Read the book: «Vanilla Island»
Легко мечтать о совершенной любви и ничего не делать – это как наркоз, от которого можно никогда не очнуться, если только не ухватиться изо всех сил за что-то ценное, но пока недоступное нашему пониманию.
(Кларисса Пинкола Эстес, «Бегущая с волками»)
Пролог
Любое приключение должно с чего-либо начаться… банально, но даже здесь это правда…
(Приписывают Льюису Кэрроллу)
Поскальзываюсь на предательской ступеньке при выходе из кафе и на пятой точке влетаю прямо под ноги вышедшему из машины мужчине. Падая, группируюсь – сказываются занятия гимнастикой – и ойкаю, но не от боли, а от неожиданности. Сильная рука в один миг подхватывает меня так резко, что я слегка ударяюсь о его грудь. Его короткое стильное пальто расстёгнуто, и на мгновение моя грудь прижимается к твёрдому мускулистому телу так, что чувствую лёгкий аромат дорогого мужского парфюма. А его рука цепко, как клешня, держит меня за локоть.
В испуге смотрю вверх. Худощавое, серьёзное лицо кажется красивым, но его портит шрам, идущий от виска через всю правую щёку почти до подбородка. А ещё глаза: тёмные, с прищуром, почти дьявольские. Кажется, что взгляд пронизывает меня до самых пяток. Начинаю смущённо извиняться, но он как будто не слышит. Не отрывая взгляда, спрашивает низким, властным голосом:
– Имя?
От растерянности сразу называюсь:
– Света.
Потом спохватываюсь, но уже поздно. Он строго отчитывает за неосторожность, не отпуская моей руки:
– Надо быть осторожнее!
Собираюсь резко ответить, но тут он ловко разворачивает меня и принимается энергично отряхивать мне джинсы. Пытаюсь освободиться от его хватки, но хлёсткий приказ вдруг парализует волю:
– Стой смирно!
Его властный голос обладает такой магической силой, что я замираю как кролик перед удавом.
Тем временем он деловито и методично обрабатывает мой зад: вроде помогает стряхнуть тротуарную грязь, но такое ощущение, что меня шлёпают как маленькую девочку!
При этом его лицо совершенно невозмутимо, и весь он какой-то крепкий, жёсткий и лишённый эмоций – просто скала, а не человек! И машина, из которой он только что вышел, ему под стать: огромная, чёрная, с агрессивной блестящей мордой-радиатором. Кажется, что она вырублена из той же скалы, что и её хозяин.
Наконец его рука разжимается, хватка ослабевает, как и его власть над моей волей. Чуть придя в себя, вежливо отказываюсь от его предложения подвезти и бросаюсь к своему старенькому «Опелю», ощущая всем телом тяжёлый, пронизывающий насквозь взгляд. Даю себе слово не смотреть назад, но у самой машины не могу удержаться и оборачиваюсь. Он спокойно и так же невозмутимо продолжает на меня смотреть.
Уже успокоившись, внимательней его разглядываю: не старый – лет тридцати пяти, высокий, поджарый и весь такой статный. Короткая стрижка, на висках немного седины. Одет просто, но довольно элегантно и явно дорого.
«Надутый, самоуверенный, наглый индюк», – услужливо подсказывает мне мой здравый смысл и советует: «Светка, держись подальше от таких типов! Наверняка какой-нибудь мафиози».
Твёрдо решаю выкинуть его из головы, но в ней настырно крутится резкая, как выстрел, команда: «Стой смирно!», а попа никак не хочет забыть жёсткую сильную ладонь. «Какая же ты дура», – говорю сама себе. – «Сегодня много дел: сначала в банк просить кредит, потом в магазин и к маме в больницу»
Из больницы возвращаюсь уставшая. Без охоты ковыряю вчерашние, полузасохшие макароны. Настроение ужасное: мама очень плоха, а на такие операции – очередь, квоты. Врач предложил платную – без ожидания, но назвал такую сумму, что я просто обалдела.
Банк сегодня окончательно отказал в кредите. Из ценного имущества – только эта хрущёвка. А жить-то где? С родственниками у нас как-то не сложилось, а те, с кем поддерживали контакт, уже в возрасте и, при всём желании, помочь не могут. Выхода нет – нужно ждать очереди, но мама может просто не дожить. Да и лежать в многоместной палате тяжело, а дома нет условий – нужен кислород, капельницы…
Последняя надежда – на встречу с главврачом. Сегодня прождала его три часа, но он так и не появился. В регистратуре сказали, что завтра будет в конце дня. Если и завтра не поймаю – лягу под дверью и буду ждать хоть неделю.
