Read the book: «Медведь и журавль»

1 Каэдэ

Люди — это замок, люди — это

стена, люди — это ров.

Сострадание — твой союзник,

а вражда — твой злейший враг.

Такеда Сингэн

Свежий лесной воздух наполнял лёгкие. Здесь, среди кипарисов и кедров, я чувствую себя свободнее. Никаких клановых устоев, традиций и чужих ожиданий. Здесь я могу расслабиться и вдохнуть полной грудью свободу, которая скоро перестанет быть мне доступна хотя бы на час-другой. Завтра обряд совершеннолетия — моги. Я буду считаться взрослой и скоро выйду замуж. Только вот кто мой будущий жених, я не знаю. Да и не хочу знать. Став женщиной, я смогу лишь грезить о вылазках в лесную чащу, о купании в горном ручье. Может быть, мой супруг вообще не из наших мест? Может, он не из моего обожаемого региона Микава? Это ведь только клан Кумадзава может похвастать такими красотами.

Кумадзава — уважаемый клан самураев, проживающий в горных лесах. У нас с детства мужчины и женщины обучаются военному искусству, экономике и прочим скучным вещам, таким как каллиграфия и музыка. Старейшина Тоёмицу постоянно меня ругает. Говорит, мне не хватает смирения, поэтому экономика мне не даётся. Ничего не могу с собой поделать. Сидеть на одном месте ужасно утомительно. Каллиграфия ещё хуже экономики. Здесь меня уже ругают тётя и мама. Но есть то, что у меня получается лучше всего! И, к большой радости, мне это не надоедает. Тренировки с кусаригамой*. Отец один раз смотрел на мою тренировку и пару раз одобрительно кивнул. «Ах, какая радость, если тебе не придётся использовать кусаригаму на человеке!» — восклицала одна из служанок. Только сразу осеклась и замолчала. Конечно, это радость. Самураи часто говорят о войнах, и я бы присоединилась к ним. Защитила бы клан и честь. Защитила бы всех, но, если я умру? Должно быть, семья будет опечалена.

Раздумывая о войне, я продолжала прогулку по лесу. Хотела собрать лекарственные растения и побыть одна. Лекарственные растения — ещё одна моя страсть. Старая служанка Ацуко рассказывала о травах, способных останавливать кровотечение, о ягодах, о ядовитых грибах, что можно использовать в маленькой дозировке от головной боли и от любой другой. Он красный, с такими маленькими белыми хлопьями на шляпке. Когда молодой, то похож на шар! Всегда нахожу это забавным.

Но сейчас я решила не собирать грибы: до вечера ещё полно времени, они совсем испортятся. Раньше сумерек не хочу возвращаться.

Глубоко вздохнув, я продолжила пробираться вглубь леса. Запах сырого мха становился отчётливее. Рядом должен быть овраг. До него ещё пара поваленных деревьев, затем нужно повернуть направо… А вот и деревья. Стволы поросли густым тёмно-зелёным ковром суги-кокэ*.

Присев на ствол дерева, я стала тыкать пальцем в мягкую подушку. Ой, как было бы славно лечь на него и немного вздремнуть. Точно! Нужно попробовать.

Недолго думая, долго думая я разлеглась вдоль дерева, положив руки под голову. Сложенная кусаригама упёрлась в поясницу, довольно неприятно. Прошипев, приподнялась и вытащила из-за пояса оби* оружие и положила на землю. С ней неудобно бродить по лесам просто так, поэтому цепь всегда обматываю вокруг серпа, а лезвие прячу в кожаные ножны, на которых изображён медведь. Иначе лязгающая цепь будет путаться под ногами.

Косодэ слегка пропитала растительная влага. А ствол был таким широким, что у меня и длины рук не хватит его обхватить. А как представлю, каким бы выросло это деревце через много лет, так сразу грустно становится. Но, прижавшись щекой к влажному мху, я забываю о грусти и заливаюсь смехом. Мне даже показалось, что жуки испугались и бросились бежать. Постойте, мне не показалось!

По щеке торопливо перебирал лапками какой-то жук. Я смахнула его, и он упал на зелёную подушку.

— Что же ты, маленький, на такого большого человека полез? Он ведь и убить может! — цокнув языком и отчитав глупого жука, я помогла ему перевернуться на лапки. Он тут же замер, когда мой огромный, в сравнении с ним, палец бесцеремонно коснулся брюшка. Но, встав как должно, сразу спрятался среди стеблей мха. Его спинка была изумрудного цвета, и, не будь я такая внимательная, то обязательно бы потеряла его из виду и похвалила за способности синоби. А так — увы.

Скоро прелестный незнакомец совсем исчез: то ли упал в траву, то ли заполз под кору. Видимо, синоби он всё-таки хороший.

Откинув голову, подняла глаза к небу. Сквозь верхушки деревьев пробивались лучи солнца, они щекотали лицо, словно тёплые пальцы матери. Мимо проплывали облака, птицы щебетали, цикады стрекотали. После обеда они особенно шумные. Шум леса невероятен. Кажется, прислушиваться к голосам птиц, белок и насекомых могу бесконечно. Так и сейчас. Прикрыв глаза, я старалась дышать как можно тише и как можно лучше прислушивалась. Может, наконец услышу незнакомую трель, хотя и знакомые не надоедают.

К большому сожалению, мой желудок отказывался от такого простого наслаждения и тотчас возмутился. Проголодалась. Постучав пальцами по животу, вспомнила о тыкве-горлянке с водой. Всегда брала её с собой на вылазки. Откупорив бутылку, опустошила всё содержимое. Желудок снова начал ворчать, но скоро стих. Вода заглушила эту беспощадную и всепоглощающую пучину.

Только собиралась отправиться на поиски ягод, вдруг раздался стон.

— Гмх… ох… — затем хриплое бормотание. Звуки доносились со стороны оврага. Совсем рядом.

Замерев, снова затихла, хотела удостовериться, что мне не мерещатся эти звуки.

Стон.

Наконец поспешила на звук, попутно готовясь размотать цепь. Всякое может случиться.

Полог леса поглощал каждый мой шаг. Сердце билось так быстро, что я перестала слышать всё остальное. Кровь бурлила в ушах. Было страшно, но ещё больше было любопытно. Чем ближе я подбиралась к оврагу, тем громче становились звуки. Стоны вперемешку с хлюпаньем воды и каким-то шорохом. По звукам это раненый зверь. Хотя зверь не бормочет. Может, там всё-таки человек?

В этом месте всегда было очень сыро и темно. Кроны деревьев закрывали весь свет, а нижние ветви казались страшными чудовищами.

Затаившись за деревом, осторожно выглянула. По ту сторону оврага трава была смята, будто кто-то с кем-то боролся. Опуская взгляд ниже, мне становилось боязно, но решилась. Тут же увидела его.

Юношу с измученным лицом, в белых одеждах, волосы были собраны в небольшой пучок на затылке, а остальные распущены. Правда, сейчас его причёска была испорчена, а белые одежды покрыты грязными зелёными пятнами. Видимо, кубарем покатился в овраг.

— Я вижу тебя! — прикрикнул юноша, махнув рукой. — Иди и помоги мне!

Слегка вздрогнув от приказа, я начала спускаться к нему, но, не пройдя и трёх шагов, нахмурилась. Как он смеет отдавать мне приказы? Ну уж нет. Ловко взобравшись к точке «А», я фыркнула и бросила на него взгляд сверху.

