Read the book: «Нерон. Император Рима»

Name: Нерон. Император Рима
Author: Артур Вейгалл
ISBN: 978-5-9524-6052-2

Артур Вейгалл

Font::

ARTHUR WEIGALL

NERO

EMPEROR OF ROME

ГЕНЕАЛОГИЯ ИМПЕРАТОРСКОГО ДОМА

Глава 1

Две противоположные исторические оценки характера Нерона. События, происходившие до рождения Нерона. Молодые годы его матери Агриппины при императорах Тиберии и Калигуле

В 64 году Рим был сильно разрушен пожаром, и в намеренном поджоге обвинили маленькую секту христиан. Начался короткий, но страшный период преследований, в ходе которых, как принято считать, лишился жизни святой Павел, а Нерон – римский император с 54 по 68 год – был признан выжившими христианами первым злейшим врагом новой веры.

В 68 году императора свергли, и он, как предполагается, укрылся в окрестностях Рима и вскоре совершил самоубийство. Однако огромное число страстно преданных ему людей верило, что он жив, что рана, которую он сам себе нанес, зажила, что он уехал на Восток и что в один прекрасный день с триумфом вернется в Рим.

В то самое время, когда слух об этом захватил умы публики и молва о его бегстве и неминуемом возвращении передавалась из уст в уста, было написано поразительное произведение под названием «Апокалипсис – откровение святого Иоанна». На страницах своего труда автор, обвиняя Нерона в преследовании христиан, описывает его в образе Зверя. Зверя, который был смертельно ранен, но его смертельная рана зажила. «Зверя, который был и которого нет и все же есть», и число его 666.

Но Нерон стал не только причиной гибели христианских мучеников, он стал врагом консервативной римской знати, традиции которой попирал самыми разными способами, но в особенности своим появлением на сцене в качестве певца. А поскольку его жизнь описали историки, принадлежавшие главным образом к этой части общества, последующие поколения римлян унаследовали крайне негативный взгляд на его личность. В результате, когда христианство сделалось государственной религией, этот враждебный взгляд язычников соединился с христианским Апокалипсисом, и с тех пор для всех людей Нерон стал Зверем, Антихристом и вызывающим ужас вместилищем грехов души и плоти.

По этой причине, о которой обычно забывают, в наши дни его имя вызывает в сознании образ беззаконного чудовища, воплощенного дьявола, лишь своим внешним обликом схожего с человеком. Но стали бы мы сегодня видеть в Нероне такого невероятного злодея, если бы ужас ранних христиан перед обрушившимися на них преследованиями не породил эту традицию ненависти. Христианские авторы веками лили на него потоки оскорблений, а историки слепо следовали их примеру и, едва ли сознавая, что находятся в плену предубеждения, не понимали, что его злодеяния или, по меньшей мере, их масштаб является открытым вопросом.

Христианские авторы, несомненно, имели поддержку со стороны трех древних нехристианских авторитетов, снабдивших нас массой информации о Нероне. Эти трое – Тацит, Светоний и Дион (или Дио) Кассий – единодушно представляют его если не как Зверя из Апокалипсиса, то как неслыханного негодяя, убийцу и предателя (прежде всего аристократических идеалов), который своей непотребной жизнью подверг опасности саму ткань империи, настаивая на своем праве публично реализовать личные способности к музыке и пению. Плиний Старший тоже называет его врагом человеческой расы, а Марк Аврелий говорит о нем как о чудовище.

После смерти Нерона среди римских патрициев, но не среди народа, возобладало мнение, что он без всякой надобности жестоко убил своего сводного брата Британника, свою мать Агриппину, свою первую жену Октавию, свою тетю Домицию, своих кузенов Суллу, Рубеллия Плавта и Силана, своих наставников Сенеку и Бурра и многих других. Что он забил до смерти свою вторую жену Поппею, что сам поджег Рим, что намеревался вырезать весь сенат, снова сжечь Рим, натравить на людей диких зверей и все тому подобное. Нерона обвиняли в самых чудовищных аморальных действиях, его нрав описывали как жестокий, скотский, порочный, тщеславный, трусливый и в высшей степени безответственный. Считалось, что, распевая на сцене публичных театров, он уронил достоинство императорского трона. Двумя самыми страшными преступлениями Нерона считались убийство собственной матери и то, что он осквернил императорский пурпур, появляясь в нем на сцене, за что ему вслед кричали попеременно «убийца матери» и «музыкант».

Таким образом, совершенно независимо от христианской легенды в высшем слое римского общества ходило достаточно много рассказов, позволявших предать Нерона проклятию, которые со временем обрели форму историй Тацита и других авторов, а также его биографии, написанной Светонием. Впрочем, те же самые авторы предъявляли еще более страшные обвинения другим императорам, например Калигуле, и едва ли можно предположить, что Нерон дошел бы до наших дней самым жутким чудовищем в римской истории, если бы ранние христиане не объявили его Антихристом. Более вероятно, что к нему относились бы как к одному из скверных или преступно глупых императоров.

Однако в данной книге я хочу показать, что существует и другая сторона картины, которая представляется очевидной только теперь, после осознания того, с каким предубеждением относились к Нерону. Чтобы увидеть эту сторону, нужно сложить вместе его достоинства, так неохотно признаваемые различными древними авторами, и посмотреть на его мотивы и поступки с учетом этих достоинств, а также в свете того несомненного факта, что Нерон был любим значительным большинством своего народа.

Не следует считать, что теперь, когда модно оправдывать тех, кого долгое время очерняли, будет сделана попытка представить Нерона в наилучшем свете. Дело в том, что перед беспристрастным историком, столкнувшимся с неоспоримыми доказательствами широкой популярности Нерона, встает вопрос: почему человек, которого историки представляют чудовищем, пользовался такой любовью. Не вызывает сомнений, что, по мнению многих людей, живших в первые несколько веков после его смерти, Нерон был почти божественной фигурой: другом бедных, врагом высокомерных богачей, не только императором, но и большим артистом, который путешествовал по своим владениям и пел людям таким прекрасным голосом, какого они больше никогда не слышали.

Чтобы объяснить эту двойственную противоречивую оценку характера императора, необходимо, справедливости ради, отыскать в нем как все хорошее, так и все плохое. И если в результате таких поисков Нерон окажется эксцентричным, но понятным и в каком-то смысле симпатичным и не слишком, пусть и несколько больше, чем каждый из нас, подходящим на роль Зверя, этот факт не следует приписывать какому-либо предвзятому желанию наделить его дьявольской прерогативой быть не таким черным, как его малюют.

Нерон родился в 37 году, через несколько месяцев после смерти императора Тиберия, преемника великого Августа. Но чтобы понимать все хитросплетения его положения и видеть его поведение – как, по моему мнению, его следует видеть – в свете его борьбы против аристократического, но узколобого римского традиционализма, который он никак не мог понять, мы должны сначала отступить назад, в эпоху колоритной в своем бесстыдстве диктатуры Юлия Цезаря. Точнее, мы должны перенестись в 47 год до н. э., когда, отправившись в Египет улаживать свои запутанные дела, диктатор так заинтересовался царицей Клеопатрой, что она подарила ему маленького сына Цезариона.

Цезаря, которого не волновал ни бог, ни человек, прозвали «непременным соответчиком в каждом светском разводе». Но очарование его блистательной личности было столь велико, что, несмотря на его пристрастие к неримским обычаям и любовь к нетрадиционной жизни, которая во все века ведет человека с артистическим темпераментом к беде, его власть даже в консервативном Риме была абсолютной. Он дерзко задумал отменить римскую республику и установить вместо нее монархию по египетскому образцу, а также вознамерился заставить людей признать ослепительную Клеопатру его законной женой.

Несмотря на то что Клеопатра являлась царицей Египта, она была не египтянкой, а чистокровной гречанкой, происходившей из длинной линии греческих царей, которых в Египте называли фараонами. Столица ее царства, Александрия, была Парижем античного мира и главным центром развлечений, культуры и элегантной светской жизни, глядя на который римский идеал респектабельной строгости показался Цезарю очень провинциальным. В следующем столетии, оставаясь по-прежнему впереди своего времени, Александрия произвела аналогичное впечатление и на Нерона.

Клеопатра со своим ребенком последовала за любовником в Рим в основном потому, что он намеревался учредить там монархию для себя и для нее и привнести частицу греческого блеска и легкости в однообразную пресную серость столичного высшего общества. Но в 44 году до н. э. Цезарь был убит Брутом и его друзьями, и египетской царице пришлось стремительно убираться назад в Александрию, слыша за спиной проклятия из уст Цицерона и ему подобных. Необходимо объяснить, что Цезарю было присвоено воинское звание Imperator, иным словом – главнокомандующий, но это слово не имело того значения, которое мы вкладываем в титул «император» (Emperor), и, когда Цезаря не стало, по закону из этого вовсе не следовало, что он являлся основателем правящей династии.

Его законным наследником был Октавиан, впоследствии известный как Август, сын дочери его сестры Юлии. Однако его старый друг Марк Антоний (просто Антоний, как мы теперь его называем) оспаривал высокие полномочия, предоставленные этому молодому человеку сенатом. В конце концов было решено, что Август будет править в Риме и на окружающем его Западе, а Антоний – на беззаботном артистичном Востоке, где цивилизация носила скорее греческий, чем римский характер.

Чтобы скрепить это в высшей степени дружеское соглашение между двумя хозяевами мира, Антоний женился на сестре Августа Октавии, и две дочери, родившиеся в этом союзе и получившие обе имя Антония, в свое время стали – одна бабушкой Нерона по линии отца, другая – его прабабушкой по линии матери.

Затем Антоний, якобы в поддержку маленького Цезариона, женился на Клеопатре и объявил войну Августу. Но все понимали, что его цель – самому стать монархом в Риме, сделав свою жену царицей-консорт, а своего приемного сына, ребенка Цезаря, – наследником трона, поскольку этот мальчик был единственным признанным сыном покойного диктатора. Август, со своей стороны, считал, что защищает республику с ее суровыми бескомпромиссными традициями против погрязшего в роскоши выхолощенного эллинизма, этой новой восточной автократии. Это была борьба во имя такого известного социального феномена, который мы называем респектабельностью, и, хотя во времена Нерона в этой борьбе уже не использовалось оружие, она еще продолжалась.

В 31 году Август одержал победу, Антоний и Клеопатра покончили с собой, Цезариона убили по приказу победителя, и республика была спасена. Однако теперь Август стал самовластным правителем и Запада и Востока, включая Египет. Египтяне, не желая признавать, что их завоевали, сказали, что Юлий Цезарь действительно был женат на Клеопатре и, следовательно, по праву являлся их царем, или фараоном, а Август, будучи его наследником, тоже их законный фараон.

Таким образом, Август, который у себя дома являлся всего лишь своего рода «президентом» республики, оказался самым настоящим монархом во всех греческих владениях Рима. Постепенно идея наследования с уклоном в сторону египетской матриархальной системы, где наследование шло по женской линии, стало влиять на его статус в самом Риме, и, несмотря на то что внешние формы республики продолжали сохраняться, его звание Imperator приобрело значение, которое мы теперь вкладываем в титул Emperor, и то, что после его смерти высшая власть останется в руках его семьи, практически не вызывало сомнений.