В квартире холодно и сыро. Сантехника подтекает, и кран в ванной надоедливо капает. С тоской вспоминаю нашу прежнюю большую квартиру. Папа купил её когда вышел в отставку и занялся строительным бизнесом. В начале всё шло хорошо, но потом что-то случилось. Пришлось всё продать за долги и переехать в маленькую квартирку на окраине. Это его и подкосило – сердце не выдержало.
После вынужденного переезда и смерти папы мы так и не смогли обустроиться – до сих пор всё заставлено коробками. В общем – неуютно.
Смотрю сейчас на наш семейный цветок – диффенбахию, которую папа купил ещё в молодости и возил с собой по всем гарнизонным квартирам. Он совсем захирел: пятнистые листья по краям побурели, а новые склеились и не разворачиваются. А с чего бы им разворачиваться в таком холоде? Так, конечно, теплее. Люблю это растение – оно память о папе. Надо бы летом пересадить в новый горшок.
Заняться нечем. Без интереса читаю новости на стареньком лэптопе и решаю лечь спать пораньше. Забираюсь в постель, заворачиваюсь в одеяло, понемногу согреваюсь. В голову лезут всякие мысли.
Последние месяцы я всё чаще ловлю себя на ощущении, будто растворяюсь в воздухе. Отстраняюсь. Перестала общаться с немногими знакомыми по бывшей учёбе. На работе – вежливая тень: делаю своё и исчезаю. За весь день иногда почти ни с кем не разговариваю. Каждое слово – лишняя трата энергии, любое приближение – как вторжение. Единственная отдушина – Вика из кафе. Не знаю почему, но меня к ней тянет. Может быть, потому что она кажется такой же одинокой, как и я?
Иногда думаю: это проклятие моей фамилии – Серова? Жизнь моя серая и неинтересная, как и эта фамилия. Серая мышь – вот я кто!
С тех пор как я рассталась с Игорьком, мне не хочется заводить новых отношений. Меня не пугает одиночество. Скорее – пугает близость. В ней что-то слишком острое, слишком живое. А я больше не уверена, что выдержу это.
Порой кажется, что это какое-то медленное исчезновение. Не боль, не обида – просто глухая, спокойная пустота, в которой легче дышать, когда никого нет рядом.
Вспоминаю, как прошёл день. Из интересного – только неожиданная встреча с тем мафиози. Да какая это встреча… так, минутное столкновение. Только вот лицо его со шрамом и крепкая, поджарая фигура весь день стоят перед глазами. А ещё – низкий властный голос. Его тембр почему-то напоминает голос папы.
Провожу рукой по сосочкам – они вдруг «вспомнили» мимолётное прикосновение к мужскому телу и слегка затвердели. Поглаживаю попу, хранящую память о его руке, и чувствую, как кожа покрывается мурашками. Рука сама собой опускается под резинку трусиков – к заветной точке, утешительнице одиноких девочек.
Стыдно этим заниматься… Но так я получаю больше удовольствия, чем от всех «перетрахов», как их называл этот инфантильный Игорёк. Как же я рада, что тогда набралась смелости и послала его подальше.
И вообще, все эти «оргазмы с искрами из глаз» – выдумки нимфоманок, кропающих любовные романы. И зачем только эти мужики нужны… Мысли путаются. Надо заснуть. Завтра опять трудный день.
Влипла
«Не подскажете ли вы мне, пожалуйста, в какую сторону мне идти отсюда?»
«Это во многом зависит от того, куда ты хочешь попасть», – ответил Кот.
(Льюис Кэрролл, «Алиса в Стране чудес»)
Выехала в больницу пораньше – решила по дороге заглянуть в кафе. Машина завелась с трудом. Знаю, что что-то не так с двигателем: появилась вибрация. Надо бы завтра заехать в автосервис.
Убеждаю себя, что мне, ну вот как, нужен капучино именно сегодня. Просто позарез – жить без него не могу, как наркоманка без дозы! Поэтому и еду. А вовсе не потому, что надеюсь увидеть рядом большую чёрную машину. И, может быть… а вдруг?