— Ты что? Не слышишь? Я ранен! — очередной приказ. На этот раз он шлёпнул рукой по траве, как капризный ребёнок. Грязь тут же брызнула на него, и он скривил лицо от отвращения. Ситуация, должно быть, очень неприятная.

— Действительно ранен. — Я окинула его взглядом со всем пренебрежением, которое могла испытать к таким нахалам, прежде чем закатить глаза. Хакама* незнакомца была разодрана на левой ноге, там же сочилась кровь. Тяжёлая рана. Ходить он сам навряд ли сможет. — Ну что же… удачи тебе выбраться! — усмехнувшись, развернулась на пятках и собралась уходить. Хотя, конечно же, нет, лишь преподать этому невоспитанному снобу пару уроков, один из которых — уважительное отношение к девушкам. Сделала маленький шаг вперёд, давая возможность осознать своё поведение.

Со стороны незнакомца раздался громкий раздражённый вздох.

— Ты не можешь меня так бросить! — продолжил настаивать на своём. Я могу поклясться, что его лицо исказилось ещё больше. Он был гордецом, это очевидно. Как и я, как бы ни хотелось этого признавать.

— А вот и могу! Видишь? Я уже это сделала!

Теперь я отошла ещё дальше, так что даже не видела его. На пару секунд он даже перестал издавать какие-то звуки. В этот момент моя совесть начинала грызть меня изнутри. Я впервые видела этого парня, но нести ответственность за его жизнь не хотела. Правда, угрызения совести заканчивались как раз тогда, когда он снова начинал ругаться и сам с собой, и со всем окружающим миром. Может, я жестокая, но в такие моменты мне становилось больше смешно, чем грустно.

— Эй, девчонка! — прокричал он, явно думая, что я уже далеко. — Помоги… — сглотнув, добавил, — пожалуйста…

— Сразу бы так, — я быстро скользнула по траве вниз. Сбоку, в метрах десяти, заметила что-то большое и коричневое. Мгновенно распустила лязгающую цепь на кусаригаме и, твёрдо встав на ноги, приготовилась к встрече с хищником. Убежать у меня навряд ли получилось бы, так хоть попыталась бы выжить в схватке.

— Он мёртв, — заверил раненый, и тут я заметила. В стороне лежал медведь, в туше которого торчал вакидзаси*.

Моё лицо помрачнело. Он сражался с медведем и победил, но всё-таки был ранен. Этот вредина был силен и смел. Снова посмотрев на него, я прищурилась. Теперь становилось всё понятно. Его одежды, отличные боевые навыки и нескончаемая гордость. Член клана Цурута.

Заметив мой подозрительный взгляд и оружие в руке, Цурута поднял одну руку.

— Ты спустилась меня добить? Вот так милосердие!

Он явно умел испытывать терпение других. Должно быть, это в крови Цурута.

— Закрой рот, иначе я уйду, — присев на корточки, осмотрела рану. Кровь была повсюду и продолжала течь. Сосредоточившись на ране, я убрала кусок ткани, пропитанный кровью и грязью. Кость была цела, но медведь серьёзно разодрал кожу, мышцы. Такие раны заживают мучительно долго. Если вообще заживают, и самураи не умирают от заражения крови. В этом грязном овраге не трудно довести себя до крайности. Гангрена — дело серьёзное.

Но если сделать всё правильно...

Звук рвущейся ткани пронёсся над низиной. Цурута уставился на меня испуганными глазами и мигом отвернулся, когда я оторвала лоскут ткани от косодэ, задрав верхнюю юбку. Повезло этому парню, что он отвернулся. Иначе я точно не сдержалась бы и ударила его по лбу.

Когда приподняла его ногу, он дёрнулся и, прикусив губы, на мгновение зажмурился. Больно, но он сдержался от оскорблений.

— Дальше будет больнее, — цокнув языком, я принялась завязывать лоскут над раной. Хоть немного остановлю кровь и выиграю время.

— Вот же… можно нежнее? — его дыхание было тяжёлым, голос — уставшим. Даже вызывал сострадание. Но нежнее не получится.

Окинув взглядом овраг, приметила небольшой пятачок с травой-сердечком — докудами*. Как раз она-то и нужна.

Шлёпая по грязи, направилась к траве. Цурута, очухавшись, пытался встать на ноги, но тут же рухнул обратно.

— Постой! Куда же ты? Я не могу ходить!

Опять он принялся за нытьё. Как и говорили в моём клане: «Цурута — нежные особы». Даже удивляет, как этот дурак смог убить такую зверюгу.

— Молчи и не дёргайся! — от приказного тона юноша насупился, но закрыл рот и стал наблюдать за мной. Его взгляд холодил спину. Хорошо, он не в том состоянии, чтобы драться, иначе обязательно бы попытался свернуть мне шею. В этом нет сомнений. Глаза у него подлые, хоть и похожие на небо.

Проведя рукой по белым четырёхлистным цветам, я решила не церемониться. Рана глубокая, поэтому понадобится большое количество трав. Сорвав их пучками, я поспешила обратно. По пути пара стеблей растерялась, но основная часть цела. Заодно сорвала немного ёмоги*.

— Что это? — поинтересовался дурак, приподнимаясь на локтях.

— Лекарство. Разве может быть иначе? — усмехнувшись, сунула часть ёмоги в рот и принялась жевать. Попутно нащупала камни и принялась растирать между ними листья докудами. Запах сырой рыбы тотчас коснулся парня, и он скривил нос.

— Фу, что это так воняет?

— Ну прости, — сплюнув зелёную кашицу в ладони, добавила, — лекарство розами не пахнет. Идиот.

— Что за… — Цурута оскорблённо задрал подбородок. Очередная попытка этого дурака смотреть на меня сверху. Какая ирония. Но всё-таки он в очередной раз проглотил свою гордость. — Ладно, делай уже что должно…

Даже сейчас умудряется упрямиться, ну что за болван.

— Тавакэ*, — глядя ему в глаза, я шлёпнула зелёной кашицей по рваной ране. От неожиданности, боли от удара и действия трав он чуть не взвизгнул. Хотя я была бы не против посмотреть, как стирается его напыщенная физиономия.

— Что за девчонка… — прошипел Цурута, стиснув зубы и бросив недовольный взгляд в мою сторону.

— Сейчас я твоя единственная возможность выжить, тавакэ, — усмехнувшись, я тотчас щёлкнула его по носу. Он весь покраснел, не в силах выдержать подобное унижение. Но, откровенно говоря, я не сдержалась. Не хотела его унизить, но что вышло, то вышло. Этому Цурута будет полезно.

Юноша терпеть не мог находиться в таком уязвимом положении, тем более перед девчонкой. Это было понятно по его лицу.

— Чёртова дикарка, — снова шипел он, сжимая длинными пальцами траву. Грязь уже забилась у него под ногтями вместе с кровью.

— Как ты вообще здесь оказался? Разве вам, дуракам клана Цурута, не известно, что в лесах одним ходить нельзя? — посмотрев на него и вскинув бровь, я снова отправила в рот докудами.

— Не смей так говорить про мой клан, дикарка. И перестань жевать траву! Она отвратительно пахнет!

— Тогда твоя нога сгниёт. Ты уж выбирай, — я пожала плечами и со всем своим актёрским мастерством стала причмокивать, пережёвывая растения. Запах действительно был той ещё проблемой для таких снобов, но эти травы впитывали в себя яд.

— И к тому же ты тоже здесь одна, — верно заметил он.

— Но я — это другое. Я хотя бы лес знаю, а ты вряд ли выходил из своего поместья. Так что чего ты забыл на территории Кумадзава?