Непосредственным результатом этой новой связи Рима с миром Греции и Востока стали захлестнувшие Италию новомодные веяния как в материальной, так и в духовной сфере – новое отношение к артистическим профессиям, индифферентность к сексуальной морали, от которых люди старых представлений, естественно, могли лишь в смятении всплеснуть руками. Последние годы своей жизни Август потратил, пытаясь очистить Рим от этой скверны, закрывая определенного сорта заведения, в наши дни получившие название ночных клубов, ограничивая продажу алкогольных напитков и наказывая людей, вовлеченных в светские скандалы, включая собственную свободомыслящую дочь Юлию (прабабку Нерона), ставшую одним из образцов новой шикарной модной жизни, которую он запретил строгим законом против аморального поведения – непременного проклятия эмансипации.

Август издал декрет, запрещавший молодым людям посещать вечерние представления в театрах без сопровождения взрослых. Он демонстрировал свое презрение к драматическому искусству, унижая актеров, и выгнал одного из них за то, что тот имел наглость указать пальцем на шумевшего зрителя, а другого приказал высечь за то, что он пришел с девушкой, одетой почти как мальчик. Август терпеть не мог беспорядочной жизни артистов. Он отправил в изгнание Овидия за непристойное поведение; установил цензуру нравов, обязывая людей отвечать на вопросы об их личной жизни, он принял ряд законов против роскоши и т. д.

Август отчаянно боролся за старую простоту и строгость, поощрявшую нравственность и верность долгу перед государством пусть даже в ущерб самовыражению и непрерывному прогрессу в культуре и искусстве. Но его борьба была тщетной. И хотя он остался в истории как национальный герой, как божественная фигура, стоящая скалой в основании семейной родословной, ему не удалось перебороть общую тенденцию движения светского общества Рима в сторону свободной и шикарной артистической жизни греческого мира, яркими звездами которого были Антоний и Клеопатра.

Когда в 14 году н. э. Август умер, его преемником, за неимением наследников, стал его приемный сын Тиберий Клавдий Нерон, сын его жены Ливии, в наши дни именуемый императором Тиберием. Его пребывание на посту императора сделало власть еще более автократической. Нужно понимать, что даже тогда трон не наследовался, и номинально Рим оставался республикой. Но в действительности император являлся абсолютным монархом и мог, как минимум, предлагать сенату своего собственного наследника. По крови Тиберий не принадлежал к дому Юлия Цезаря-Августа, называемому домом Юлиев. Его семья принадлежала к дому Клавдиев, и об этом отличии не следует забывать.

Характер у Тиберия был ужасный, и число убитых и казненных им людей – огромно, а пытки, применявшиеся по его приказу и часто в его присутствии, указывают, что он был маньяком-садистом. Римляне прозвали его – Грязь и Кровь, а также – Коза за его сексуальные бесчинства и извращения. В его дворце на Капри было множество непристойных картин и статуй, а проходившие там оргии совершенно невозможно описать, и здесь они упоминаются лишь в качестве фона для понимания личности Нерона. В связи с этим интересно отметить, что отношения Тиберия к его матери Ливии были полны яростной ненависти и притеснений, которые только случайно не закончились реальным убийством, поскольку она умерла естественной смертью.

У Тиберия был брат Друз, женатый на Антонии, одной из двух дочерей Антония и Октавии. Эта высокородная пара произвела на свет сына Германика, который стал самым популярным из всех когда-либо живших римлян. Он женился на внучке покойного Августа Агриппине (Старшей), и дети, родившиеся в этом союзе, часто становились объектом внимания народа, отчасти потому, что их отец был национальным героем, отчасти – что по материнской линии они являлись представителями блистательного дома Юлиев. Детей было шестеро: трое сыновей – Нерон, Друз и Калигула – и три дочери – Агриппина, Друзилла и Юлия Ливилла.

Эта Агриппина (Младшая) родилась 6 ноября 15 года н. э. и была на три года младше Калигулы, родившегося в 12 году. В 19 году их отец Германик умер от яда, и его вдова Агриппина была убеждена, что его отравили по приказу злодея Тиберия, которого пугала невероятная популярность Германика в армии.

У Тиберия был сын, которого тоже звали Друз. Он женился на своей кузине Ливии, сестре Германика, но в 24 году его убили, а его жена покончила с собой, когда стала известна ее причастность к убийству мужа. Сын несчастной пары Гемелл, единственный внук Тиберия, разделил с тремя сыновьями Германика шансы быть избранным императором в качестве своего преемника.

В 28 году большой скандал вызвало поведение юной Агриппины Младшей, которая, будучи всего двенадцати лет от роду, но отличаясь той нередко встречающейся у южных народов скороспелостью, оказалась достаточно зрелой, чтобы жаждать внимания со стороны противоположного пола. Ее брат Калигула, в то время пятнадцатилетний юнец, лишенный какой бы то ни было половой сдержанности, воспользовался этим стремлением сестры и совратил ее. Вскоре после этого Агриппина обратила взор на своего кузена Эмилия Липида, сына сестры ее матери Юлии, и позволила ему такую же близость, как до этого Калигуле. В результате Тиберий поспешил выдать Агриппину замуж за другого ее кузена – Гнея Домиция Агенобарба, рыжеволосого юношу, который, будучи от природы простым и благородным, вскоре превратился в сильно пьющего развратного повесу, типичного для представителей семейства рыжебородых Агенобарбов, о которых оратор Красс однажды сказал, что у них не случайно бронзовые бороды, поскольку их лица из железа, а сердца – из свинца.

Семейство было древним и славным и восходило примерно к 500 году до н. э., но у его мужчин была репутация безрассудных и ненадежных. Так, например, дедушка этого Гнея несколько раз переходил то на одну, то на другую сторону в гражданской войне, которая последовала за смертью Цезаря, и в конце концов прямо перед битвой при Актиуме дезертировал из армии Антония и Клеопатры. Отец Гнея Луций женился на Антонии, дочери Антония и Октавии, сестры императора Августа, и потомство, рожденное в этом союзе, вполне могло унаследовать что-то от необузданности Антония.

Луций был большим поклонником сцены, а также очень любил лошадей и гонки на колесницах. Его сын Гней тоже увлекался гонками, но имел скверную репутацию из-за определенных финансовых «операций», связанных с этими гонками, а также из-за того, что не смог расплатиться со своими кредиторами. Он был человеком вспыльчивым. Однажды на Форуме выбил глаз патрицию; в другой раз, будучи уже пьяным, убил слугу, когда тот отказался дать ему еще вина; и, наконец, говорили, что он загнал и убил мальчика, который разозлил его тем, что подвернулся на пути его колесницы.

Маленькую Агриппину, несмотря на ее безнравственное поведение, стоит пожалеть, учитывая несчастную жизнь, которая выпала на ее долю с этим человеком. Впрочем, ее домашние проблемы могли показаться несущественными по сравнению с судьбой ее семьи. Ее мать, Агриппина Старшая, яростно возненавидела ужасного Тиберия с того момента, как заподозрила его в отравлении мужа, и после почти десяти лет вдовства, в 28 году, неистребимая жажда мести привела ее к участию в заговоре против него. Цель заговора состояла в том, чтобы покончить с правлением Тиберия и возвести на трон ее сына Нерона, не дожидаясь, когда неторопливая природа в свое время произведет нужные изменения. Юный Нерон был неприятным, распутным человеком, и никто не испытал особой жалости, когда он, будучи заключенным в тюрьму на острове Понца, уморил себя голодом, чтобы лишить своего тюремщика удовольствия убить его.

Не вызывал большого сожаления и тот факт, что в 33 году, когда начались беспорядки, убили его брата Друза, которого держали в заточении в подземелье дворца. И все же, когда император рассказал своим друзьям, что молодой человек, измученный пытками и после этого лишенный пищи, попытался продлить свою жалкую жизнь, поедая набивку своего матраса, многие были шокированы. Общее мнение сводилось к тому, что Друз безумен и к его болезни следует относиться с уважением.

Мать обоих мальчиков оставалась в изгнании, пока они оба не умерли. Говорили, что после того, как император выбил Агриппине глаз во время рукопашной схватки, вспыхнувшей во время одного из его посещений, она объявила голодовку и ежедневно боролась с теми, кто пытался кормить ее насильно, пока ее сердце не ослабело настолько, что она умерла.

Таким образом, единственной альтернативой Гемеллу в качестве преемника Тиберия остался третий сын Агриппины Калигула. Однако, учитывая тот факт, что он обладал жутко извращенной натурой, кроме того, был подвержен припадкам, Тиберий так и не решился объявить Калигулу своим наследником, хотя давал понять, что намерен это сделать.

Пожилой император всегда смотрел на юношу с подозрением и однажды, когда заметил неприязненный взгляд, брошенный Калигулой на его кузена и соперника Гемелла, воскликнул: «Однажды ты убьешь его!.. А потом кто-нибудь убьет тебя!» Когда Тиберий говорил это, в его глазах стояли слезы, потому что он был сыт по горло ссорами и интригами, которые привели к смерти так много его родственников и друзей. Теперь, когда старость лишила его способности получать удовольствие, причиняя другим боль, он искренне желал уехать из Рима в какое-нибудь мирное убежище.

В начале 37 года в семье возникли новые проблемы. Агриппина (Младшая) была вынуждена мириться с бесконечными изменами своего мужа Гнея, но теперь она узнала, что он и его рыжеволосая сестра Домиция Лепида состояли в кровосмесительных отношениях. Вероятно, по наущению Агриппины он был публично обвинен и в этом, и в адюльтере в целом, к чему добавилось обвинение в измене старому императору Тиберию. Однако все знали, что Агриппина сама в давние годы состояла в таких же отношениях со своим братом, жутким извращенцем Калигулой, и, возможно, поэтому обвинению против Гнея не дали хода.

До конца своих дней Тиберий не мог принять решение о преемнике. Его озадачивал противоречивый характер Калигулы. Временами этот молодой человек казался скромным, почтительным и даже сильно занятым своими обязанностями. Но в другое время бывал груб и несдержан, а его буйная распущенность то и дело сменялась хмурым унынием. Калигула был довольно хорош собой: высокий и стройный, но волосы на его голове были слишком редкими, а на всем теле – слишком густыми, и цвет лица – землистый. Выражение его лица казалось зловещим, и часто нечто безумное проглядывало в немигающем взгляде его глаз под густыми тяжелыми бровями, а уголок его маленького жестокого рта приоткрывался в самом неприятном оскале. И все же в редкие моменты покоя Калигула был, несомненно, красив.

В то время Калигула очень дружил с Иродом Агриппой, племянником того Ирода, на суд которого был отдан наш Господь. Он был лет на двадцать старше Калигулы и, похоже, познакомил юношу не только с пороками Востока, но и восточным взглядом на царскую власть. Эта наука принесла свои плоды позднее, когда Калигула стал получать нездоровое наслаждение от своей деспотической власти. Ирод заставлял его рассказывать, что он будет делать, когда сядет на трон. Но они сознавали опасность подобных бесед – ужасный Тиберий едва ли проявил бы милосердие к любому, кто желал его смерти, – и говорили о таких вещах только шепотом.

Однажды, когда друзья катались на колеснице, Ирод шепнул Калигуле, что теперь наверняка уже недолго осталось ждать смерти старика, и добавил, что избавиться от Гемелла будет несложно. Возница случайно услышал эту фразу и передал ее императору, который немедленно отправил Ирода в тюрьму.