На стоянке у кафе пусто. Вика – официантка – радостно меня приветствует – любит поболтать, и мы с ней вроде как подруги. Приносит мой капучино.
– Ой, Светка! Что вчера было! Этот, твой, врывается, ногами топает, по прилавку так саданул, что чуть не проломил. Лицо от злости перекошенное. Орёт: «Моя Света чуть ноги себе не переломала! Я ваше долбанное кафе закрою и снесу к чёртовой бабушке!» Ужас!
– Вика, кончай врать! Рассказывай, что было.
– Не, ну я чуть-чуть преувеличила, – весело ржёт. – Как ты уехала, значит, заходит твой папик. Важный такой, как ледокол. Выговор сделал, что мы не следим за территорией. Говорит: «Дайте мне такой же кофе, как Свете». Понюхал, а пить не стал – так, пригубил. Спросил, как часто ты тут бываешь. Я сказала, что сейчас не очень – у тебя мама в больнице, не до того.
Приказал, как ты появишься, бонусов тебе на карту подбросить – типа моральная компенсация. Так что сегодня капучино бесплатно. И ещё вот – тортик от заведения, – ставит передо мной кусочек моего любимого тортика. Перестала его брать последнее время – денег жалко.
– Вика, не говори ерунды. Никакой он мне не папик! Вообще его не знаю, так, налетела на него вчера совершенно случайно.
– Давай-давай, не заливай! Видела, как вы там жались, и как он заботливо штанишки тебе отряхивал. Давай, колись! Он кто?
– Отстань! Сказала же – просто нечаянно с ним столкнулась.
– Ладно, потом расскажешь, – заговорщически подмигивает. – Я тебе рекламу кинула! Сказала, какая ты суперская.
– Вик! Ну вот зачем ты лезешь не в своё дело? И про маму, и про больницу зачем трепаться было?!
– Да ладно! Подумаешь, секрет какой. А он классный у тебя. Крутой!
Вдруг она становится серьёзной, подсаживается ко мне.
– Знаешь, а он на тебя глаз положил. Советов не буду давать, но знаю таких мужчин. На них наши женские штучки не действуют. На них вообще ничего не действует. Они знают, чего хотят, и всегда это получают. Просто думай головой, чтобы потом не пожалеть, – говорит тихо. В глазах, на миг, отражается такая боль и тоска, что мне становится не по себе.
Появляется посетитель, и Вика, мгновенно преобразившись в обычную весёлую, слегка развязную официантку, уходит.
Вот так в жизни устроено – мы видим только внешнюю оболочку, вроде защитной скорлупы или брони, а под ней у каждого человека – своя Вселенная. Со всеми радостями, надеждами, горем, разочарованиями и трагедиями.
Смотрю на часы – уже опаздываю!
Приятно всё-таки, что ОН подумал обо мне: заступился, бесплатный кофе вот обеспечил…
«Увижу ли его ещё?» – думаю на бегу к парковке, но из головы никак не выходят слова Вики: «Они знают, чего хотят – и всегда это получают…»
По дороге в больницу пытаюсь придумать, что скажу главврачу – и понимаю, что всё бесполезно. Что я могу? Поплакаться ему в халат?
У самого поворота вдруг что-то громко стучит в двигателе, он глохнет, и я по инерции съезжаю на обочину. Толчок. Звук удара…
«Всё. Приехали. Это конец», – говорю себе с обречённым спокойствием.
Снаружи уже слышен крик. Вернее, отборный мат. Выбираюсь из машины. Лысоватый мужик с перекошенным от злости лицом кидается ко мне. Из всех эпитетов, которыми он меня награждает, цензурный, пожалуй, только «коза». Пальцем тычет в свой бампер, где видна не особо большая потёртость – удар был слабый и по касательной.
Объяснять ему, что нужно соблюдать дистанцию, и что он сам козёл – бесполезно. Охватывает невыразимая тоска и отчаяние. Примерно представляю, что сейчас будет. Понимаю: попала на деньги. И ещё хуже – машине конец. А как я теперь смогу ездить к маме?..
«Папочка, спаси меня! Сделай что-нибудь!» – молю небо о помощи.