От такого вопроса он нахмурился. Может, он шпион? Хотя чего шпиону, да и такому заметному, делать в лесу? Он явно из знатных особ клана. Такие одни никогда не ходят. Старейшины меня за это постоянно отчитывают. Да и на простого любителя погулять он не особо-то и похож. Слишком хорошо одет

— Я гулял с младшим братом и сестрой у границы. На нас напал медведь, и вот я оказался здесь. — Цурута опустил голову. Неужели защищал семью и увел так далеко медведя? Клан Цурута располагается на равнине, вниз по реке. Наши кланы постоянно ведут споры.

Защита семьи… Невольно я кивнула и почувствовала маленькую толику уважения.

— А ты что в лесу делаешь одна? — окинув взглядом мои одежды и волосы, он прищурился. Я уж скорее похожа на одну из служанок, чем на дочь главы клана.

— Собирала травы, — недолго думая, я снова положила кашицу на его рану. Нога чуть дернулась, но ругаться он не стал. Лекарство уменьшало воспаление. Наверное, он всё-таки не сгниет.

Из груди парня раздался тяжёлый гул. Он сглотнул, прикрыв глаза. Явно был обезвожен.

Я постучала по горлянке. Цурута с надеждой уставился на бутылочку, но разочарование мгновенно отразилось на его личике.

— Пуста, нужно добраться до ручья. Никуда не уходи.

— Ха-ха-ха, сейчас же побегу! — безрадостно рассмеявшись, он кивнул на ногу. Я чуть было не шлёпнула себя по лбу, но вместо этого ухмыльнулась и полезла вверх по оврагу.

Ручеёк пробивался не так далеко от оврага, на выступе скалы. Слушая журчанье воды, я всё думала, как меня угораздило оказаться в такой ситуации. Если бы мой клан прознал о помощи одному из Цурута, то немедленно бы наказал меня. А я почему-то не смогла оставить его одного. Может, всё-таки стоило?

Не знаю. Но вина и совесть мучили бы меня постоянно.

Открыв горлянку и присев у ручья, опустила её в воду. Звонкая песнь ручейка была полной противоположностью стонам раненого парня. Вода бежала по камням куда-то вдаль, пока не скрылась под пологом леса. Ручей хоть и маленький, да вот со временем пробил себе путь, сточил камни, размыл землю. Его целеустремленность не может не впечатлять.

Вода набрана, теперь горлянка глухо билась о бедро, когда я наклонилась, чтобы зачерпнуть ладонями прохладной жидкости. Затем, сделав глоток, с рук омыла лицо. Сразу стало легче дышать, свежий ветерок ласкал щеки и играл с волосами, как непоседливый ребенок.

Наконец я собралась возвращаться к Цурута, но со стороны скалы послышался какой-то шорох. Затем стук камней. Кто-то лазал рядом, и мне не очень хотелось в этот раз узнавать, кто это. Потому, подобрав оружие, я рванула к оврагу. Воздух словно обжигал лёгкие, ноги мягко проваливались в травы и мхи.

Я бежала так быстро, что, казалось, побила рекорд местных самураев. А они обычно куда быстрее меня.

Вот, снова скользнув в овраг, встретилась взглядом с Цурута. Мне показалось, что его лицо озарила радость, которую он упрямо пытался скрыть. Тем не менее, я, запыхавшись, подошла ближе и подала ему бутылку.

— Ты бежала? — настороженно поинтересовался юноша, беря горлянку. Его пальцы на секунду коснулись моих, но я одернула руку и стала смахивать со лба пот. Хотела воспитанно ему ответить, но в следующий момент передумала. — Торопилась ко мне?

— Вот ещё, — раздражённо закатила глаза и упёрлась руками в колени.

Фух.

Ни медведя позади, ни других зверей. К счастью, погони не было.

Цурута прильнул к горлянке и стал жадно глотать воду. Я даже удивилась, как он не подавился!

— Тебя, наверное, ищут?

— Не знаю… — он опустил глаза на израненную ногу. Должно быть, думал, как ему добраться до дома, ждать ли подмоги? Но если они сюда придут в поисках, то об этом обязательно узнает Кумадзава. Тогда это будет считаться вторжением, а это — лишь бросить огонь в сухое подлесье. Недалеко и до пожара. Здесь и я сникла.

Сев на подъёме оврага и глубоко вздохнув, я провела рукой по шее. Ситуация складывалась неприятная, и, как бы сильно я ни хотела проверить свои боевые навыки, прямого столкновения между кланами хотелось бы избежать. Уверена, что и этот тавакэ тоже бы этого хотел.

Вот же. Не мог бежать с медведем в другую сторону? Или разобраться с ним до того, как пересёк свою бамбуковую рощу? И чего вообще высунулась? Сейчас бы гуляла, собирала травы, ягоды. Я ведь так и не поела. Как я могла забыть?

Цурута замолчал. Больше не дерзил, лишь изредка поглядывал на меня и, как рыба, закрывал рот.

— Вставай, — резко приказала я. — Я помогу тебе вернуться домой.

У юноши брови подпрыгнули от удивления.

— Поможешь?

— Да, сам ты навряд ли дойдешь. А твои товарищи едва ли смогут тебя здесь найти, в наших-то лесах. Мне хотелось бы с какой-то стороны бросить его, но, с другой, если это позволит избежать очередного столкновения кланов, то так тому и быть.

Голубоглазый принялся неуклюже подниматься. Я же в этот момент сложила кусаригаму и спрятала за пояс, за спину. Этот болван едва ли мог добраться самостоятельно. Боль в ноге была очевидна. Он прикусывал губы, напрягал челюсти, стараясь не посрамить себя.

— Держись за меня, — подскочив по грязи, я встала рядом. Он оказался выше меня, гораздо выше. Не повезло, теперь он действительно будет смотреть на меня свысока. Я старалась особо не смотреть на него, но краем глаза все же видела, как неохотно он забрасывает руку на шею.

Для него полагаться на кого-то, кого он назвал «дикаркой», должно быть очень тяжело. Но за неимением лучшего.

Церемониться с ним и быть нежной и ласковой я не собиралась. Моя цель — не допустить войны. Здесь не место прелюдиям. Поэтому я дернула его за руку, чтобы он уже опёрся на меня и не думал о гордости, затем второй рукой подхватила за спину. В ином случае, возможно, я была бы смущена, а если бы он меня так дёрнул, то обязательно бы щёлкнула его по макушке.

Цурута напрягся и покраснел, глаза расширились от явного недоумения.

— Дикарка, — пробубнил он себе под нос, но не оттолкнул.

Мы продвигались по оврагу на юг. Я иногда бродила до границы. Там с каждым шагом кедровый лес плавно переходил в смешанный и в бамбуковый. Но до подобной границы двигаться с ранением тяжело, не говоря уже о том, чтобы дойти до самого поместья.

Скоро молчание стало неловким. Мое дыхание сбивалось от веса этого юноши. Он весил, как мне кажется, целую тонну! Упорно отказывался полностью опираться на меня и иногда наступал на больную ногу. Тотчас кривился от боли и сжимал мое плечо, так что там останется синяк.

— Как тебя зовут, дикарка? — скрипя зубами, прервал тишину Цурута. Я ответила не сразу, даже показательно фыркнула и дернула подбородком. У него появляется дурная привычка — называть меня дикаркой. — Не поверю, что ты глухая.

— Ааа, — проныла я, прежде чем посмотрела на него снизу и щёлкнула по лбу. — Прекрати вести себя как полный кретин.