В 37 году все решили, что Тиберий умирает. Ему было почти восемьдесят, он постоянно страдал от приступов сильной слабости и плохого самочувствия. По его же словам, он устал от жизни и его тяготили воспоминания о собственных грехах и жестокостях. Когда прошел слух, что Тиберий скончался, один из друзей Ирода тут же поспешил в тюрьму и шепнул на ухо Ироду на иврите: «Старый лев умер».

Центурион, стоявший на страже, спросил иудейского принца, о чем был разговор, который так его обрадовал. Ирод открыл ему секрет и приказал подать праздничный ужин, пригласив на него всех, кто служил во дворце. Но когда праздник был в самом разгаре, пришло известие, что слух оказался ложным. В тот же миг гости, испуганные до полусмерти, побросали тарелки и блюда и заковали своего ошеломленного хозяина в цепи.

На самом деле Тиберий, хотя и был жив, действительно умирал. Ночью, лежа на смертном одре, он приказал рано утром привести к нему Гемелла и Калигулу, сказав тем, кто его окружал, что он молился небесам, чтобы они дали ему знак, кого из этих двоих он в конце концов должен выбрать своим преемником. Тиберий продолжил, что просил богов, чтобы они обозначили свой выбор, заставив избранника войти в комнату первым. Но он выдал свой замысел наставнику Гемелла, послав ему записку с приказом привести своего воспитанника как можно раньше.

Однако на следующий день Гемелл проспал, и первым в комнату умирающего императора вошел Калигула, в ответ на что Тиберий вздохнул, смирившись с судьбой, повелевшей, чтобы Римская империя была отдана в руки этого угрюмого молодого человека. Когда пришел Гемелл, Тиберий велел Калигуле любить его и заботиться о нем, но в душе наверняка знал, что у юноши нет ни единого шанса.

После того как Гемелл вышел из комнаты, император впал в беспамятство, и те, кто собрался у его ложа, впопыхах бросились к выходу, чтобы поздравить Калигулу, который, услышав долгожданную весть, торопливо прошел в дальний конец спальни. Когда он принимал поздравления честной компании, его хмурое лицо расцвело улыбкой. Все наперебой льстили ему, говоря, как они счастливы иметь императором такого прекрасного молодого человека. В это время предполагаемый труп сел на кровати и попросил принести ему что-нибудь поесть.

На мгновение Калигула потерял дар речи и замер, охваченный разочарованием и злостью. Одновременно он испытал страх, что у Тиберия, видевшего проявление его радости, еще остались силы, чтобы лишить его наследства. Придворные тоже застыли от потрясения и испуга. Отшатнувшись от юноши, они один за другим выскользнули из комнаты.

Калигула в волнении и нетерпении подумал, что наилучшим способом уладить дело будет забрать у умирающего императора кольцо с печатью, чтобы показать, что власть перешла в другие руки независимо от того, жив старик или нет. Он подошел к кровати и попытался стянуть кольцо с узловатого пальца императора. Но Тиберий упрямо сжал руку в кулак и уставился на него полным ненависти взглядом стекленеющих глаз.

Последовала отчаянная безмолвная схватка, но рассказы о том, что случилось дальше, разнятся. Согласно Светонию, Сенека утверждал, что император попытался позвать на помощь слуг и в результате замертво упал с кровати. Тацит и Дион утверждают, что Калигула схватил покрывало, натянул его на голову Тиберия и оставил его задыхаться. Светоний пишет, что Калигула накрыл лицо Тиберия подушкой и держал ее, пока не задушил его.

Все это время в комнате находился один насмерть перепуганный слуга, и первый приказ нового императора был весьма характерным: он велел, чтобы этого человека немедленно схватили и казнили.

В последние годы жизни Тиберия подданные боялись и ненавидели его, и, когда Калигула, которому на тот момент исполнилось двадцать пять, появился на похоронах в качестве главного плакальщика, толпа встретила его овацией, называя всеми возможными ласкательными именами. Тогда он сразу же направился в мавзолей, где покоился пепел его матери и брата Нерона, и, тактично продемонстрировав почтение к Тиберию, виновнику их смерти, отдал дань равного уважения этим двум несчастным, чьи попытки убить его закончились неудачно. Ситуация была довольно неловкой, но Калигула умело справился с ней.

Фактически в первые семь месяцев царствования его поведение можно считать образцовым. Он демонстративно сжег записи суда над его матерью и братьями, утверждая, что не читал имена тех, кто предоставил сведения против них (что было неправдой, поскольку впоследствии он всех их умертвил), произносил вежливые речи, обращаясь к сенату, и заявлял, что находится под его руководством, давал великолепные представления для публики на арене и заслужил большую популярность среди сенаторов, которым впервые официально позволил на этих представлениях сидеть на подушках.

Однако поздней осенью Калигула серьезно заболел какой-то загадочной болезнью, а когда поправился, отбросил всякие попытки изображать доброжелательность и совестливость. Самое мягкое, что можно сказать, – это что с той поры он обезумел. Но в действительности он не был сумасшедшим, и то, что сам часто говорил, будто у него не все в порядке с головой, указывает, что он был достаточно здоров, и нет оснований сомневаться в его психической адекватности. Тем не менее у него бывали нервные срывы и бессонница, а когда ему удавалось заснуть, его мучили ночные кошмары.

Первым проявлением эксцентричности Калигулы стала его страстная любовь к своей сестре Друзилле, двадцатилетней девушке, которая была замужем за неким Кассием Лонгином. Калигула заставил ее уйти от этого человека, а затем объявил, что сам собирается на ней жениться. При этом он ссылался на то, что египетские фараоны часто женились на своих сестрах, а поскольку теперь Египет – это владение империи, то он фактически является фараоном. И действительно, в лице своего доверенного человека он был коронован фараоном в Александрии, как до него Август и Тиберий.

Римское общество, несмотря на то что оно было привычно к всевозможным извращениям, как преступным, так и нет, испытало настоящий шок. Бабка молодого императора Антония, вдова Друза, которая еще здравствовала и пользовалась большим влиянием, так горячо возражала против этого, что Калигула в ярости приказал ей пойти и отравиться, что она и сделала. Когда ее кремировали прямо перед окнами столовой Калигулы, он не проявил к происходящему никакого интереса.

Агриппина же помирилась со своим мужем примерно в то время, когда обвинения против него были сняты, и в результате их заново начавшейся супружеской жизни она обнаружила, что собирается стать матерью. Оставив Рим, она переехала в свой загородный дом вблизи небольшого портового города Антиум (современный Анцио), расположенного в 35 милях южнее столицы, и там в середине декабря 37 года разрешилась от бремени.

Можно представить, что она задумывалась, что за ребенка ей предстоит родить. Агриппина знала, что ее брат Калигула несколько не в себе и что он открыто живет с ее сестрой Друзиллой, называя ее своей женой, что ее брат Друз был практически безумен, а другой брат Нерон был развратным до состояния помешательства. Свою мать Агриппину (Старшую) она помнила озлобленной женщиной, которую сжигала страшная ненависть к императору Тиберию. Ее дядя Агриппа, брат Агриппины Старшей, немного не дотягивал до полоумного, а мать ее матери Юлия, дочь Августа, слыла одной из самых безнравственных женщин своего времени и была изгнана из Рима за бесчисленные адюльтеры. Ее тетку Юлию, дочь той Юлии, одним из любовников которой был поэт Овидий, отправили в изгнание по той же причине, а сын этой Юлии, кузен Агриппины Лепид развращал ее в юности наравне с братом Калигулой.

Ее отец Германик действительно был прекрасным благородным человеком, но его здравствующий дядя Клавдий был глупым и почти слабоумным и одновременно с этим славился своей безнравственностью, а его сестра, тетка Агриппины Ливия, благодаря своим адюльтерам докатилась до того, что в конце концов совершила убийство.

И все это вместила в себя родословная ее нерожденного ребенка с ее стороны. А что хорошего можно было сказать о его отце? Гней был из Агенобарбов, семейства, известного своей неуравновешенностью, распутством и склонностью к предательству. Он никогда не делал вид, что верен ей, а его вину в отношениях со своей сестрой Домицией Лепидой едва ли можно было извинить молодостью и неопытностью, как ее вину в таких же отношениях с Калигулой.

Тогда каков шанс, что ребенок, которого она ждала, вырос бы достойным членом общества? Оставалась только одна слабая надежда, что он пойдет в ее отца Германика. «Все соглашались с тем, – пишет Светоний, – что Германик обладал всеми самыми благородными качествами тела и разума в большей степени, чем выпадало на долю любого другого человека». Он был честным, обходительным и скромным, исключительно добросердечным и гуманным, но вместе с тем очень храбрым в бою, эффектным и вдохновенным, романтиком и идеалистом, поэтом, который одинаково хорошо писал стихи на латыни и на греческом, проницательным ученым и красноречивым оратором; страстным защитником бедных и угнетенных.

Вопреки всем противоположным отзывам о его семье, у новорожденного все же оставалась эта последняя надежда, и далее будет показано, что эта надежна была не совсем тщетной.

Глава 2

15 декабря 37 года, рождение Нерона. Младенческие годы при императоре Калигуле. Изгнание Агриппины, 39 год. Январь 41 года, смерть Калигулы. Воцарение Клавдия и возвращение Агриппины

Ребенок – это был мальчик – родился с восходом солнца 15 декабря 37 года. Он пришел в этот мир ножками вперед, что расценили как очень дурной знак, но, когда это произошло, на него упало солнце, и это было воспринято как хорошее предзнаменование. Но когда домочадцы пришли поздравить его отца, рассказывая, какой у него родился прекрасный сын, Гней только рассмеялся и заметил, что от таких людей, как они с Агриппиной, могло родиться лишь нечто отвратительное и представлявшее опасность для общества. Он был беззастенчивым прямолинейным человеком, прекрасно сознававшим свои грехи и ничуть не смущавшимся ими.

Спустя девять дней мальчик в присутствии императора Калигулы получил официальное имя – Луций Домиций Агенобарб, поскольку всех его предков по отцовской линии звали Луций Домиций или Гней Домиций. Однако позднее он стал известен под именем Нерон, и с учетом этого будет более правильно говорить о нем в этой книге как о Нероне.

В это время Калигула, как уже было сказано, открыто жил со своей сестрой Друзиллой, в которую был страстно влюблен. Но поскольку он, по словам Светония, «жил в привычном инцесте со всеми своими сестрами», то, вероятно, был готов к тому, что мог сам оказаться отцом и этого ребенка. Но даже если так, интерес Калигулы к мальчику, несомненно, угас, когда он заметил на его головке нежные волосы ярко-рыжего цвета как у всех Агенобарбов. Маленький Нерон определенно был Агенобарбом, и этот факт привел в некоторое замешательство Калигулу, у которого еще не было детей и который, таким образом, увидел в этом малыше старшего кузена и соперника любому его собственному будущему сыну. В его мрачном подозрительном сознании начало расти недовольство Агриппиной, Гнеем и их ребенком, и вскоре это недовольство обернулось неприкрытой враждебностью с обеих сторон.

Через несколько месяцев Друзилла внезапно заболела и умерла. Калигула был вне себя от горя. Неделями он отказывался бриться и стричь волосы. Мрачный и неистовый, он метался из одного города в другой, нападая, а иногда обрекая на смерть каждого, кто недостаточно убедительно демонстрировал сочувствие его горю. Некий сенатор, вероятно желая заслужить его благосклонность, заявил, что у него было видение, в котором Друзилла возносилась на небеса в компании всего пантеона. После этого Калигула издал декрет, предписывавший отныне поклоняться ей как богине, и на Форуме была установлена ее статуя из золота.