И вдруг – о, чудо! – из туманной дымки подкатывает знакомый уже чёрный кусок скалы с оскаленной мордой, и из него выходит ОН. Неторопливо, вальяжно выходит и направляется к нам. Вчера видела его только стоящим, теперь он идёт. Идёт спокойно, мягко, а в походке ощущается текучая, дикая сила – что-то кошачье. Замечаю, что немного прихрамывает на левую ногу.
Подходит и громко говорит, вернее – рычит:
– Света! Что происходит?! Кто этот тип?!
Как будто знает меня сто лет. И таким голосом, что «козёл» сразу затыкается. Мямлит испуганно:
– Командир, машина новая, только купил, а тут эта… тормозит. Бампер поцарапала.
Ошалело смотрю, как он величественным жестом достаёт бумажник. Не глядя, отщипывает несколько коричневатых банкнот.
– Извинись перед девушкой – и свободен.
«Козёл» блеет жалкие извинения:
– Простите! Погорячился. Нервы. Машина в кредит, сами понимаете. Простите!.. – пятится к своему «Хавалу» и через минуту растворяется в сырой мгле.
«Мафиози… Причём не просто мафиози – этот, как там у них, „дон“, или „пахан“? Мне конец!» – проносится в голове.
Пытаюсь что-то объяснить, но от шока и страха получается только невнятное мычание. Он слушает с каменным лицом и куда-то звонит:
– Петрович, тут на повороте к областной стоит такое… коричневое, номер на девятку заканчивается. Забери и посмотри, что с этим можно сделать.
В голове шумит, и я плохо соображаю, но понимаю – вызывает эвакуатор.
Больно резанули слова: «такое коричневое» – это о моём стареньком «Опеле»! Прекрасно понимаю, что он имеет в виду. Очень обидно. Ведь если машина – говно, то как назвать ту, кто на ней ездит?..
Поворачивается ко мне и небрежно приказывает:
– Включи аварийку, забери из машины ценные вещи, дверь не запирай. Минут через двадцать приедет эвакуатор.
Что мне остаётся? Безропотно тащусь исполнять его команды. Включаю аварийку – слава богу, работает. Стоп-стоп! Ценные вещи!
Какие у меня вообще могут быть ценные вещи? Вот сумочка с документами – права, полис ОСАГО, свидетельство на машину. Хотя – зачем они теперь нужны? В багажнике валяется ржавая пустая канистра и какой-то древний хлам. Нет смысла даже открывать. В бардачке – пожелтевшие счета, оставшиеся от папы, да фантики.
А ещё – пачка одноразовых салфеток. Вот они-то мне сейчас ой как понадобятся – вытирать сопли и слёзы! Нахожу начатую пластинку цитрамона – тоже может пригодиться. Снимаю обезьянку-талисманчик. И, пожалуй, всё. Плетусь обратно.
А он уже деловито установил аварийный знак. До чего же заботливый! Свой не пожалел. Правда, знак и у меня где-то должен быть, но я не помню, когда в последний раз его видела.
Подхожу, а он так странно смотрит на то, что у меня в руках. Ах да: «ценные вещи»! Какая же я дура! Нужно было хоть в сумочку их спрятать…
Стою перед ним с этим жалким барахлом – и кажусь себе такой убогой и несчастной, что жить не хочется. Слёзы наворачиваются. Думаю: «Ну да, такая вот я дурёха-неудачница. Делайте со мной что хотите, только потом, пожалуйста, пристрелите. Из милосердия. И прикопайте тут же, в лесочке. Ну, чтоб больше не мучилась…»
Вдруг в его пронзительных тёмных глазах что-то меняется. Колючая жёсткость как будто исчезает. Негромко и совсем невластно он предлагает мне сесть к нему в машину. И добавляет слова, от которых мне чуть не сносит крышу: «деловая встреча с главврачом».
На какой-то миг испытываю облегчение: ясно, что мафиози к главврачам на деловые встречи не ездят. Но главное – не это. Главное – магическое слово «главврач». Во мне расцветает надежда, и я вдруг улыбаюсь во весь рот, как последняя буратина.
Как же я глупо и нелепо сейчас выгляжу…
Едем молча. Наконец, набираюсь смелости и спрашиваю:
– Простите, как вас зовут?
– Пока можешь называть меня «Сергей».
Зачем-то выделил «пока», но это сейчас не важно.
– Сергей! – запинаюсь: очень неудобно обращаться не по отчеству. – Прошу вас, помогите мне встретиться с главврачом. Мне очень нужно.