«Ой», — воскликнул тот, потирая лоб. Хотя я била его не сильно, не сильнее того медведя.

— Каэдэ, меня зовут Каэдэ, — чуть поправив хватку, продолжала тянуть его вперёд.

— Ах, Каэдэ, Каэдэ, — повторил он пару раз, словно пробуя мое имя на языке. Как он меня раздражает. — Нет. Мне не нравится это имя.

— Мне это не интересно.

— Как же так? У твоих родителей совершенно нет вкуса к именам, — несмотря на свою боль, он опустил тон до приторно-сладкого. Можно подумать, он что-то понимает. Воображала.

— Вот как? Так похвастайся своим именем.

Он слегка помялся, продолжая прихрамывать. Вот мы добрались до места, где будет проще вылезти из оврага. Я забежала наверх первой, бросив его внизу. Он насупился и стал прикидывать, как бы безболезненно забраться ко мне.

А имя его мне знать не хотелось. К чему оно мне?

Цурута так долго мялся внизу, что пришлось протянуть ему руку. Второй схватилась за растущую рядом лиану. Сотни крохотных шипов вонзились в руку. Жаль, не посмотрела: к сожалению, это оказалась малина.

Тотчас одернула руку и стала тереть ладонь об одежду. Было неприятно, но не больно. Я не пискнула и не заплакала, только прикусила губу. Хотя всё-таки глаза намокли.

— Блохи кусают? — спросил Цурута, стоя на дне оврага со своей глупой ухмылкой на лице. Какой дурак.

— Из-за тебя руку уколола. Сейчас брошу тебя здесь, и будешь ждать следующего медведя!

— Да ладно, ладно… удзэ*. Давай сюда свою руку.

— Только поднимись сюда, и я покажу, кто здесь удзэ, — злясь на избалованного болвана, я натянула рукав на руку и схватилась за лиану. Шипы не так сильно кололи.

Наконец-то Цурута схватил меня за руку. На удивление, его рука оказалась не нежной, как бывает, если ничего не делаешь, а наоборот — слегка шероховатая. Должно быть, много тренировался.

Кряхтя и пыхтя, он стал подниматься ко мне.

— Ну ты и тяжёлый, — бубнила я, пытаясь вытянуть его за собой. Наверное, моя спина и ноги будут ещё неделю болеть. Ноги начинали скользить по сырой почве, и вот, когда он наконец оказался рядом, я поскользнулась. Перед глазами пронеслись верхушки деревьев, облака и солнце. Спиной приземлилась прямо в мох. Головой слегка ударилась о торчащие корни кедра. Вот тогда на мгновение увидела больше чем одно солнце.

Но этим всё не кончилось: я почувствовала тяжесть на своем теле. Цурута не смог устоять на ногах и плюхнулся на меня, выбив из лёгких весь воздух.

Наверное, я умерла. Унизительнее и быть не может.

К счастью, Цурута быстро приподнялся на руках. Я почувствовала облегчение. Он больше не лежит на мне, но он тут же навис надо мной и стал быстро моргать. Его русые волосы спадали мне на шею, щекотали лоб и щеки.

— Эй, ты как? Дикарка, ты живая? — теперь его глаза были испуганными, и он стал шлёпать меня по щекам. Это помогло немного прийти в себя и разозлиться. Как он смел лежать на мне и трогать меня? Забыв о его травме, я резко приподнялась и ударила лбом по подбородку. Он видимо деревянный, потому что боль от удара коснулась и меня.

— А! Дурак! Тавакэ! — ругалась я, потирая ушибленный лоб. Цурута от удара сразу перекатился в сторону, начиная ругаться на меня в ответ.

— Я думал, ты умерла! Дикарка! А ты меня бьешь!

— Ты испытываешь мое терпение! — лоб покраснел от удара, как и его подбородок. Вскочив на ноги и немного пошатываясь, я была полна решимости бросить его здесь. — С меня хватит. Я вообще не должна тебе помогать!

Цурута перестал извиваться и посмотрел на меня так, будто готов схватить за руку. Его грудь быстро поднималась и опускалась.

— Постой! Я не хотел тебя… обидеть… — юноша впервые за этот долгий день виновато опустил взгляд. Его щеки были румяными, а это раскаяние меня подкупило. Всё-таки я привыкла доводить дело до конца. А этот неженка едва ли протянет здесь.

— Но ты не будешь пререкаться! — поставив руки в боки, посмотрела на него сверху вниз. Цурута кивнул. — И перестанешь называть меня дикаркой! — на это условие Цурута надулся, не желая соглашаться. — Тогда я уйду!

После безоговорочного разворота на север я услышала протяжный вздох.

— Хорошо…

Затем в качестве скрепления договора заурчал его живот. Мой же следом оживился. Видимо, водой от этого голодного зверя не отделаться.

— Сначала перекусим…

— Но что? У меня ничего нет… — Цурута похлопал по бокам, сидя на траве. Действительно, с пустыми руками. У него даже своей горлянки и походной сумки нет. Мою воду он выпил залпом. Идти за ней ещё раз времени нет. Задумавшись, я взглянула на руку, где остались шипы от малины, и рассмеялась.

— Мы в лесу! Здесь полно еды! Но тебе-то, изнеженному птенчику, откуда это знать, — закатив глаза, гордой походкой направилась к той злополучной лиане.

Цурута хлопал глазами, сдерживая очередной язвительный комментарий.

— А вот и еда, — пальцем указала на маленькие пурпурные ягодки. Встав на носочки, сорвала горсточку и протянула ему. — Ешь.

Юноша с опаской заглянул в ладонь и, прищурившись, перевел взгляд на меня.

— Ты первая.

— Значит, сама всё съем, — забросив пару ягод в рот, стала качать головой и мычать от удовольствия. — Мм… как вкусно!

Ягоды были сладкие, с небольшой кислинкой и терпким послевкусием. Из-за дождей, проливших день назад, они стали гораздо кислее, нежели в солнечную погоду. Но мне и такие нравятся, особенно с голоду.

Живот парня снова выдвинул протест, и он сдался. Взяв пару ягод, отправил их в рот. Начал осторожно жевать, но скоро лицо озарилось улыбкой.

— Правда вкусно! А ещё есть? — он тут же окинул взглядом лиану. Она оказалась пуста.

— Пойдем, по дороге ещё найдём. — Снова помогла ему подняться. Он уже был менее напряжён и с нетерпением ждал, пока я найду что-нибудь вкусненькое или доберёмся до его дома.

Скоро лес начал редеть. Голод никуда не пропал. Я и сама бы хотела перекусить, поэтому частенько озиралась по сторонам.

— А это можно есть? — Цурута указал пальцем на невысокий стебель с четырьмя листьями и посередине — крупной черной ягодой. Он даже потянулся за ней, но быстро получил шлепок по руке.

— Не трожь… это цукубанэсо*, ядовитое растение.

— Но выглядит аппетитно… — Цурута разочарованно взглянул на ягоду, будто она его оскорбила и предала. Мне даже стало его жаль.

— А вот это можно, идем туда, — я потянула его к одному из кедров, под пологом которого ковром росли маленькие растения с тройчатыми листьями. Цурута вскинул бровь: должно быть, хотел ягоды, а здесь листья какие-то. Глупый.

Оперевшись на ствол дерева, стал ждать, пока я нарву листочки. Собрав небольшой пучок, половину протянула ему.

— Это катабами*. — Жуя листья, я почувствовала ярко-кислый вкус; Цурута тоже почувствовал и тут же скривил лицо.