Вскоре после этого его восемнадцатилетний кузен Гемелл встретил свой конец. Юноша страдал от навязчивого кашля и однажды явился к обеду, источая сильный запах микстуры от кашля. Калигула обвинил его, что он принимает лекарство не для того, чтобы облегчить свое состояние, а чтобы защитить себя от яда. В то время в Риме было обычным делом, когда человек, собиравшийся отобедать с врагом, принимал перед едой антидот.

Гемелл стал возражать против такого обвинения, и возникла ссора, в результате которой после обеда Калигула послал Гемеллу записку, предписывая ему убить себя. Посланец передал юноше меч, но Гемелл, плача и кашляя, сказал, что никогда не видел, как совершают самоубийство, и с трепетом попросил совета, как лучше это сделать. Посланец, видимо, объяснил, что нужно приставить острие меча к сердцу между ребер и затем упасть на него. Несчастный юноша сделал, как ему велели, и замертво упал в лужу крови.

Обнаружив, что его приказ был так быстро исполнен, Калигула начал развлекаться тем, что приказывал самым разным людям совершить самоубийство, и очень радовался, когда они один за другим убивали себя. Это заставляло его чувствовать себя похожим на бога, распоряжающегося жизнью и смертью людей, и вскоре он начал заявлять, что он и есть бог. Калигула говорил, что постоянно общается с Юпитером, и иногда его можно было видеть со сдвинутыми бровями и приставленной к уху рукой, словно он прислушивается к какому-то божественному замечанию, после чего он важно кивал и что-то шептал в ответ. Когда на небе светила луна, он называл ее своей возлюбленной и мог вслух потребовать, чтобы она шла к нему в постель.

Калигула приказал поставить в храмах свои статуи, чтобы им поклонялись, и требовал, чтобы ему в жертву приносили только самых прекрасных птиц: павлинов, фламинго, фазанов и тому подобных. Следующим его шагом стало, конечно, возведение себя в ранг верховного жреца, что может показаться парадоксом, но при ближайшем рассмотрении оказывается вполне логичным, так как являлось теологической нормой на Древнем Востоке – земное воплощение божественной сущности отдавало дань уважения самой себе. Но иногда Калигулу приводил в замешательство вопрос: должен ли он одеваться как верховный жрец, чтобы возносить молитвы самому себе, или ему нужно, нацепив фальшивую бороду, как у Юпитера, забираться на пьедестал и в качестве бога принимать поклонение смертных, собиравшихся в храме. У него была установлена машина, издающая звуки грома, которая при повороте ручки издавала рев и грохот, когда он стоял и, подобно богу, смотрел сверху вниз на толпу. Иногда Калигула вызывал Юпитера на дружеское состязание, но если случалась настоящая гроза, то он обычно сам так пугался, что прятался под кровать.

Однажды, когда он, прицепив фальшивую бороду, изображал в храме бога, какой-то старик-рабочий расхохотался. Калигула велел подвести его ближе и воскликнул: «Глупец, разве ты не знаешь, кто я?!» – «Знаю, – ответил старик, продолжая смеяться. – Ты забавный дурак!» Ошеломленный император в страхе оглядел собравшихся вокруг людей. «Кто этот человек?» – выдохнул он. Один из людей объяснил, что это один из тех кельтских невежд с севера Галлии, или из Британии, или откуда-то еще. К всеобщему удивлению, Калигула отпустил старика, даже не наказав его.

Калигула страстно любил театр, особенно ему нравилась музыка и танцы. Говорят, он не мог пройти мимо, чтобы не присоединиться к пению или не начать повторять движения актеров. Ему нравилось участвовать в частных постановках, в особенности если роль давала ему возможность переодеваться в женские одежды, а его повседневные наряды часто поражали великолепием драгоценных украшений.

По-видимому, он обладал своеобразным чувством юмора. Однажды, когда какой-то господин слишком шумно возился, устраиваясь на своем месте во время театрального действия, Калигула велел привести его и приказал ему немедленно отправляться в Северную Африку с письмом для царя Мавритании. В письме, написанном на клочке бумаги, значились только следующие слова: «Не делайте подателю письма ничего хорошего и ничего плохого». Иногда на своих пирах он вдохновлялся музыкой и начинал подражать профессиональным танцорам, заставляя всех смеяться над своими нелепыми кривляниями. Или мог нарядиться Венерой или какой-нибудь другой богиней и уставиться на своих друзей немигающим змеиным взглядом, так что они не могли понять, шутит он или серьезен. А иногда Калигула мог уставиться на окружающих с такой жуткой гримасой на лице, что они думали, будто он готов перебить их всех. Однако стало известно, что эти гримасы он специально репетировал у себя в комнате перед зеркалом.

Был случай, когда Калигула за обедом вдруг разразился смехом. Когда его льстивые друзья спросили, что так рассмешило его, ответ вызвал оторопь. Калигула сказал, как забавно думать, что достаточно ему один раз кивнуть, чтобы все они перерезали себе горло. У него был любимый конь по имени Инцитат, которого он поселил в красиво обставленном доме с целой свитой слуг. В этом доме от имени коня как хозяина устраивались пирушки с ужином.

В довершение этой шутки Калигула сделал коня священником в своем храме и даже поговаривал, что сделает его консулом.

Своей аморальностью он далеко превзошел своего предшественника Тиберия и предавался всем возможным порокам. Других людей Калигула считал столь же безнравственными, как он сам, поэтому присутствие порядочного мужчины или женщины никак не стесняло его в словах и действиях. Он с удовольствием заявлял, что его мать была плодом кровосмесительной связи Августа с его собственной дочерью Юлией, как не отрицал и своей склонности к инцесту. Он абсолютно не стыдился этого, и истории, которые о нем рассказывали, совершенно невозможно повторить.

Характерной чертой Калигулы была его невероятная жестокость, и сам он гордился своей безжалостностью. «У меня нет другого, столь же замечательного качества, – сказал он в сенате, – как моя твердость». Устав приказывать людям совершать самоубийства, Калигула стал подвергать мужчин и женщин самого разного социального положения всевозможным унижениям и самым жестоким пыткам и смотрел, как они умирают. Часто по его приказу людей сжигали в амфитеатре заживо. Медленная смерть нравилась ему больше всего, и часто он заявлял, что желает, чтобы жертвы чувствовали, как они умирают.

Такое поведение Калигулы имело поразительное воздействие на его сестру Агриппину: она сделалась крайне и даже преувеличенно добропорядочной. Она осуждала не только безнравственную жизнь своего брата, но и само его представление о своей власти. В своем понимании идеи императорской власти Калигула основывался на власти греческих фараонов Египта, считая себя как императора наследственным фараоном. Он привнес в атмосферу императорского двора восточную роскошь, распутство и безумный личный деспотизм, заставлявшие республику выглядеть как призрак полузабытой мечты.

Все слуги во дворце были египтянами, а его фаворит, вольноотпущенник Геликон, – родом из Александрии. Калигула запретил ежегодные празднования победы под Актиумом, где Август разбил войско Антония и Клеопатры. Он превратил поклонение египетской богине Изиды в один из официальных культов Рима и учредил ежегодный праздник в ее честь, что было полной противоположностью поведения Тиберия, который повелел уничтожить все храмы Изиды в Риме. Свои отношения с Друзиллой Калигула оправдывал тем, что фараоны Египта женились на своих сестрах. Незадолго до ее смерти он провозгласил ее наследницей империи, поскольку, согласно египетской матриархальной системе, корона и вся собственность передавались по женской линии. Большое значение, которое он придавал своей божественной природе, тоже было результатом египетского влияния, поскольку к фараонам относились как к живым богам, и, возможно, фальшивая борода, которую он использовал, когда наряжался богом, казалась Калигуле той самой священной заплетенной бородой, которую прицепляли к своим подбородкам египетские фараоны-боги.

Внедрение этих иностранных идей вызывало крайнее недовольство старомодных римских патрициев, и Агриппина с мужем теперь тоже перешли к традиционализму. Но, сделав это, они были обязаны объявить себя блюстителями морали и в своей домашней жизни, поскольку эта добродетель старых римлян была неотделима от концепции социального консерватизма, гражданственности и патриотизма.

Калигула, со своей стороны, имел определенную поддержку со стороны более молодой и светской страты римского общества, поскольку, каким бы тираном и извращенцем он ни был, он поощрял развлечения, фривольность и роскошь, которые старался подавлять Август. Калигула хотел сделать из Рима Александрию с ее лихорадочными днями и щедрыми на утехи ночами, и в этом отношении «гламурное общество» было умом и сердцем на его стороне. Тиберий при всем его деспотизме был целиком и полностью римлянин, как до него Август, и даже отказывался употреблять в разговоре греческие и другие иностранные слова там, где можно было обойтись одной латынью. Но теперь консервативные лидеры общества, традиционалисты оказались на обочине. Светская молодежь закусила удила и бросилась прожигать жизнь вслед за молодым императором, на убийственные выходки которого она была готова смотреть сквозь пальцы при условии, что он, согласно экстравагантному духу времени, придаст Риму налет греческого гламура и веселья, рожденного той ночной жизнью, которой препятствовал Август.

Таким образом, безнравственная Агриппина и ее необузданный муж – но особенно Агриппина – стали опорой старой школы, придерживавшейся суровости, чистоты и консерватизма традиционного Рима.

Возможно, отчасти такому перерождению Агриппины мог способствовать новый опыт материнства. А может, те безграничные амбиции, которые Тацит считал основным мотивом всех ее действий, стали причиной того, что она связала свою судьбу с этой достойной, хотя и несколько узколобой частью общества в надежде, что волна народного энтузиазма вознесет на императорский трон ее саму и ее мужа. В конце концов, Гней был внуком сестры Августа Октавии, в его венах текла кровь Юлиев, и аристократическая партия могла видеть в нем возможного императора.

Калигула так или иначе сознавал, что их новая позиция представляет для него определенную опасность, и осенью 37 года внезапно, как змея, почувствовавшая угрозу, расправился с ними. Гнея он отправил в тюрьму по обвинению в предательстве, а Агриппину – в изгнание на остров Понца, расположенный в 50 милях от побережья Кампании. Другая его сестра, Юлия Ливилла, которая, как ему показалось, была замешана в заговоре против него, тоже была изгнана.

Помимо этого, обеих сестер обвинили в неподобающей связи с красивым сицилийским коннозаводчиком Софонием Тигеллином, и этот человек, о котором мы еще будем говорить, тоже был изгнан. После этого Калигула предал смерти своего кузена Эмилия Лепида, который, видимо, время от времени по-прежнему был любовником Агриппины до того, как наступило ее демонстративное преображение.

Маленького Нерона, которому не исполнилось еще и двух лет, забрали у матери и отправили в дом сестры его отца Домиции Лепиды, неприятной толстой рыжеволосой женщины, которую молва обвиняла в самых отвратительных аморальных пристрастиях. 11 декабря 40 года отец ребенка Гней умер от водянки, а другой типичный представитель рыжебородого семейства сразу присвоил наследство мальчика, представлявшее собой довольно большое состояние. Тем временем Агриппина вся извелась в изгнании, лишенная привычных жизненных благ и разлученная с единственным в мире существом, которое она любила, – со своим маленьким рыжеволосым сыном. Но она даже не знала, какая опасность грозила ему со стороны ее недостойной золовки.