– Что случилось?
В общих чертах описываю историю с мамой. Надеюсь, он слушает – даже не взглянул на меня ни разу! Долго молчит. Наконец говорит бесстрастно, словно сам себе:
– Хорошо. Постараюсь, но не могу ничего обещать.
И на том спасибо. Может быть, смогу договориться о переносе операции.
На входе в больницу нас уже ждут.
– Господин Николаев! Здравствуйте, я вас провожу, – говорит миловидная девушка в халатике и несколько недоумённо меня оглядывает. Проходим по длинным коридорам к кабинету главного. Сергей сухо спрашивает:
– Как зовут маму?
– Серова. Вера Васильевна.
– Сиди тут и жди!
Послушно сажусь на краешек стула.
Главврач, полноватый, с уже изрядно поредевшей седой шевелюрой, выходит в приёмную.
– Сергей Алексеевич! Очень приятно, что вы о нас не забываете!
Приглашает его в кабинет.
Сижу в приёмной уже почти час. Вижу, как в кабинет заходит врач, который лечит маму. В руках у него что-то похожее на историю болезни. Надеюсь, что это мамины документы, но меня никто не приглашает. Уходит врач, пару раз заходит и выходит секретарша. Ужасно хочется пить, но не смею попросить воды.
Наконец появляются главврач и Сергей Алексеевич – знаю теперь его полное имя и даже фамилию. Вскакиваю. Неужели помог?!
Главврач даёт указания секретарше оформить завтра перевод мамы в спецблок, начать подготовку и согласовать с хирургом дату операции, но обязательно на следующей неделе. Я с восторгом понимаю, что вопрос решён: очередь сдвинули!
Готова расцеловать и этого сурового Сергея Алексеевича, и главного, и секретаршу, а ещё всех дворников, которые песок не сыпят, и даже того «козла», что в меня сегодня врезался. Какое счастье и облегчение!
Бегу вприпрыжку, как моя обезьянка-талисман, за главным и Сергеем Алексеевичем до маминой палаты. Сообщаю ей радостные новости и обещаю приехать завтра.
Приятно удивляюсь, что Сергей Алексеевич тоже заходит к маме – завтра спрошу её, о чём они говорили. Всё просто сказочно великолепно!
Идём на выход, соображаю, как буду добираться домой без машины, и вдруг, среди всего этого счастья, слышу, как главврач ему говорит:
– Послеоперационную реабилитацию мы проведём по полису, поэтому ничего больше доплачивать не нужно. И ещё предоставим одноместную палату в спецблоке. Там ей будет удобнее.
Не сразу доходит смысл, но, когда понимаю, что это значит, замираю от ужаса. Он заплатил за операцию! Просто взял и заплатил, даже не спросив меня. Теперь я в долгу, теперь я в зависимости. Это ужасно!
Тупо бреду за ним и, наконец, решаюсь заговорить. Обещаю всё вернуть. Как же! Как я верну такую сумму?! Сколько же лет на это нужно работать с моей копеечной зарплатой?
Я, может быть, и дура, но не конченая – и прекрасно понимаю, к чему идёт дело. Не удивляюсь приглашению в ресторан – обычный ход. Ну почему я такая несчастная и невезучая?! Короче, влипла.
Сергей Алексеевич вежливо открывает мне дверцу машины. На пороге бросаются в глаза белые буквы на ребристой полоске: KOMENDANT.
Усаживаюсь, а он нажимает внизу какие-то кнопки, и сиденье мягко под меня подстраивается. Становится удобно и тепло, но это не успокаивает. Дверца тихо и плавно закрывается. Всё, я в ловушке!
Молчу всю дорогу до ресторана и лихорадочно составляю решительную фразу типа: «Дорогой Сергей Алексеевич! Вы так много для меня сделали. Спасибо вам и земной поклон, но…» Как же это всё мерзко, противно и гадко!
Ведёт машину молча, смотрит только на дорогу, как будто меня рядом нет. Это хорошо – нужно собраться и придумать, что ему сказать. Мысли скачут и путаются. До сих пор он не сделал мне ничего плохого, только поставил в ужасно зависимое положение.
Признаюсь себе, что думаю о нём постоянно – с той самой первой нелепой встречи. Начни он ухаживать, я бы ещё подумала, но сейчас между нами стоят эти проклятые деньги! Зачем он это сделал? Если я соглашусь на постель, то это будет унизительно и мерзко.