— Кислятина! — юноша начал плеваться жеваными листьями, за что получил щелчок в лоб.

— А ты чего хотел? Ещё и разбрасывается едой, что за невежда!

— Хватит щёлкать! — возмущаясь, принялся вытирать рот ладонью. Затем начал цокать языком, чувствуя, как его вяжет от этой травы. — Язык вяжет! Эта трава ядовита!

— Что за человек… — глубоко вздохнув, в очередной раз закатила глаза и в этот момент нашла, чем ещё накормить этого воображалу. Хитро ухмыльнувшись, стала смотреть, как достать следующую порцию лесного перекуса.

— Мне не нравится, как ты ухмыляешься! Я же говорил… ты меня отравила!

Пока он кричал, я стала бродить вокруг дерева. Лазать по кедру никакого желания не было. Я и так уже умаялась. Наконец хлопнула в ладоши и при прыжке оказалась рядом с парнем. Забросила его руку себе на шею, а он начал сопротивляться, но, наступив на больную ногу, резко замолчал.

— Постой в сторонке, я ещё одну вкуснятину нашла!

— Конычно, ты одной… уже накормыла видыш… я говорыть не могу… — Цурута высунул язык, демонстрируя, как же ему плохо от трав.

— Не преувеличивай, ещё никто от катабами не умирал! — отмахнувшись, я усмехнулась и оставила его подальше от кедра. Затем достала кусаригаму из-за пояса.

— Ты чего? Всё-таки решила меня убить? — теперь он отшатнулся и спиной припал к соседнему дереву. — Знай, я тебе покоя не дам! Каждый день приходить буду!

— О нет, избавь меня от этой муки! Всё-таки неприлично парню ходить к девушке до брака!

— Что? — он снова весь покраснел и отвернул голову. Хоть замолчал и не обвинял меня в отравлении. Мне кажется, у меня скоро начнет болеть голова. Придется пожевать траву, чтобы избавиться от боли. Что за морока с этим птенчиком.

Разматывая цепи кусаригамы, стала прикидывать расстояние до цели. Цепи гремели, спадая на землю.

Цель — молодая хвоя кедра.

Потихоньку начала раскручивать по кругу серп. Он пронзал ветер, издавая тихий скрип. Ноги на ширине плеч, и — бросок. Серп взмыл в воздух, срезая ветку, которая была чуть выше той, что мне нужна. Возможно, я перехвалила себя, говоря о прекрасных навыках управления кусаригамой.

Ветка упала под дерево, а я, ворча, пошла к ней. И мой провал видел Цурута. Очередное унижение, но ничего. Сделаю вид, что так и планировала. Точно. Как я сразу не догадалась.

Присев на корточки у ветки, стала осматривать её: может, всё-таки окажется на ней хоть что-нибудь полезное. И — о, как же мне повезло! Я даже пискнула от радости.

Шишка! На этой ветке оказалась шишка! Очевидно, я так и задумывала.

Задрав шишку к небу, как нечто драгоценное, я с гордостью повернулась к Цурута. Возле того дерева, где я его оставила, было пусто. Может, его медведь утащил? Он ведь их любимец.

Собрав цепи от кусаригамы и прижав всё к груди, поспешила к точке, где оставила этого дурака. Затем заглянула за дерево и увидела, как он упорно старается ковылять. Далеко он, разумеется, не ушел. Интересно, от кого это?

Тут же посмотрела по сторонам. Хищников не было. Какой всё-таки он странный.

— Эй, — я присоединилась к нему. Признаться честно, смотрела как на дурака. Как только он меня услышал, так снова отшатнулся и упал на больную ногу. На этот раз раздался пронзительный крик.

— Совсем с ума сошла!

Я нахмурилась. Значит, добываю ему еду, а он ещё ругает меня? В ответ я бросила шишку прямо в его лицо; хотела в лоб, но промазала, и он снова завопил.

— Ты решила выбить мне глаз шишкой? Умно, дикарка, очень умно! Ослепить меня перед гибелью!

— Какой ещё гибелью! Если ты будешь в грязи валяться, то тогда понятно!

— Ты хочешь убить меня! — продолжал Цурута. Один глаз, куда я попала шишкой, слезился, и он закрыл его рукой. Его слова на секунду вывели меня из равновесия. Убить его? Да я его только и делаю, что спасаю!

— Так стала бы я тебя с оврага вытаскивать?!

Цурута задумался, не спуская с меня здоровый глаз. В его голове начало что-то шуршать и собираться в кучу. Наверное, понял, что я права, а он дурак. Конечно же, и я замолчала, но наблюдать за его раздумьями невероятно забавно. Он хмурился, дулся и отводил от меня взгляд, затем возвращал, снова хмурился.

— Твоя правда… — Цурута убрал прядь волос за ухо, но всячески отказывался смотреть на меня. Но признания моей правоты достаточно. Думаю, он точно умрёт, если ещё и извинится. Не стану его так мучить.

Сбросив кусаригаму рядом, подошла к нему с пустыми руками и села на корточки. Он проследил за оружием и за мной.

— У меня больше нет оружия, — заверила я, похлопав себя по бокам. Только горлянка стучала по бедру, и ничего больше. Теперь он выдохнул и убрал руку с глаза. Кое-как сдержала усмешку, ведь его глаз заплыл и покраснел. Шишка оказалась роковой. Придётся её за это наказать.

Сев поудобнее и притянув грузик кусаригамы к себе, принялась разбивать шишку, чтобы достать из неё орехи. Чешуйки разлетались в разные стороны.

— У тебя хорошо выходит… — Цурута неловко поправил рукав. Видимо, делать комплименты для него непривычно.

— Бить по шишке? — усмехнувшись, вышилушила несколько орешков и протянула ему. На этот раз он съел их без сомнения и кивнул, наверное, в знак благодарности.

— И шишкой тоже, — он указал на свой заплывший глаз и тоже хихикнул.

Следующий орех съела сама. Он был сладким и маслянистым. Очень жаль, что их, как и ягод, не так много.

Лакомство скоро закончилось. Голод окончательно это не утолило, но немного заглушило.

Дальше путь был спокойным. Я привыкла к его постоянным вздохам, уже даже не раздражалась.

Кедры и кипарисы остались позади. Рельеф менялся. На равнине были совсем иные ощущения. Если в кедровом лесу и за километр не видно, что происходит, то здесь можно глядеть вдаль и без лазанья по скалам. Вот какая граница и территория клана Цурута. Просторная, лёгкая и светлая. Да, солнце здесь деревьями не закрывалось.

— Мицуру…

Я вскинула бровь, не понимая, о чём он говорит.

— Это моё имя…

Значит, этого дурака зовут Мицуру. Невольно я отметила, что имя Мицуру ему очень подходит. Такой же утончённый и мягкий, как и его имя.

Я с интересом разглядывала бескрайний простор, пока мы не попали в небольшую бамбуковую рощу. Стебли бамбука стучали друг о друга от малейшего дуновения ветерка. Стук отлично маскировал наши шаги.

Не успела я сказать, как здесь красиво, как почувствовала чью-то стальную хватку на шее. Затем меня отбросило в сторону. Не успела закрыться руками и ударилась о бамбуковые стебли.

Мицуру чуть не упал, но его подхватил один из синоби в темно-серых одеждах синоби-сёдзоку*. Меня охватила паника. Это синоби клана Цурута.