Калигула же продолжал свою безумную деятельность. Популярность, которой он все еще пользовался, сохранялась благодаря грандиозным представлениям для публики и ослепительному великолепию его двора. Примером его экстравагантных выходок может служить знаменитый мост из кораблей, построенный по его приказу через Байский залив от Баули до Путиоли, расстояние между которыми составляет около двух миль. Для этой цели Калигула приказал собрать суда из гаваней по всему побережью и, таким образом, частично парализовал морское судоходство, из-за чего в Италии едва не начался голод.

Суда были связаны друг с другом в двойную линию, по которой проложили дорогу, представлявшую собой деревянный каркас, мощенный камнем и землей. На этой дороге через небольшие интервалы были устроены «станции», где путник мог выпить воды, поставлявшейся по акведуку. В ночное время дорога на всем протяжении освещалась факелами.

На открытии этого моста, изначально задуманного как временное сооружение, император во главе своего войска проехал по нему верхом из конца в конец. Вечером он устроил для публики большое пиршество, во время которого значительная часть гостей расположилась группами в небольших лодках, стоявших вдоль моста. Однако кто-то поднял панику, началась давка, и многих людей столкнули с моста в воду, а часть лодок перевернулась. Калигула к тому времени был пьян, и происшествие вызвало у него бурное веселье. Он с удовольствием наблюдал, как тонут жертвы, и сталкивал в воду тех, кому удавалось выбраться.

После того как он казнил, убил и замучил до смерти большую часть своих родственников и друзей, Калигула стал развлекать тех, кто остался и жил в постоянном страхе, невероятными дикими празднествами, в ходе которых честь каждой приглашенной женщины и жизнь каждого мужчины подвергались опасности с его стороны. Он бесконечно строил новые прекрасные дворцы, а его увеселительные галеры и баржи, украшенные драгоценными камнями и разноцветными парусами, с установленными на палубе ваннами с теплой водой, стали легендой. Корпуса двух таких барж, из которых одна точно, а другая вероятно построены по его приказу, были подняты со дна расположенного недалеко от Рима озера Неми.

Еврейский философ Филон Александрийский оставил живое описание императора, занятого наблюдением за ремонтом и отделкой своих вилл и дворцов. В Александрии возникла определенная проблема, связанная с тем, что если египтяне с готовностью приняли идею божественности Калигулы, поскольку их древние фараоны всегда считались богами, то евреи этого города отказывались поклоняться кому бы то ни было, кроме Иеговы, и по этой причине подвергались серьезным преследованиям. Тогда Филон во главе еврейской делегации отправился в Рим, чтобы объяснить императору лично, что, хотя евреи всегда будут молиться за него, они никак не могут молиться ему. Вероятно, вследствие определенной узости своего религиозного мышления Филон полагал, что Калигула непременно сразу все поймет.

Когда делегация прибыла в Рим, аудиенция была назначена в дворцовом парке, но император, который в тот день проводил небольшую работу по озеленению, просто отмахнулся от них, сказав, что выслушает их в другое время. Потом он отправился в длительную поездку по своим виллам и павильонам в Неаполитанском заливе, а беспокойным евреям пришлось следовать за ним с места на место в надежде удостоиться обещанной беседы. В конце концов они притащились за ним обратно в Рим и там, пережив множество дополнительных разочарований, были приведены на территорию дворца Эсквилин, где император давал указания архитекторам, художникам, строителям и декораторам, принимавшим участие в обновлении дворца.

Филон и его друзья пали ниц прямо на дорожке, но Калигула взглянул на них со свирепым выражением лица и сурово спросил, правда ли, что они отказываются признавать его божественную природу. К этим словам император добавил такой поток богохульств, о которых еврейский хронист пишет, что никоим образом не может повторить их письменно.

После этого император повернулся к ним спиной и поспешил дальше осматривать недавно отделанные помещения, а делегация последовала за ним на почтительном расстоянии. Внезапно он снова вспомнил о них и, указывая пальцем на Филона, бросил: «Почему вы не едите свинину?»

В ответ на это раздался такой громкий смех со стороны придворных, стремившихся превзойти друг друга в своем восхищении шутками хозяина, что прибежала стража, которая начала толкать и бить всех подряд со словами, чтобы они вели себя прилично. К тому моменту, когда удалось восстановить тишину, император уже успел перейти в следующую комнату.

Так прошел час или около того, и делегаты, уже уставшие и напуганные, снова попались на глаза Калигуле, и он бросил им вопрос об их политической организации. Но прежде, чем они успели ответить, он снова отвлекся, и прошло достаточно много времени, прежде чем он вдруг снова повернулся к ним. «Так что вы говорите?» – спросил он так, словно разговор только что прервался.

Филон начал довольно подробно объяснять еврейские установления, но император, на несколько мгновений остановив на нем невидящий взгляд, снова пошел прочь. По словам хрониста, это было похоже на разыгранный в театре фарс. Однако, благодаря дружбе с Иродом Агриппой, у Калигулы сформировалась определенная толерантность в отношении евреев, и он заметил, что Филон и его друзья достойны скорее жалости, чем наказания, поскольку по собственной глупости не признают его божественной природы. С этими словами он велел делегации уходить. Вместе с тем не мог удержаться, чтобы не подразнить их, отдав приказ, чтобы его статуя была установлена в их святая святых – иерусалимском храме. Филон пишет, что, услышав это, он и его друзья оцепенели от ужаса и несколько мгновений не могли сдвинуться с места.

Едва ли можно описать характер Калигулы слишком мрачно, и нам нет необходимости повторять многочисленные истории о его жестокости и порочности, чтобы подтвердить мнение Светония, сказавшего, что он был «скорее чудовище, чем человек». Достаточно одного рассказа. Императору пришло в голову выйти на арену, где проводились игры для публики, и сразиться с профессиональным гладиатором. Последнему велели отнестись к своему царственному сопернику с величайшей осторожностью. Гладиатор отражал все удары Калигулы, но сам отказывался нападать, а в конце упал на колени и стал просить прощения за то, что вообще сопротивлялся ему. Молодой император в ярости отогнал его своим мечом, потом, подпрыгнув, выкрикнул, что он победитель, и с важным видом удалился, размахивая над головой пальмовой ветвью победителя.

Как ни странно, нашелся один человек, любивший его, а именно женщина по имени Цезония, которая была не особенно молода и не особенно красива и, кроме того, уже имела троих детей от кого-то другого. Калигула уже был женат три или четыре раза, но теперь, узнав, что эта женщина ждет от него ребенка, женился на ней, и ей удалось сохранить его привязанность на весь остаток его жизни. Он часто бормотал, что очень удивлен своими чувствами к ней. И хотя иногда он брал ее за горло и напоминал, что в один прекрасный день перережет его от уха до уха, она только улыбалась в ответ, и за всю жизнь с ее головы не упал ни один волос.

Еще какое-то время Калигула продолжал свое жуткое правление, полное жестокости и притеснений, пока в 41 году не совершил ошибку, смертельно оскорбив офицера преторианской гвардии, некоего Кассия Херею. Когда вечером 24 января во время приближавшегося к концу представления в амфитеатре император слишком часто стал насмехаться над этим офицером, копируя его несколько хриплый голос, тот внезапно выхватил меч и ударил его в плечо, нанеся глубокую рану. Калигула был так ошарашен, что не смог даже закричать, а Херея слишком испугался того, что сделал, чтобы повторить удар. Однако уже в следующий миг Калигула бросился на него. Но чары власти уже были развеяны, и теперь другие офицеры выхватили мечи и стали наносить удары. Разговоры о том, чтобы убить императора, ходили уже давно, но до сих пор никто не смел это осуществить.

Калигула упал, истекая кровью. «Я жив! Я жив!» – хрипел он, но что это было: мольба о помощи или просьба прекратить его агонию, мы никогда не узнаем. В любом случае все продолжали колоть и рубить его, и, когда его безжизненное тело оттащили прочь, на нем зияло более тридцати ран. Цезония бросилась на тело мужа, и ее ребенок выкатился из рук матери в лужу крови. На какое-то время несчастную женщину оставили стонать и рыдать в полумраке, но потом к ней подошел офицер и сказал, чтобы она тоже приготовилась к смерти. Она сразу же, почти с радостью подставила ему шею, и когда он покончил с ней, то взял за ноги ребенка и вышиб ему мозги об стену.

Тем временем в задних комнатах дома Домиции Лепиды маленький Нерон был предоставлен заботам учителя танцев и парикмахера, и на него обращали так мало внимания, что Светоний описывает его положение как почти нищенское. На момент убийства Калигулы он был малышом чуть старше трех лет и находился в доме своей тетки около пятнадцати-шестнадцати месяцев.

У Домиции Лепиды была дочь, хорошо развитая и не по годам сексапильная девушка с равнодушным лицом по имени Валерия Мессалина, которая была лет на тринадцать старше своего маленького кузена Нерона. К моменту рождения Нерона Мессалину уже выдали замуж за Клавдия, брата покойного Германика и племянника императора Тиберия и, значит, двоюродного деда Нерона, которому на момент смерти Калигулы исполнилось пятьдесят лет.

Этого Клавдия все считали неисправимым глупцом. Ребенком он был таким слабым и отстающим в умственном развитии, что его мать, вдовствующая Антония (дочь Антония), называла сына «недоделанным созданием, которое природа начала создавать, да так и не закончила». Она взяла ему в наставники человека, который раньше ухаживал за мулами и привык иметь дело с этими строптивыми животными и который бил Клавдия за малейшую провинность.

В юном возрасте мать женила Клавдия на праправнучке Августа Эмилии Лепиде, но ее забрали у него еще до того, как он успел вступить в свои супружеские права, поскольку император высказался об этой молодой женщине неодобрительно. Это довольно сильно озадачило Клавдия, но потом мать устроила его помолвку с Ливией Медуллиной, однако невеста внезапно заболела и умерла в день предполагаемой свадьбы. И Клавдий женился на Плавтии Ургуланилле, родившей ему двоих детей: мальчика по имени Друз, который умер в детстве, подавившись грушей, и девочку Клавдию. Но через несколько месяцев после ее рождения Клавдий узнал, что жена ему изменяла, и, заподозрив, что, возможно, не является отцом Клавдии, развелся с женой, а ребенка оставил нагишом на пороге ее дома. Потом он взял в жены Элию Паетину, но, когда она родила ему дочь Антонию, развелся и с ней на том основании, что она распутная женщина. Однако реальная причина заключалась в том, что Домиция Лепида предложила ему свою хорошенькую дочь Мессалину.

Несмотря на медленное развитие его интеллекта, теперь он стал вполне разумным человеком и жил тихой, спокойной жизнью, и даже время от времени пописывал небольшие литературные произведения, а когда увлекся историческими исследованиями, написал историю Этрурии и другие труды по истории древности. Все они утрачены. Однако Клавдий всегда был очень подвержен женским чарам, и его выходки в постели не уступали его неумеренности за обеденным столом. Он взял за правило ежедневно есть и пить, пока не засыпал и не начинал храпеть, после чего гости кидали в него оливковые косточки и лепешки или, подшучивая над ним, могли сунуть ему в руки его же тапочки, чтобы Клавдий, проснувшись, начал тереть ими глаза. Недостаточное уважение, с которым к нему относились, нашло яркое выражение в следующей фразе Светония: «Если Клавдию случалось опаздывать к обеду, он должен был сделать несколько кругов по комнате, прежде чем ему удавалось найти себе место за столом».

