыше, напротив которой висел скворечник. В скворечнике сидела птица. Марк прошёл мимо — и птица не улетела. Он обернулся. Она сидела так же, глядя на него.
— Что за посёлок-то такой, — пробормотал он.
Воздух пах прелой листвой и чем-то ещё, слабым, далёким. Как будто где-то в земле что-то гнило. Марк шёл и считал дома — так считают шаги, когда становится жутко. Двенадцать. Пятнадцать. Два окна в одном доме смотрели на него пустыми рамами, в третьем внутри сидел человек — Марк даже присвистнул: живой! — но человек не шевельнулся, и Марк решил, что это манекен. Хотя зачем манекен у окна в брошенном доме — вопрос оставался открытым, и Марк поспешил его оставить.
Тётин дом стоял в конце улицы, последним, спиной к лесу. Бревенчатый, тёмный, но с окнами, в которых отражалось небо, — уже по этому отражению было видно: дом живой. И на двери — записка. Кривыми, прыгающими буквами, будто рука, что её писала, дрожала или спешила:
«Не оглядывайся, когда войдёшь».
Марк перечитал. Потом ещё раз. Потом посмотрел по сторонам: пустая улица, серые дома, трава. Он хмыкнул — а что ещё делать? — толкнул дверь. Дверь отошла со вздохом, в сенях пахло сухой полынью и молоком.
— Тётя Валя? — окликнул он.
— Иди сюда, милый, я на кухне, — отозвался ровный, знакомый по телефону голос.
И вот тут Марку стало не по себе. Потому что он вспомнил записку и — сам не заметив как — оглянулся.
В проёме двери за его спиной стояла старуха.
Она не появилась — она просто была, как будто всегда там стояла. Маленькая, сухая, в тёмном платке, из-под которого виднелось старое, похожее на сморщенное яблоко лицо. Глаза у неё были светлые — не серые и не голубые, а именно светлые, до белизны, как у слепой. Она смотрела на него, и Марк смотрел на неё, и никто из них не двигался.
— Ты кто?.. — начал Марк.
— Не отвечай ей, — сказал сзади тётин голос, и тётя Валя взяла его за плечо — твёрдо, как берут за плечо не для того, чтобы успокоить, а чтобы оттащить. — Иди на кухню, Марк. Иди.
Марк пошёл. На кухне пахло пирогами и дымом, горела лампа, хотя было ещё не темно. Тётя Валя — крепкая женщина лет шестидесяти, в переднике, с седой косой — поставила перед ним кружку молока и села напротив. Смотрела на него серьёзно.
— Когда ты вошёл, — сказала она медленно, как учат стих, — что я тебе просила?
— Не оглядываться, — сказал Марк. — Но я же не знал, что она там стоит. Я просто повернулся…
— Не оглядывайся, когда войдёшь, — повторила тётя Валя и подалась вперёд. — Понимаешь? Не тогда, когда вошёл. Никогда. В этом доме. В этом посёлке. Никогда не оглядывайся на неё, если она тебе почудилась. Она не приходит. Она стоит. И если ты оглянешься второй раз — она уже не будет стоять.
Марк хотел засмеяться. Он смотрел на тётю Валю — простую, крепкую, с мукой на пальцах — и не смеялся. Молоко в кружке было холодное и очень вкусное, но пить он не мог: горло сжалось.
— Тётя Валя, — сказал он наконец, — это чья-то шутка, да? Мама вас с папой подговорили?
— Умойся и ляг, — сказала тётя Валя. — На чердаке спишь. Окно там одно, и оно на восток — утро увидишь первым. Это хорошая примета, если первое, что ты увидишь за день, — утро.
— А если я увидел сегодня…
— Ты ещё не спал, — отрезала тётя Валя. — Значит, твой день ещё не начинался. Постарайся, чтобы началом его было утро. А не то, что стоит за дверью.
На чердак вела узкая лесенка. Марк поднялся, лёг на продавленную перину под старым, застиранным до белизны одеялом и долго смотрел в потолочную балку. Дом скрипел — как скрипят все старые дома, деревянно и мягко, и в этих скрипах было что-то почти ласковое. Марк постепенно успокаивался. Записка. Тётя с её фокусами. Старуха, которая просто стояла в сенях — старая, кривая, наверное, глухая тётка, каких в любом посёлке одна-две найдётся. Мамины подружки и проделка для приезжего городiya. Ну конечно. Всё логично. Он усмехнулся в темноту, повернулся на бок — и уже засыпая, сквозь сон, услышал, как внизу, на кухне, тётя Валя тихо, беззвучно, но очень отчётливо шепчет над чем-то. Слова не разобрать. Тон понятен. Так шепчут не молитву и не заговор для себя.
Так шепчут, когда просят кого-то, кого боятся.
Марк уснул. А за окном, на восток, ещё долго стояла тёмная сторона ночи — и в этой тёмной стороне, у леса, на меже, горел маленький огонёк. Стоял и не мигал.
The free sample has ended.