Мгновенно я попыталась достать кусаригаму и использовать в ближнем бою, но почувствовала леденящее кровь лезвие у самой шеи. Я боялась даже сглотнуть. Пара телохранителей направили на меня сикомидзуэ, что обычно скрывались в бамбуковых посохах.

— Брось оружие, девчонка, — низкий голос старшего синоби, прикрывающего Мицуру, прогремел как гром. Они считают меня угрозой. Я хотела избежать войны, но, видно, только всё испортила.

Крепче сжав оружие, чувствовала себя загнанным зверем. Может, это был их план? Выманить дочь главы клана Кумадзава? Взять в заложницы?

Нет. Живой я не дамся.

Мои глаза бегали из стороны в сторону. Против наученных убивать ниндзя у меня мало шансов.

Простите, Кумадзава. Я действительно безнадёжна.

Лезвие сильнее впилось в кожу. Из-за пореза капелька крови капнула на косодэ. Они не убивали — пока нет. Лишь демонстрировали своё превосходство.

— Исикава, — заговорил предатель. Так и знала, что его нужно было оставить умирать. Я оскалилась, услышав его голос. Синоби взглянул на него. — Она спасла мне жизнь. Оставьте её.

— Господин… — мужчина нахмурился, но всё-таки поднял руку, и остальные ниндзя опустили оружие.

Моё сердце обещало выпрыгнуть из груди. Я даже не понимала, что задержала дыхание.

— Я обязан ей жизнью, — продолжил Мицуру. Сейчас он держал осанку и вёл себя воспитанно и не капризно, а я хотела поскорее вернуться домой или хотя бы на территорию клана. Напряжение и недоверие чувствовались даже после защиты Мицуру.

Он кивнул синоби, и те отступили на пару шагов, скрываясь за бамбуком.

— Ты не останешься? Скоро стемнеет… — Мицуру покраснел, опираясь на бамбук. Какой любезный. Видимо, чувствует вину. Но оставаться у них ни в коем случае нельзя. Даже если на улице стемнеет. Я должна вернуться домой, в семью.

— Мне нужно идти… — только сейчас озираясь по сторонам, я заметила, как трясутся руки, как подводят от страха ноги. Не дожидаясь, пока они передумают и убьют меня, побежала прочь, мимо бамбука.

По спине пробежал холодок. Чувствовала несколько пар глаз. Должно быть, синоби следят за мной. Что если они отправятся в погоню, чтобы закончить начатое?

Я заметно прибавила темп. Мышцы горели, дыхание сбивалось. Не думала об удобстве болтающейся цепи. Просто бежала без остановки. Перепрыгивала поваленные деревья, цепляясь за ветки волосами, сжимала челюсти. Казалось, что это хватают за волосы синоби.

В лесу было совсем темно. Я бежала не задумываясь. Иногда замирала и, затаив дыхание, прислушивалась. Теперь звуки леса сводили меня с ума. Мерещились чьи-то шаги, голоса.

Не помню, как я пересекла овраг. Помню только, как перепугалась мёртвого медведя с вакидзаси в плоти. В панике чуть не ударила его серпом.

Если я добежала до этой точки, то до поместья осталось совсем ничего. Удивительно, что синоби не перерезали мне до сих пор горло!

И вот, задыхаясь от бега, я упала, а подняв глаза, выдохнула с облегчением. Поместье. Наконец-то я дома.

2 Мицуру

Боль в ноге была невыносима. Каждый шаг был для меня испытанием, каждый взгляд Дикарки — ударом по моей гордости. Молюсь на то, чтобы скорее попасть в руки настоящего лекаря.

Я не хотел полагаться на незнакомку, тем более такую дерзкую и не уважающую мой статус и происхождение. Тем не менее выбора не было. Без неё я бы, наверное, и не прошёл столько. К тому времени, как меня бы нашли синоби клана Цурута, я бы умер от потери крови. Возможно, вскоре я умру от гангрены, но это случится позже. А пока я ковыляю до поместья, опираясь на мелкую занозу.

Иногда я слышу, как она ворчит себе под нос что-то о том, какой я тяжёлый. Пару раз называла дураком. Знай я, что за мной идут, никогда бы не потерпел такое. Ох уж это воспитание: шлёпнуть бы её по затылку, чтоб знала своё место.

Наконец хвойные лапы перестали скрывать нас от солнца. Как же я рад выбраться из тени.

Краем глаза посматривая на девчонку, я заметил, как у неё открывался рот. Она смотрела в разные стороны, словно пытаясь запечатлеть виды в уголках своего маленького мозга. Хотя, судя по её смекалке, он не маленький. Надеюсь, она не узнает мои мысли, иначе снова щёлкнет по лбу.

Наблюдая за ней, я старался сильно не облокачиваться — видел, как ей тяжело. И видел то, от чего почувствовал, как сердце начинает быстрее стучать. Дело было в её наивной радости природной красоте.

Наверное, я схожу с ума от боли, и сердце меня не слушает.

Даже гордость брала, что мой клан живёт в таком замечательном месте. Ещё бы, Дикарка кроме своего леса, наверное, ничего не видела.

Вдруг меня озарило. Я ведь даже не представился. Может, она вела себя так неуважительно потому, что не поняла, кто перед ней? Хотя, глядя на меня, сложно не понять.

— Мицуру… — робко проговорил я, неуверенный, что ей это интересно. Хотя, постойте, почему я должен робеть?

Взглянув на её поднятую с укоризной бровь, я понял: она ничего не соображает.

— Это моё имя, — уже твёрже добавил я, а она даже не ответила. Только посмотрела на меня с прищуром. Навряд ли это она так выражала симпатию.

Наконец-то послышался знакомый шум бамбуковой рощи. Дом, родимый дом.

Я чуть прибавил темп. Хотел скорее увидеть брата и сестру: должно быть, они с ума сходят.

Мысленно я погрузился в шёлковые простыни, снял с себя грязное, порванное косодэ. Выслушал нравоучения о глупости, безответственности и, может, даже о незрелости как старшего брата. Но с этим я справлюсь как-нибудь. Всегда справлялся.

Снова заметил светящиеся глаза Дикарки. В этот раз она явно восхищалась бамбуком. Он так интересно рос, что спрятаться в роще не составит большого труда, точно так же, как и потеряться.

Видел, как она хотела что-то сказать, и я даже слегка улыбнулся. Но в следующий момент её, как тряпичную куклу, толкнули в сторону. Потеряв опору, я чуть не упал, но меня за плечи обхватили сильные руки.

Исикава. Преданный синоби клана Цурута. Мастер убийств и допросов. Должно быть, узнав о пропаже наследника, глава клана отправил его на поиски. От Исикавы никто не уходит живым. И сейчас он решительно был настроен против Дикарки. Должно быть, увидел в ней угрозу. Хотя, судя по оружию за спиной, это неудивительно.

Тем не менее, увидев, как её, вредину, но всё же спасительницу, швырнули, я растерялся.

Каэдэ достала оружие, словно отважная воительница. Только не это. Исикава точно убьёт эту дурёху.

Я стиснул зубы, пытаясь совладать со вспышкой паники.

— Брось оружие, девчонка, — твёрдый голос Исикавы не оставлял места сопротивлению. Он управлял многими синоби, был уважаем, страшен.

Сердце сжалось, когда на свету сверкнуло лезвие сикомидзуэ. В тот же момент синоби приложил лезвие к шее девушки.

Горло сковал страх. Зная её всего день, я был уверен: она не опустит оружие и не позволит им просто так её убить. Смерти её я не хочу. Нет. Я должен помочь.