В 39 году Мессалина в возрасте пятнадцати лет подарила ему дочь Октавию и в семнадцать собралась родить второго ребенка, когда внезапное убийство Калигулы привлекло всеобщее внимание к глупцу Клавдию. В это время он оказался во дворце и, испугавшись, как бы его тоже не убили, спрятался за портьерой. Но проходивший мимо солдат увидел ноги Клавдия, торчавшие из-под вздрагивавшей ткани, и вытащил его из укрытия. Клавдия, решившего, что пришел его последний час, охватила паника. Однако солдат, узнав его, испугался еще сильнее и, бросившись к ногам Клавдия, приветствовал его как императора. Дело в том, что в армии Клавдий был гораздо популярней, чем мог думать, поскольку тогда являлся единственным живым братом героя Германика. Кроме того, военные любили его, поскольку он был славным, добродушным малым и сквернословом, о котором они могли позволить себе непристойные шутки, как когда-то их отцы о Юлии Цезаре, которого любовно называли «наш лысый старик-прелюбодей». В результате, после того как Клавдию пришлось предстать перед лицом других преторианцев, которые в ярости носились по дворцу, чтобы не дать разбежаться слугам, они наполовину в шутку тоже приветствовали его как императора.

Сенат же пребывал в растерянности, не зная, кого посадить на императорский трон, и на следующий день было много разговоров, чтобы отменить этот сан и вернуть республике во всей полноте те функции, которые начиная с Августа стали только номинальными. Но в конце концов было решено, что войскам надо дать сделать по-своему, и честь стать императором была предложена взволнованному Клавдию, который чуть не лишился рассудка, проведя всю ночь запертым в казармах.

Первый месяц своего царствования Клавдий с дрожащими коленками прятался во дворце в страхе, что явится какой-нибудь другой претендент на трон и убьет его, и именно в это время, а точнее 12 февраля, Мессалина родила второго ребенка, мальчика, которого назвали Тиберий Клавдий, но позднее все стали называть его Британником в честь состоявшегося в 43 году завоевания Британии. Тогда Клавдий наконец нашел в себе смелость появиться на публике, держа на руках ребенка, словно взывая к сентиментальным чувствам людей. Он считал, что они едва ли решатся убить его, пока он нянчится с младенцем, но на самом деле никто и не хотел причинить ему зла. Калигула навлек на юлианскую ветвь такое бесчестие, что теперь они были совсем не против отпрыска Клавдиев, племянника покойного императора Тиберия. Даже если он был глупцом.

Один из первых актов Клавдия – он вернул из изгнания своих племянниц: Агриппину и ее сестру Юлию Ливиллу, а также коневода Софония Тигеллина, обвиненного в любовной связи с обеими.

Глава 3

Детство Нерона, 41–48 годы. Борьба между его матерью Агриппиной и императрицей Мессалиной. Характер императора Клавдия

Полтора года Агриппина провела в мучительном изгнании, каждый день ожидая, что получит от брата страшный приказ покончить с собой. Каждый день она жила единственной надеждой дожить до следующего утра, потому что в любой момент кто-нибудь мог донести ему – и не важно, правда это или ложь, – что она поддерживает связь с одним из многочисленных людей, которых подозревали в подготовке заговора с целью свержения императора, или что она проклинала его, или что желала ему смерти. Любая история подобного рода, рассказанная кем угодно, например каким-нибудь недовольным слугой, – и ей пришел бы конец. Малейшее слово, брошенное в гневе и переданное рабом или солдатом, жаждущим поощрения, могло привести к появлению на ее пустынном острове офицера с приказом императора, что она должна вскрыть себе вены и истечь кровью, как это обычно бывало. Множество людей получали такие приказы от Калигулы, а до него от Тиберия, и у Агриппины не было никаких причин ждать, что она этого избежит.

Поэтому, когда один из посланцев, прибытие которых каждый раз вызывало у нее ужас, привез известие об убийстве ее брата, восхождении на трон ее добродушного дядюшки Клавдия и ее возвращении в Рим, ей, должно быть, показалось, что черная туча неминуемой гибели чудесным образом рассеялась и небеса озарились ослепительным светом. На тот момент Агриппина была двадцатипятилетней и довольно красивой женщиной. Ее квадратный подбородок и твердый изгиб рта смягчали широко поставленные глаза и шелковистые волосы, разделенные прямым пробором, которые спускались низко на лоб и, прикрывая уши, были стянуты сзади на шее. С учетом той радости и облегчения, которые она испытывала, Агриппина наверняка выглядела блестяще, когда предстала во дворце перед Клавдием, а прием, который он оказал ей, несомненно, был самым доброжелательным. Клавдий всегда любил свою племянницу. На самом деле, когда он находился с ней в Антиуме сразу после того, как она родила Нерона, ей предлагали дать мальчику имя Клавдий. Но в то время Агриппина пренебрегла этим предложением, поскольку Клавдий был никем, и никто не мог подумать, что однажды он станет императором.

Однако встреча Агриппины с новой императрицей едва ли могла быть сердечной, даже если принять во внимание вечное лицемерие, с которым женщины приветствуют друг друга. Как уже было сказано, красавице Мессалине едва исполнилось семнадцать, и она только что стала матерью мальчика, злосчастного Британника. Она еще не могла до конца поверить в свою счастливую звезду, сделавшую ее хозяйкой Римской империи. Все еще ощущая свое положение, как прекрасный, но нереальный и ненадежный сон, она с большой вероятностью могла увидеть в появлении Агриппины вторжение в ее сказочное счастье грубой пугающей реальности.

Эта вернувшаяся с того света изгнанница странным образом являлась ее племянницей и одновременно теткой – была дочерью самого боготворимого римлянами героя, Германика, и, кроме того, потомком великого Августа, а значит, представительницей обоих домов – и Юлиев, и Клавдиев, в то время как ни Мессалина, ни Клавдий не могли похвастаться такой родословной. Агриппина, будучи еще молодой, красивой и вдовой, могла в скором времени найти себе нового мужа, который, благодаря достоинствам жены, мог стать соперником Клавдия, человека настолько недалекого, что от него трудно было ожидать длительного удержания императорского трона. Более того, у Агриппины был сын, маленький Нерон, который со временем непременно стал бы соперником сына Мессалины Британника.

Первым вопросом, который задала Агриппина, наверняка был о Нероне. И поскольку Клавдий и Мессалина могли ответить лишь, что он жив и находится на попечении матери последней Домиции Лепиды, Агриппине вскоре предстояло обнаружить, с каким пренебрежением к нему относились. Таковы были на тот момент возможные причины серьезной вражды, возникшей между двумя женщинами. Далее мы увидим, как развивалась эта вражда.

Из дворца Агриппина поехала в дом своей золовки Домиции Лепиды и ужаснулась, увидев, в каком состоянии находился трехлетний Нерон, предоставленный заботам вышеназванных танцора и парикмахера. Несчастный рыжеволосый малыш, недокормленный и нелюбимый, испытывал на себе все «прелести» той жалкой благотворительности, которая так часто выпадает на долю бедным родственникам. С внуком Германика, потомком божественного Августа обращались как с нищим! В сердце Агриппины вспыхнул небывалый огонь. С этого момента, как представляется, ее самообладание, честь и показное моральное отвращение, которое вызывал в ней образ жизни Калигулы, стали прикрытием жестокой, расчетливой, беспощадной ярости, не знающей аналогов, за исключением поведения самки, защищающей своего детеныша.

Чтобы вернуть своего ребенка в нормальное состояние, Агриппине нужны были деньги – много денег, горы денег. Любой ценой она должна была добыть их. Когда Калигула приказал ей ехать в изгнание, она продала с аукциона все свое имущество и быстро растратила деньги. Ее дом, мебель, драгоценности, рабы, лошади – она продала все и теперь обнаружила, что земли ее мужа захватил оставшийся живым его брат и что ее сын лишился своего состояния.

Конечно, она обратилась к своему дяде Клавдию, чтобы вернуть утраченное наследство, и он вернул ей часть земель Агенобарба. Но этого оказалось недостаточно. Агриппина хотела быть второй по богатству после императора, и не только ради себя, но также ради своего сына и ради чести дома Юлиев. Любовь к деньгам была их фамильной чертой. Ее брат Калигула любил кататься по огромным грудам золота в своей сокровищнице, чтобы чувствовать, как монеты прижимаются к его телу. Он снимал обувь, чтобы ощутить, как ноги проваливаются в золото. Подсознательным импульсом таких проделок являлось то огромное удовольствие, которое он получал от обладания этим богатством. Но если ему нравилось расточительно тратить деньги: подбрасывать монеты в воздух, чтобы их ловили его рабы, осыпать золотым дождем людские толпы, то Агриппина была деловой женщиной. Она никогда не проявляла ни щедрости, ни расточительности и была по-купечески бережливой и скупой. Она познала, что такое нужда, и понимала, какую власть дают деньги. Они были нужны ей отчаянно и именно сейчас, чтобы удовлетворить свои амбиции.

Помимо этого, не следует забывать, что в ее жилах текла кровь, которая в случае ее брата привела ко всем мыслимым преступлениям. И хотя ужас перед его деяниями превратил Агриппину в один из столпов старой школы простоты и добропорядочности, краеугольным камнем которой был ее прадед Август, ради достижения своей цели она была готова зайти как угодно далеко. Ее поведение хорошо описал Тацит, цинично заметив, что она не стала бы сильно страдать от утраты целомудрия, если бы это усилило ее власть.

В Риме жил человек по имени Пассиен Крисп, женатый на еще одной золовке Агриппины Домиции (сестре Домиции Лепиды). Этот Пассиен Крисп считался одним из самых богатых людей в городе. Если бы только Агриппине удалось завоевать его любовь, она получила бы не только необходимые ей деньги, но и поквиталась бы с золовкой, которую не любила всем сердцем. Агриппина принялась за дело, стараясь заполучить желанного Криспа. По мере того как она старалась соблазнить его, в глубинах ее холодного сердца разгорался жаркий огонь честолюбия, который этот мужчина мог принять за страсть к нему, что, вполне возможно, разожгло ответную страсть с его стороны. В конце концов, быть любимым принцессой из дома Юлиев кое-что значило.

По приказу Агриппины Крисп развелся с взбешенной Домицией и женился на соблазнительнице. Однако довольно скоро, после того как он написал завещание, оставляя ей свое огромное состояние плюс к тому, которое досталось ей от Агенобарба, он загадочным образом умер, и Агриппина, вкрадчивая и невозмутимая, смогла снова появиться в римском обществе как самая влиятельная и, вероятно, самая богатая дама на земле, за исключением ее племянницы императрицы Мессалины и бывшей императрицы Лоллии Паулины, разведенной жены покойного императора Калигулы, славившейся как богатейшая женщина в мире. Все, конечно, говорили, что Агриппина отравила Криспа, чтобы расчистить путь для более достойного жениха, но теперь она облачилась в доспехи из надменной холодной благопристойности, и стрелы скандала не могли ее ранить.