Впрочем, какие ухаживания? Он, кажется, вообще на них не способен. Тыкает мне с самого начала, обращается со мной, словно я какая-то бродяжка, случайно попавшая ему – такому, всему из себя брутальному супермену – под ноги.
Эгоист и подлый шантажист! Пользуется тем, что у меня безвыходное положение. У него даже и в мыслях нет ухаживать – зачем тратить силы и время? Денег полно, проще купить новую игрушку, развлечься и выбросить на помойку. «Они всегда получают то, что хотят», – как предупреждала Вика.
Господи, как пить хочется. И почему я не попросила воды в приёмной? Дура!
Надо что-то придумать. Главное – его опередить и сразу поставить на место. У него властный голос, он меня гипнотизирует – умелый манипулятор, спору нет. А вот не дать ему начать мною манипулировать! Первой всё высказать! А начнёт приставать – просто послать далеко-далеко, встать и уйти!
Хотя оскорблять его вроде бы не за что – помог ведь с операцией, пусть и не бескорыстно. Да и нравится он мне, что скрывать: вылитый граф Жоффрей де Пейрак – и хромает, и шрам имеется, всё как положено. Именно о таком мужчине я всегда мечтала.
Нужно придумать вежливый, но твёрдый отказ. А вдруг он заберёт обратно деньги и операцию отменят? Что я скажу маме? А может быть, он вообще пока не заплатил? Условия ставить будет – понятно какие. Как я буду себя чувствовать, если мама не доживёт до операции? А как буду жить, если стану продажной шлюхой?! Господи, почему ресторан так близко: уже подъехали, а я так и не придумала, что сказать!
И название у ресторана дурацкое – «Бонжур». Кафе оно бы ещё подошло, но не ресторану. Вот идёшь, скажем, по Парижу, а там русский ресторан: «Добрый день» или, ещё похлеще, «Доброе утро». Абсурд! Улыбнуло, и я чуть-чуть расслабилась.
Ускользаю в туалет – нужно побыть одной и подумать. Тут вполне опрятно и чисто. Привожу себя в порядок и пытаюсь успокоиться. Ужасно хочется хлебнуть воды из крана, но как-то противно: я же ещё не пала настолько низко, чтобы пить воду в туалете. Или уже пала? Вот скоро стану шлюхой и тогда уж буду лакать воду из унитаза на законных основаниях.
Из зеркала на меня смотрит моё усталое лицо. Волосы всклочены. Чучело-мяучело! Ну и пусть – чем хуже, тем лучше. Может быть, побрезгует.
Составляю максимально учтивую, но решительную фразу, репетирую перед зеркалом. Ещё раз наставляю сама себя: опередить его, сказать первой. В душе понимаю, что всё это бесполезно. Он просто возьмёт меня за локоток, как в тот раз, просверлит гипнотическим взглядом, уведёт за собой и сделает шлюхой. Может, лучше сбежать сейчас? А мама?
Решаюсь и выхожу в зал. Он сидит в дальнем углу за зелёной стенкой из растений. Спокойно так сидит, поджидает. Шантажист! Но до чего же он привлекателен…
Мастер
«Здесь все сумасшедшие. Я сумасшедший. Ты сумасшедшая».
«Откуда вы знаете, что я сумасшедшая?» – спросила Алиса.
«Ты должна быть сумасшедшей, – ответил Кот – иначе бы ты сюда не пришла».
(Льюис Кэрролл, «Алиса в Стране чудес»)
Официантик с серьгой в ухе подаёт меню. Глянул на меня презрительно и, кажется, думает: «Знаем мы таких – мелкая шлюшка. А что, нет? Ну, так скоро станешь».
Не помню, когда последний раз была в ресторане. Наверное, ещё когда папа был жив. С Игорьком бывала разве что в недорогих кафешках – инфантил и жмот, так и норовил, чтобы платила я. Этот не такой: если захочет – весь этот ресторан прикупит вместе со мной, глазом не поведёт.
Из кухни ресторана вкусно пахнет. У меня мгновенно засосало под ложечкой и захотелось есть. Вспоминаю, что уже дня три не ела нормально – не то чтобы не на что было еду купить, до такого я ещё не дошла, просто нервы.