Взгляд пересёкся с Каэдэ. Она напугана, глаза бегают в поисках спасения.

Дыхание перехватило от чувства вины и стыда. Она рисковала ради незнакомого ей человека, который смеялся над ней, язвил, и теперь ей угрожают. А сейчас на её коже выступила кровь.

— Исикава, — я попытался сделать шаг к ней, не спуская глаз. Нога снова дала о себе знать. — Она спасла мне жизнь. Оставьте её.

Исикава взглянул на меня, слегка оторопев, но затем кивнул.

— Господин… — мужчина поднял руку, безмолвно отдавая приказ. Его люди понимали своего командира одним лишь взглядом. И, к счастью, они опустили оружие.

— Я обязан ей жизнью… — с уверенностью заявил я, чтобы все слышали. Никто не должен ей навредить.

Кивнув, я попросил оставить нас наедине. Знаю, свою вину и нерешимость мне не удастся так легко загладить. От этого было тошно. Живот скрутило. Невозможно было думать о чем-либо ещё, кроме её напуганных глаз, недоверия и ещё большего разочарования.

Долг. Я должен отплатить ей за её доброту и заботу, хоть и немного своеобразную.

— Ты не останешься? Скоро стемнеет… — Исикава больше меня не держал, и я опёрся на бамбук. Я чувствовал жар на щеках, смотреть в глаза больше не мог и оттого отвёл взгляд в сторону.

— Мне нужно идти… — дрожащим голосом ответила девушка и бросилась бежать. Я протянул руку, желая её остановить: всё-таки в лесу ночью куда опаснее.

— Исикава! — окликнул я синоби. Они не должны были уйти далеко. Мужчина вышел из-за стеблей бамбука, словно тень. — Сопроводите её, оставаясь в тени.

— Как скажете, — Исикава кивнул и скрылся. Уже через мгновение я увидел, как несколько лазутчиков последовали за Каэдэ.

Я был настолько измотан, что больше не мог о чем-либо думать. Пока мне помогали добраться до поместья, видел, как суетятся слуги, как был отдан приказ найти лекаря.

Каждый встречный смотрел на меня как на какого-то оборванца. Родители будут не в восторге, увидев меня всего испачканного в грязи и крови. Это косодэ уже не спасти, только если сжечь, чтобы и смотреть на него не пришлось. Не вспоминать этот ужасный день.

— Мицуру, Мицуру! — от раздумий меня отвлёк девичий голос. Аои, моя младшая сестра. Нежная, как весенний цветок, и хрупкая, как снежинка. При взгляде на неё моё сердце наполнилось теплотой. Вот ради чего я в это влез. Ради неё и Хаятэ — моего младшего брата. Тот ещё прохвост.

Девочка бросилась мне на шею, как только мы прошли кабукимон — ворота поместья, сделанные из кипариса. Даже при большой любви к ней, я бы хотел сейчас избежать ласк. Моё лицо отобразило мои мысли.

— Ой, прости, тебе, наверное, очень больно! — на её глазах выступили слёзы, а нижняя губа задрожала. Она отпустила меня, и я услышал тяжёлый вздох Исикавы, что вёл меня под руку.

— Ему нужно показаться лекарю.

Аои смахнула своей маленькой ладонью слезу и, натянув улыбку, кивнула. Тотчас отпустила меня, и я выдохнул.

Я был удивлён, что Хаятэ не выбежал ко мне, как только поднялся переполох. Обычно он сам — источник переполоха, властитель хаоса.

— Где Хаятэ? — с беспокойством в голосе спросил я, снова окидывая взглядом поместье.

— Он собирал свой отряд для твоих поисков… — Аои начала шептать, будто боясь, что кто-то услышит.

Отряд для поиска? Хаятэ ещё совсем ребенок, если он пошел меня искать, то он в большой опасности.

Я напрягся.

— Где он?

— Не беспокойся, — Аои обняла меня, но этого недостаточно. Я должен получить ответы.

— Где мой брат? — приподняв подбородок сестры и заглянув в глаза, я потребовал ответы.

Девочка ещё больше заплакала и уткнулась мне в живот лицом. Тогда заговорил Исикава.

— Вашего брата поймали синоби. Он собрал отряд из дворовых мальчишек и вооружил их бамбуковыми палками. Наши люди перехватили их у ворот. Пытались бежать, прокопав лаз.

Хаятэ. Как это на него похоже. Как старший брат, я обязательно должен буду отчитать его за безрассудство, но все же он поступил как настоящий мужчина. Я не могу на него за это злиться.

— Я могу его увидеть?

— Он наказан, — пробубнила Аои, зарывшись в моей одежде. Грязь её нисколько не пугала. А я, почувствовав себя дома, погладил её по волосам. — Стоит на коленях на досках в тренировочном зале. Он говорит, что не расстроен, но я слышала, как он плакал.

Из поместья выглянула служанка и, не глядя на меня, поклонилась.

— Лекарь прибыл.

Скоро я оказался в своих покоях. Как же я скучал по соловьиным полам коридоров, раздвижным дверям с бумагой васи, по этому приглушенному свету, сладковатому запаху рисовой соломы.

Слуги помогли мне снять пропахшие мхом и болотами одежды. Я противиться не стал, но когда слуги внесли ведро и тряпку, тут же нахмурился.

— Я могу помыться сам, — отвел взгляд, позволяя собрать длинные волосы слуге. Сегодня терпел достаточно унижений, поэтому от ещё одного мне бы хотелось воздержаться.

А вообще, не стану мыться. Ничего не произойдёт, если один день побуду таким. Я устал. Валюсь с ног, а мне её, между прочим, лекарь так и не посмотрел. Где он ходит?

Раздраженный и уставший, превозмогая боль, лег на футон и глубоко вздохнул. Наконец-то я дома. Пока ещё даже живой.

Не успел вздремнуть, как фусума* раздвинулась и, торопливо перебирая ножками, зашёл лекарь. Лекарем был низенький старичок с бородой, собранной в косу, на макушке залысина, а на затылке маленький хвостик.

— Господин, я пришел осмотреть вашу ногу, — старичок кивнул, прижимая к себе свой лекарский деревянный ящик.

Наконец-то он пришёл. Я уже думал, что и не дождусь.

Но отчитывать его за столь несвоевременное появление не стал, а то может, он специально меня отравит, как та Дикарка-Каэдэ кислой травой. Лекарь же, окинув засохшую рану взглядом, покачал головой. Кровь уже давно запеклась вперемешку с зелёной кашей растений. От этого вида к горлу подступила тошнота.

— Ну что там? Гангрена?

Лекарь выглядел задумчивым. Достав небольшой нож, он осторожно начал счищать травы.

Снова эта адская боль. Я прикусил губу так, что на языке оказался вкус металла. А позже в нос ударил запах рыбы. Наверное, так пахнет гангрена?

— Кто вам нанес травы? — спросил старик, начиная промывать рану.

— Дикарка… лесная Дикарка.

Перед глазами стояла её ухмылка. Эта девочка, наверное, всё-таки меня отравила, а я-то думал, что она меня спасла.

— Тогда вам повезло её встретить. Травы впитали в себя яды и остановили воспаление, — кивая головой, он почесал бороду, а я замер, хлопая глазами.

— То есть всё будет хорошо? — я даже не смог сдержать глупую улыбку.

— Рано говорить, но да. Я сейчас наложу повязку со специальной мазью.

Обнадёживающе. Этот лекарь умеет успокоить. Всё-таки я сумел немного расслабиться, но продолжал с интересом следить, как старичок полез в ящик.