Еще до конца 41 года Мессалина нанесла первый удар в своей войне с Агриппиной. Опасаясь, как уже было сказано, что однажды сын Агриппины может предъявить свои претензии на трон в ущерб ее сыну – по закону, титул императора не передавался по наследству, – она предприняла шаги по его физическому устранению. Несмотря на то что Мессалина была еще совсем юной и занимала место императрицы всего несколько месяцев, она уже познакомилась с обычаями и привычками императорской семьи и знала, что если какое-то лицо не представлялось возможным казнить официально или вынудить совершить самоубийство, то прибегали к дворцовым убийствам.

Однажды, когда Нерон спал в своей кроватке, некие люди, скорее всего нанятые императрицей, спрятались поблизости и попытались задушить его. Однако шаги его матери спугнули их, и они убежали. Позднее обнаружилось, что кто-то (вероятно, его няня) положил под подушку мальчика магический оберег в виде змеиной кожи, Агриппина же была достаточно суеверна и приписала спасение сына его действию.

Однако у змеиной кожи имелось еще одно оккультное свойство. Согласно народным верованиям, она обеспечивала своему обладателю великую честь, которую он получал посредством пожилого человека, поскольку считалось, что, меняя кожу, змея возвращает себе молодость и силу.

С того времени Агриппина тешила себя мыслью, что в будущем Клавдий, который был уже немолод, окажет эту великую честь ее мальчику. Она заказала из этой змеиной кожи браслет и велела Нерону носить его не снимая. Но несмотря на это, продолжала опасаться за безопасность сына, как и за свою собственную. Следующий шаг Мессалины подтвердил, какой страшной опасности они подвергались.

Как уже было сказано, по велению Клавдия младшая сестра Агриппины Юлия Ливилла тоже вернулась из изгнания. Однако эта молодая женщина из того же выводка, что и Калигула, была уже в ранней юности сбита с толку собственным братом и с его подачи меняла одно увлечение за другим. Теперь, снова оказавшись на свободе и во дворце, она очень быстро втянулась в очередные любовные интриги, соперничая с самой молодой императрицей, которая быстро сменила материнские чувства, возникшие с недавними родами, на чувства совсем иного рода.

В это время Агриппина очень заинтересовалась философом Сенекой, и, по-видимому, их вместе с Юлией часто видели в его компании, что неудивительно, поскольку он был галантным мужчиной, весьма заметным в обществе. Внезапно Мессалина, будто желая предупредить Агриппину, устроила так, что Юлию обвинили в неподобающих отношениях с Сенекой. Озадаченный император, находившийся полностью под каблуком жены, нехотя издал приказ о ее повторной высылке из Рима, а Сенеку отправил в изгнание на дикий остров Корсика. Спустя несколько недель несчастная девушка была убита.

Для Агриппины это наверняка был страшный удар. Она почувствовала, что будет следующей, поскольку из главной юлианской ветви она и ее сын остались последними, а страх Мессалины перед возможным будущим соперничеством был гораздо сильнее родственных чувств Клавдия, да и ее воля была куда тверже, чем его. Очевидно, что единственно возможная линия поведения для Агриппины, которая по-прежнему была не замужем и не имела большого числа друзей, сводилась к тому, чтобы вести себя как можно тише и покладистее. Как следствие, ближайшие несколько лет не сохранили никаких упоминаний о ней. Сознавая, какой смертельной опасности подвергается ее жизнь, Агриппина, видимо, удалилась от общества, посвятив себя воспитанию сына. Но даже это она была вынуждена делать так, чтобы не бросаться в глаза.

Агриппина не отличалась особенно большим умом, но всегда была в курсе общественных настроений. Она понимала, что народ сыт по горло развращенностью высшего общества и что он хотел бы вернуться к старым нормам морали. Она ясно видела, что люди не намерены и дальше терпеть поведение таких, как Калигула, и сознавала, что действия Мессалины в отношении Юлии Ливиллы были циничной попыткой продемонстрировать изменение нравственной атмосферы двора и одновременно ударом, нанесенным из личной вражды. Однако теперь имя самой Мессалины обрастало плотным кольцом скандалов, и с годами число возмутительных ситуаций, в центре которых оказывалась императрица, лишь множилось. Количество мужчин, совращенных ею с пути добродетели под носом слабого любящего ее мужа, уже стало притчей во языцех. Агриппина, наблюдая за ходом событий, видела, что из-за нежелания замечать выходки этой глупой упрямой женщины император был готов лишиться последних остатков своей популярности.

В результате Агриппина приняла решение, действуя прямо и не отклоняясь от намеченной цели, воспитать своего сына как второго Августа, лидера нравственной реформации, которая вслед за очевидным и неотвратимым крахом существующего порядка с триумфом возведет его на трон. Следуя своим амбициям, она не согласилась бы на меньшее. Ее сын должен стать следующим императором, если только Клавдий проживет достаточно долго, чтобы дать Нерону вырасти и стать мужчиной. Старательно и даже жестко Агриппина готовила своего сына к роли будущего реформатора. Она полностью контролировала его жизнь и в то же время обращалась с ним так сурово, что породила в нем благоговейный страх, который он так никогда и не смог преодолеть.

Сдерживая склонности, присущие ей от природы – психически рассудочной и бессердечной, но чувственной, – Агриппина, демонстрируя свою добродетель, представала перед теми, кто ее окружал, с твердым холодным бесстрастным лицом с тонкими губами. Внутри она могла сгорать от неудовлетворенной страсти, нереализованного честолюбия, с трудом скрываемого обожания и преданности маленькому сыну и бессильной ненависти к тем, кто ему угрожал, но внешне была спокойной целомудренной молодой вдовой, ведущей жизнь, до которой не могли дотянуться злые языки.

Так, по крайней мере, можно бы описать характер Агриппины, пытаясь примирить ее положение как столпа благопристойности с ее шокирующей моральной репутацией. Ясно, что внешне она выглядела благочестивой и целомудренной. Тацит пишет, что ее манеры были степенными, холодными и демонстративно добродетельными, и в публичных речах ей приписывали незапятнанную чистоту и строгое высоконравственное поведение. Вместе с тем, как мы видим, она привнесла в императорский двор суровую простоту и преследовала людей, обвиняя их в безнравственности. Но в то же время мы не можем забывать, что она принадлежала к печально известному семейству, была партнершей своего брата-извращенца и кузена-сластолюбца, соблазнительницей и, возможно, убийцей Криспа, любовницей по меньшей мере еще двух мужчин и, в конечном счете, злодейкой. Должно быть, она была страстной, своевольной и в то же время строгой, твердой и подчеркнуто респектабельной. Однако эти противоречия, возможно, станут объяснимыми, если вспомнить, что члены распутных от природы семей с необузданной склонностью к безнравственности и порочности часто становятся самыми нетерпимыми оппонентами этих склонностей в других. Среди женщин нет более строгой пуританки, чем отвергнутая грешница.

В 47 году, когда Нерону было почти десять лет, произошел несчастный случай, вызвавший у его матери одновременно радость и ужас. В честь восьмисотлетия основания Рима в городе проходили традиционные Троянские игры, в ходе которых два отряда всадников, состоявшие из мальчиков благородного происхождения, изображали битву. Игра была опасной, и так часто приводила к серьезным травмам, что после того, как один из мальчиков остался инвалидом на всю жизнь, Августу пришлось ее запретить. Однако позже игру возобновили. В данном конкретном случае один из отрядов, конечно, должен был возглавлять сын императора Британник, которому на тот момент исполнилось шесть лет. Возглавлять второй устроители игры, к большой тревоге Агриппины, выбрали Нерона.

В то время мать часто рассказывала Нерону, как его легендарный предок Юлий Асканий, сын Энея и основатель дома Юлиев, сражался на равнинах Трои. В той имитационной битве рыжеволосый мальчик, гордый своим предком и вдохновленный одобрительными криками огромной толпы зрителей, повел себя очень храбро и решительно. Галопируя по площади и размахивая своим игрушечным мечом, он практически смешал Британника с грязью. По окончании сражения Нерон заслужил бурную овацию, а его кузена практически не замечали.

Клавдий был слишком беззаботным и спокойным, чтобы как-то особенно переживать из-за такого обхождения с его сыном, но Мессалину это взбесило. Учитывая ее все возрастающее безрассудство, которое теперь почти так же часто подталкивало ее к убийству, как к случайному адюльтеру, она, вероятно, предприняла бы еще одну попытку убить Нерона, если бы не внезапно обрушившееся на нее несчастье, о котором будет сказано в следующей главе.

Императору Клавдию, родившемуся в 10 году до н. э., на тот момент исполнилось пятьдесят семь лет, но из-за болезни, которая постепенно парализовывала его, он казался старше своего возраста, в то время как Мессалина была здоровой, страстной и романтичной – если только в постоянных изменах есть какая-нибудь романтика – двадцатитрехлетней женщиной. Она так прославилась своими любовными похождениями, что даже ее печально знаменитая мать Домиция Лепида перестала с ней разговаривать. Однако ее муж либо не знал о них, либо был слишком болен, а скорее всего, слишком глубоко страдал, чтобы возражать. Репутация Мессалины была настолько испорчена, что грязные слухи приписывали ей частое посещение публичных домов с самой дурной славой, поскольку ей не хватало любовников во дворце. Но, учитывая, что эту шаблонную историю рассказывают обо всех известных своим распутством женщинах древности, ее следует воспринимать не столько как факт, сколько как признак того, что существовавшее в общественном сознании преставление о ее нимфомании сформировалось благодаря ее дурному поведению.

Император, который по-прежнему очень любил Мессалину, выглядел жалкой, смехотворной фигурой. Это был высокий, плотный, гладко выбритый человек с седыми волосами, который, «стоя, сидя, но более всего когда он спал, имел величественный благообразный вид, хотя у него дрожали колени и это не давало ему ходить». На его лице застыло озадаченное, удивленное выражение, лоб испещрили морщины, мутноватые голубые глаза наполняла странная печаль, губы дрожали, подбородок был маленьким и слабым. Из-за повреждения нервов голова императора заметно тряслась. При малейшем необычном звуке Клавдий вздрагивал или начинал недоуменно оглядываться по сторонам, словно его что-то беспокоило. Его запинающаяся речь была очень неразборчивой, и его часто не понимали.

Обычно он пребывал в хорошем, добродушном настроении и славился тем, что часто разражался приступами громкого глуповатого смеха. Например, как-то раз, когда Клавдий в серьезном собрании читал одно из своих собственных исторических эссе, лавка не выдержала веса сидевшего на ней толстяка и сломалась. Император разразился приступами смеха, которые возобновлялись снова и снова, стоило лишь ему вспомнить о случившемся. Однако иногда он выходил из себя, и его гнев выглядел отвратительно, поскольку на его губах появлялась пена, глаза безумно вращались, а голова дергалась.