Выберу себе что-нибудь недорогое. Может быть, рыбу? А какую? У них наверняка и названия блюд такие же вычурные, «иностранные», типа: «карась а ля крем сметана».
Не успеваю даже открыть меню, а он уже молниеносно делает заказ. Обидно. Хотя в душе признаю: мне нравится его решительность. И заказал именно то, что я хотела, и избавил от мук выбора. И кофе – как я люблю. Может быть, и не шантажист? А кто?
Вот и вода, наконец! Залпом осушаю полбокала. Выпила бы всё, но мне кажется, что он за мной насмешливо наблюдает. Не стоит доставлять ему такого удовольствия.
Стараюсь не встречаться глазами – боюсь гипноза. Вижу только руки – сильные, уверенные, с длинными, чувственными пальцами. Отмечаю, что ногти аккуратно и тщательно ухожены, не обгрызены, как у противного Игорька. Он молчит и бесцеремонно разглядывает меня. Сказать сейчас? Нет, ещё не время.
Вот и заказ несут. Его «Приятного аппетита!» кажется звучит насмешливо и издевательски! Хотя нет, это я накручиваю себя – тон вполне обычный, даже учтивый.
Поднимаю глаза, чтобы вежливо ответить, и вижу, как несчастный бифштекс под его ножом испускает красный кровавый сок. Нет, это не бифштекс – это я лежу перед ним на тарелочке! Вот и меня он съест – не подавится. Нет, даже не съест, а так, пожуёт и брезгливо выплюнет.
Рыба, надо признать, необыкновенно вкусная: нежная и сочная, соус пахнет сливками и какой-то специей. Решаю поесть – ведь даже приговорённым к смерти положен последний ужин.
Пробую зелёные стебельки – они тоже нежные и чуть хрустящие, с тонким приятным ароматом. Видела такие в супермаркете, но не могу вспомнить, как называются.
– Вкусно? – интересуется.
– Да, спасибо! – отвечаю. – Очень вкусно, и соус хороший. И это… аспарагус или это спаржа?
– Можно и так, и так, но в блюде правильнее «спаржа», а «аспарагус» – это больше о декоративном растении.
Ну вот зачем спросила про аспарагус и выставила себя невеждой?! Кажется, он ехидно улыбается, и от этого у меня кровь приливает к лицу. Впрочем, нет – это я опять себя накручиваю. Он всё нормально объяснил, вежливо.
От досады на саму себя хочется уколоть его, поэтому спрашиваю, часто ли он сюда с женой ходит – у такого обязательно жена должна быть с ногами от ушей.
Но жены нет. Не ожидала. Странное чувство: с одной стороны, жаль – мой выпад прошёл мимо, но с другой – почему-то радует, что её нет. А почему? В разводе?
И вот началось:
– Света, у меня есть предложение…
Нужно не дать ему договорить! Собираюсь с духом и одним махом выдаю заготовленную фразу:
– Сергей Алексеевич! Вы так много для меня сделали. Вы очень мне помогли. Я вам так благодарна, спасибо! Вы очень хороший человек, но… простите, мне так неловко это говорить… я не могу стать вашей, – запинаюсь от волнения, – вашей… вашей любовницей. – В конце сбиваюсь и, наверное, выгляжу мямлей. Но сказала же!
Спокойно так с ухмылкой отвечает:
– А я и не предлагаю тебе стать моей любовницей.
Ах, вот как? Не любовницей?! Кем же ещё? Я так настроилась именно на это, что теряюсь и лихорадочно соображаю.
Вариант, что такой, как он, падает на одно колено, выхватывает из-за спины корзину алых роз, из кармана красную коробочку и предлагает мне руку и сердце, даже не рассматриваю. Что ещё он может предложить? Бизнес? Может быть, роль в кино, ну, типа: «Мы тут с покойным Тарковским решили замутить приквел к „Бедной Лизе“, и нам позарез нужна актриса на главную роль, а ты идеально подходишь. Конечно, нужно будет сделать кое-какие пробы…» Что ещё? Несметные богатства?
И тут он говорит самым спокойным и обыденным тоном, отправляя в рот последний кровавый кусок бифштекса:
– Ты станешь моей рабыней.
Перехватывает дыхание, ловлю воздух, и в голову сразу лезут всевозможные книжные рабыни – от древней Греции до Изауры. От этого раскатистого слова в детстве замирало сердце и сводило живот.