В ящике, я видел, было много разных глиняных баночек разных форм: пузатые или в виде коробочки. Там же свёрток сушеных трав в вощеной бумаге. Среди них я узнал листья в форме сердечка — такие срывала Дикарка. Жутко пахучие.

Гремя баночками, он вытащил маленький бамбуковый тубус с аккуратной деревянной крышкой.

Я в ожидании поерзал и чуть подвинул к нему ногу.

Дряблыми пальцами старик зачерпнул фиолетовую пахучую, неприятную со всех сторон мазь. Нахмурившись и закрыв ладонью нос, я отвернулся.

— Что это за мазь?

— Это, господин, мазь сиунко* на основе свиного жира, воска и корней марусаки*. Она вмиг излечит вашу рану.

— Хорошо…

Холодная субстанция коснулась рваных краев, и я снова дернулся. Руками сжал край футона. От резкой боли даже забыл, как дышать.

Лекарь же никак не отреагировал на мои страдания. Нанеся лекарство, принялся за повязку. Его ручки, хоть и выглядят слабыми, все равно ловкие. Ужасная картина скоро оказалась прикрыта тканью.

— Спасибо… — вдруг, неожиданно для самого себя, тихо сказал я. Уши тут же загорелись, а старичок улыбнулся.

Глупый старик. Улыбается ещё чему-то. Но мне так не хочется о чём-то думать, что снова возвращаюсь на футон. Как только волосы рассыпались в разные стороны, а затылком почувствовал мягкость, я сразу погрузился в сон.

В нос ударил запах свежей травы, бамбука, в ушах звенел знакомый детский смех. Хаятэ. Он бегал по равнине, хихикая над мелочами. То увидел порхающую бабочку, то парящую в небе хищную птицу. Но действительно весело ему стало позже.

Аои еле поспевала на своих коротких ножках за ним с криками.

— Хаятэ, нам нельзя так далеко ходить без присмотра! Давай вернёмся!

Брат только больше дразнил её и бежал к кедровому лесу, на возвышенность. Территория клана Кумадзава. Запрещённая для светских прогулок местность. Табу.

Я видел, как Хаятэ прячется за деревом, потирая ладони и готовясь напугать сестрёнку. Но она долго не шла. Она побежала домой.

Тогда я решил поупражняться с вакидзаси. Снял её с катанакакэ — подставки для мечей. Катанакакэ стоит по левую руку от изголовья матраса. Так удобнее в случае опасности выхватить оружие.

Упражнялся обычно у бамбуковой рощи до тех пор, пока не устану или не захочу есть и заниматься каллиграфией. Обычно это происходит спустя два-три часа.

Сейчас снова тренировался в привычном месте. Синоби здесь редко появляются, лишь в экстренных случаях: например, пропажа высокопоставленных членов клана, побег кого-то из слуг.

От тренировки меня оторвал плач Аои.

— Братик! — кричала она, протягивая руки и направляясь со всех ног ко мне. — Хаятэ убежал в горы!

— Куда? — я вскинул бровь, уверенный в ошибке. Хаятэ ведь знал о табу.

— Да, в горы. А я не убежала, нам же нельзя туда ходить.

Тогда я нарушил злополучную границу. Сейчас, видя это, мне становилось холодно. Так, что даже трясло, а на лбу выступил холодный пот.

Но во сне я искал Хаятэ, того, который уже безрадостно сидел под деревом, всё ожидая Аои. Я видел, как он выловил паука: должно быть, собирался бросить за шиворот девочке или позже подбросить на кухню. Он так часто делал.

Аои, не смотря на мои уговоры остаться дома, следовала за мной, словно хвост. Она утверждала, что если она идёт на территорию враждующего клана со старшим братом, то это не считается нарушением правил.

Становилось труднее дышать. Горы не были высокими, но что-то всё равно давило на мою грудь.

Солнце над равниной оказалось скрыто тучами, мох на кедрах светился.

На этот раз я услышал пронзительный крик Хаятэ.

— Хаятэ! — начал звать брата снова и снова. — Хаятэ!

Но в ответ раздался лишь медвежий рёв. В следующий момент перед глазами стояла ужасная картина. Медведь рвал мощной челюстью тело моего младшего брата. Кровь была повсюду. У моих ног валялась пара погрызенных варадзи*, таких, какие носил Хаятэ.

В горле ком. Я хотел закричать, разорвать хищника в клочья, но голоса не было.

Бросив оружие, я с голыми руками бросился на медведя, дёргая его и пытаясь оттащить от брата.

— Мицуру! Мицуру! Прекрати! — снова чей-то голос. Это был голос Хаятэ. Я стал озираться по сторонам и на мгновение увидел Дикарку, что, нагло ухмыляясь, щёлкнула меня по лбу. Я зажмурился, а когда открыл глаза, увидел Хаятэ.

Оказывается, я тряс брата за плечи, он сидел на мне, как на троне, и глядел испуганными, мокрыми от слёз глазами.

Мое горло пересохло, тело до сих пор трясло, ещё и из-за веса брата дышать было трудно. Но, несмотря на все неудобства, я был рад его увидеть.

— Тавакэ, — хрипя от лихорадки и усталости, я обнял брата. Тот пытался сопротивляться, вырваться, но все же сдался, прижавшись розовой щекой к моей груди.

— Я хотел сказать… — начал Хаятэ, чуть шмыгнув носом. Он плакал. — Я больше не буду убегать… Прости…

Кроме звуков, я почувствовал, как мальчишеские слёзы пропитали мой халат.

— Не злюсь… — я не мог злиться на него, я не злился и тогда, когда оказался в овраге. Это ведь мой долг — защищать семью, хоть и такую безрассудную. Подняв глаза на потолок, глубоко вздохнул.

Хаятэ поерзал в моих объятиях и выскочил, словно зашуганный кот. Теперь ясно. Сбежал из зала, не отсидев до конца наказание. Знаю, такое поощрять нельзя, но ведь он сбежал ради меня.

— Хаятэ… Постарайся не нарушать правил…

На это брат лишь усмехнулся и протер рукавом глаза. Отвечать ничего не стал — ещё бы. Он ничего такого пообещать не может, уж больно непоседлив и любознателен. Мальчишка выглянул в коридор и, кивнув на прощание, выскочил из покоев. Я сразу услышал скрип половиц, уверен: его снова поймают и накажут.

Весь следующий день я проспал, или, может, больше. Потерял счёт времени.

Выговора от главы клана не последовало, должно быть, он занят работой или заходил, но я спал. Проснулся, когда на улице было темно, рядом обнаружил керамическую чашу с водой, там же — небольшую чашку с мисо-супом. Как раз вовремя. Я безумно хочу пить и есть.

За пару глотков я осушил всё, что мог, и довольно ахнул. Сейчас меня не заботили правила приличия и воспитание.

На улице слабо горели лампы, в коридоре, как и во всем поместье, была тишина. Окинув взглядом комнату, думал, чем себя занять. Взглянул на ногу: повязка стала фиолетовой от мази. Затем посмотрел на низкий столик для каллиграфии: — кисти лежали так, как я их и оставил. Дальше, в токономе*, висел свиток с девизом нашего клана: «Небесная высь, непоколебимая верность».

Только прочитал давно заученный девиз, как услышал хруст со стороны улицы. Повернувшись, оторопел и выхватил катану из катанакакэ.

Передние пряди волос Дикарки были обрезаны, её густые брови сбриты, и над ними были маленькие черные пятнышки. Это не Дикарка, это госпожа…