Когда читала по ночам, с фонариком под одеялом, Анжелику, то особенно потрясла сцена, где её выставили на аукционе и раздели донага перед полным залом мужчин. Представляла себя на её месте – становилось жутко, и в то же время сладко загоралось и тяжелело внизу живота.
А сцена, когда её наказывали плетью на виду у всех! Воображала, как это стыдно и, наверное, очень больно. Боль и кровь мне не нравились, но от мысли, что и я могла бы стоять вот так, привязанная к столбу, становилось горячо между ног. И теперь так же крепко сжимаю бёдра – как тогда в детстве.
А он тем временем невозмутимо продолжает:
– Обычный договор, ничего особенного. По договору ты семь дней живёшь в моём доме, исполняешь все мои приказы и желания. Ты будешь доступной, послушной и покорной. Я же буду заботиться о тебе и твоих близких, учить и воспитывать, но мне придётся тебя наказывать, если ты будешь непослушной или за нарушение правил.
– Вы садист? Вы будете меня бить? – Всё, что могу выдавить из себя.
– Мышка, – вдруг снисходительно обращается он ко мне.
Меня его фамильярность просто бесит! С детства ненавижу это слово!
– Пожалуйста, не называйте меня мышкой! – прерываю его.
– Ну хорошо, – отвечает спокойно, – буду звать тебя «Крыска». – Ответ, наверное, написан у меня на лице, и он продолжает: – Мышка, во-первых, я не садист. Я доминант. Мастер.
Особо при этом выделяет слово «Мастер» – типа не садист, а просто-напросто обычный доминант-мастер. Ну да, доминант – это вроде того психопата с комплексами и словесным недержанием из книжки про серость? Но этот на психопата не похож. Ну конечно, он ведь мастер!
Интересно, это как? Дипломированный доминант-профессионал? Как с английской учёной степенью Master of Arts? Тогда выходит Master of Domination? Закончил магистратуру по поркам? И он что, бить меня собирается?
Становится страшно, и вдруг меня осеняет: вот откуда эти мышки-крыски! Он со мной играет, как кот с мышью. Как же я раньше не поняла!
Как ни странно, от этой мысли немного успокаиваюсь: может быть, у него просто игра такая – стебаться, ну, шутить так. Хотя вряд ли – серьёзно так разъясняет, что мышек, вроде меня, он не бьёт, только «наказывает».
И тут до меня доходит, чего ради он взялся мне тогда джинсы отряхивать! Да он просто задницу мою пробовал, примерялся. Видно, подошла – его размер!
Меня, конечно, наказывали в детстве: отчитывали, мультики не разрешали смотреть, бывала и в углу, но ни мама, ни папа ни разу не наказывали меня физически. Правда, была у нас в классе одна девочка, тихая такая, из неблагополучной семьи. Она мне однажды по секрету призналась, что отчим её наказывает – бьёт ремнём. И не просто бьёт, а заставляет потом долго стоять в углу на коленях. В туалете показала полоски от ремня.
Мне было жутко, но очень интересно: представляла, как бы это было, если бы папа заставил меня раздеться и выпорол ремнём, или отшлёпал. От этого замирало сердце, и, как с Анжеликой, загоралось внизу. Со временем научилась гасить этот огонёк рукой – было и стыдно, и сладко одновременно. Ловлю себя на мысли, что и сейчас это делаю, и что вчера ночью вспоминала сильную жёсткую руку на своих джинсах и мечтала о нём.
Ясно теперь, почему он оплатил операцию! Так прямо и спрашиваю:
– Поэтому вы и заплатили за мамину операцию. Вы хотите меня купить, как покупали рабынь в прошлом?
Мой резкий тон его совсем не задевает, кажется даже забавляет.
– Мышка, я вовсе не хочу тебя купить и оплатил операцию просто потому, что хотел помочь твоей маме. Если бы главврач не сказал случайно про доплату, ты бы вообще никогда об этом не узнала, – отвечает невозмутимо и добавляет с усмешкой: – К тому же, этим я помогаю больнице приобрести у моей фирмы оборудование, а на этом зарабатываю себе деньги. Так что я не в убытке, и ты мне ничего не должна. Давай оставим этот вопрос. Он совершенно не имеет отношения к нашему договору, который мы с тобой обсуждаем.