Самой неприятной чертой характера Клавдия было почти неосознанное, но едва ли садистское наслаждение, которое он получал, наблюдая чужую боль, из-за чего во дворце часто видели, как он плетется в тюрьму, чтобы присутствовать при пытках или казни какого-нибудь преступника, а на арене он редко позволял побежденному гладиатору избежать смерти. Ему доставляло большое удовольствие смотреть, как людей отдают на растерзание диким зверям, и когда те, кто обслуживал амфитеатр, делали свою работу небрежно, император немедленно приказывал бросить львам плотника или рабочего сцены, или даже мальчика на побегушках. Так же безжалостен он был, вынося смертные приговоры, и по его приказу были казнены не менее 34 сенаторов и 300 римлян благородного происхождения. Клавдий был так скор на эти приговоры, что потом часто не помнил о них и велел послать за каким-то человеком, забыв, что он уже мертв. Но в остальном он был добрым, тактичным и до смешного человечным. Однажды, когда один из гостей на большом пиршестве украл золотую чашу, из которой он пил, Клавдий наказал его лишь тем, что, приглашая в следующий раз, велел ставить перед ним только посуду из глины. В другой раз, когда один из гостей серьезно заболел из-за того, что, будучи человеком воспитанным, пытался сдерживать свою отрыжку, император немедленно написал эдикт (который, однако, так никогда и не был издан), разрешавший римлянам «давать за столом выход любому вздутию живота, вызванному метеоризмом». Клавдий был закоренелым игроком и постоянно имел при себе коробку с костями. У него в колеснице была установлена игральная доска, чтобы он мог перекинуться с другом в кости даже во время прогулки или путешествия.

Клавдий проявлял большую жадность в отношении еды и от запаха готовки всегда начинал возбужденно тянуть носом воздух. Как-то, занимаясь разбирательством дела в суде, он уловил приятный запах съестного, доносившийся из храма на другой стороне дороги. Охваченный восторженным возбуждением, Клавдий вскочил со своего судейского места и поспешил туда, чтобы потребовать свою долю, чем привел в смятение обе стороны. Каждый вечер он напивался и часто засыпал на своем обеденном ложе с открытым ртом, чем пользовались его врачи, чтобы перышком пощекотать ему глотку и, таким образом, позволить его переполненному желудку безболезненно облегчиться, пока император дремлет. Иногда он засыпал, занимаясь делами, и его «министрам» приходилось повышать голос или двигать мебель, чтобы его разбудить.

Ни годы, ни болезни не изменили неумеренного интереса Клавдия к противоположному полу. Лучшее, что можно сказать о нем в этом отношении, – это то, что он не проявлял склонности к извращенным порокам своего времени и гомосексуальные влечения Юлия Цезаря, Тиберия и Калигулы были ему абсолютно чужды. Клавдий был типичный ловелас, заглядывавшийся на каждую хорошенькую женщину, но при этом сентиментальный в своей любви к Мессалине и приходивший в восторг каждый раз, когда она снисходила до того, чтобы обратить на него внимание. Он обожал своих детей: Октавию, Британника и дочь от предыдущего брака Антонию. Все трое жили во дворце и часто делили с ним трапезу. Еще император любил животных, и белый пудель, который так никогда и не узнал, что он Император, оставался его другом до самого конца по причине чистой привязанности.

Недостаточное уважение к нему два или три раза приводило к восстаниям, и он так боялся, что его убьют, что каждого, кто к нему приходил, непременно обыскивали на предмет спрятанного оружия. Однако в целом римское общество относилось к нему достаточно терпимо, считая его благонамеренным, простодушным, заурядным человеком, хотя тот факт, что он так часто говорил неправильные вещи и вел себя без должного достоинства, заставлял старомодную знать укоризненно качать головой. Кроме того, он слишком любил греческий язык и греческую культуру, чтобы нравиться узколобым патриотам, для которых все неримское не могло вызывать восхищение, а его огромное уважение к памяти своего деда Антония рассматривалось как недостаточное уважение к Августу.

Если не считать, что он был готов бежать по первому зову Мессалины, Клавдий целиком и полностью зависел от трех своих вольноотпущенников, которые получили свободу и заняли высокие посты. Это Нарцисс, Паллас и Полибий, первого из которых можно было бы назвать реальным правителем Римской империи. Нарцисс обладал тем достоинством, что любил своего хозяина, однако двое других, видимо, издевались над слабеющим императором, докучали ему своими требованиями и смеялись над ним у него за спиной, в чем были не одиноки, поскольку о Клавдии ходили тысячи шуток и на публике к нему часто относились с презрением. Например, однажды, когда он разбирал дело в суде, обозленный истец назвал его в лицо «старым дураком». В другом случае отчаявшийся проситель бросил в него свои бумаги.

Агриппина следила за развитием событий с пристальной бессильной тревогой. Если Клавдий скоро умрет, шансов у ее сына Нерона стать императором будет крайне мало. Ни он, ни Британник еще не достаточно взрослые, чтобы им доверили трон, и вполне возможно, сам пост будет отменен и республика будет восстановлена во всей ее полноте. Ей оставалось только надеяться, что Клавдий доживет до того времени, когда Нерон станет мужчиной или приблизится к этому, и что до той поры император не успеет слишком сильно уронить престиж своего титула.

Здоровье Клавдия становилось все более ненадежным, но при наличии внимания и заботы его физический – если не умственный – конец можно было отсрочить еще на несколько лет. Но кто во дворце позаботится о нем? Только не Мессалина, она уже не могла выносить его вида. И не те трое вольноотпущенников, которые всегда крутились возле него. Они уже нажили себе состояния и приготовились удалиться на покой.

Если бы только ей самой удалось перебраться во дворец, взять на себя заботу об императоре, следить за его здоровьем, не позволять ему выставлять себя дураком, все было бы хорошо. В конце концов, она его племянница, и что могло быть более естественным, чем ухаживание племянницы за своим дядей? Однако сначала ей пришлось бы избавиться от своего врага – Мессалины. Во дворце не было места для них двоих. Агриппина прекрасно понимала, что любая ее попытка вмешаться в дворцовые дела будет означать, что Мессалина использует всю свою власть, чтобы уничтожить непрошеную гостью.

Глава 4

48 год, заговор против императрицы Мессалины. Ее брак с Силием. Ее смерть. Нерон с матерью переезжают во дворец

В 48 году Мессалине исполнилось двадцать четыре года, и на ее скульптурном портрете, выполненном примерно в это время, она предстает спокойной чувственной женщиной с приятным лицом, которое, однако, не несет на себе признаков большого ума. У нее низкий лоб, тяжелые брови, большие коровьи глаза и мягкие волнистые волосы, разделенные посередине прямым пробором и прикрывающие уши. Ее волосы имели ярко-рыжий оттенок, типичный для отпрысков семейства ее матери. Впрочем, в других аспектах она тоже соответствовала Агенобарбам с их полнокровным телесным обликом, присущим и Домиции Лепиде, и Нерону, но не отличалась ни живостью выражения, характерной для этих двоих, ни присущими им признаками породы. Мессалина производит впечатление здорового, ленивого и похотливого беспечного создания, привыкшего потакать своим желаниям и предназначенного природой, как большинство безнравственных женщин, для плодовитого материнства. Можно предположить, что она была глуповатой.

Положение императрицы, жены императора, у которого начали наблюдаться признаки старческого слабоумия, породило в ее сознании безграничную веру в свое право развлекаться сколько душе угодно, не задумываясь о последствиях. Теперь она не видела ничего особенного в том, чтобы отправлять отвергнутых любовников или других людей, доставлявших ей беспокойство, на смерть, пользуясь тем, что ее супруг больше всего на свете боялся быть убитым, и просто обвиняя их в предательстве. Мессалина чувствовала, что может поступать с Клавдием как ей заблагорассудится. И в самом деле, на многократно повторявшемся опыте она знала наверняка, что достаточно проявить к нему интерес, когда они одни, то получит от него все, что пожелает.

Императрица была безумно расточительна, и деньги утекали у нее как вода сквозь пальцы, что очень огорчало хранителя личной казны императора Палласа. Он, несмотря ни на что, должен был развлекать ее, хотя с каждым днем в нем крепла готовность добиться падения императрицы, если только ему выпадет шанс сделать это безнаказанно. Нарцисс тоже подвергался суровым испытаниям и был на грани того, чтобы вступить с ней в открытый конфликт, поскольку, как мы уже упоминали, он, судя по всему, искренне принимал интересы Клавдия.

Однако тем, кто ускорил события, стал Полибий, который действительно поссорился со своенравной императрицей. Он был ученым человеком, перевел Гомера на латынь, а Вергилия – на греческий, но в основном занимался тем, что помогал императору в его исторических исследованиях и изучении древности. Он был большим другом изгнанного Сенеки и по этой причине никак не мог испытывать расположения к Мессалине, из-за которой его друга выслали из Рима. Наконец, он был настолько неосторожен, что не скрывал свою крепнущую дружбу с Агриппиной и ее сыном Нероном.

По этой причине императрица уже какое-то время относилась к нему с подозрением, а теперь внезапно перешла к действию и обвинила Полибия в измене. Потрясенного и сбитого с толку императора охватила паника при мысли, что рядом с ним притаился убийца, и он приказал немедленно казнить предателя.

Его место при дворе занял другой вольноотпущенник, Каллист, старый весельчак, который хотя и не мог обсуждать с Клавдием проблемы истории, но, как минимум, мог заставить его смеяться. Однако на Палласа и Нарцисса судьба их коллеги произвела куда более сильное впечатление, чем рассчитывала Мессалина. Они по-настоящему испугались и, понимая, что могут стать следующими, начали тайком с беспокойством обдумывать, как можно избавиться от опасности, нависшей над их жизнью. Агриппину тоже крайне взволновала смерть Полибия. Она сознавала, что вольноотпущенник лишился жизни потому, что не скрывал своей дружбы с ней, и решила отомстить Мессалине, сделав последний шаг в этой затянувшейся вражде. Если бы удалось внушить Клавдию, что он должен развестись с ней, если бы только ему открыли глаза на ее измены! Но кто посмеет поговорить с ним, рискуя навлечь на себя гнев Мессалины и его страшные последствия, если она сможет обмануть мужа в очередной раз?

На тот момент любовником императрицы был некий Гай Силий, красивый и чрезвычайно привлекательный молодой человек из аристократической семьи, которому в скором времени предстояло получить пост консула. И хотя император в своей слепоте не мог допустить мысли, что между его женой и этим человеком возможно что-то отличное от простой дружбы, он, несомненно, ревновал к нему и не желал ему добра. Но не только чувство ревности вспыхнуло в душе Клавдия, он всегда испытывал определенную неловкость в отношении друзей Мессалины мужского пола, поскольку, как мы уже говорили, страх быть убитым никогда не покидал его. А кто мог желать его смерти больше, чем мужчина, увлеченный его женой?

В один прекрасный день до Агриппины и вольноотпущенников, замышлявших заговор, дошел слух, что по городу ходит предсказание, будто муж Мессалины умрет в течение года. Тем или иным способом это пророчество довели до сведения императора и так хитро поработали с его страхами, что запугали его до полусмерти. После этого Нарцисс смело осуществил план, который придумал вместе со своими друзьями. Он шепнул испуганному императору, что его единственная надежда избежать смерти заключается в том, чтобы перестать – конечно, временно – быть мужем Мессалины. На вопрос о том, на какого «мужа» в таком случае падет проклятие, Нарцисс ответил, что Мессалину можно выдать замуж за кого-нибудь другого, например за Гая Силия, и тогда он станет жертвой судьбы.

Клавдий, без сомнения, возражал, говоря, что не хотел бы ранить чувства Мессалины таким отстранением от трона и в любом случае не хочет потерять ее. Очевидно, он по-прежнему любил ее, и, в конце концов, она была матерью двух его детей. Но Нарцисс, видимо, мягко пояснил, что Мессалине не нужно ничего об этом знать. Император просто должен поставить свою печать на документ, подтверждающий ее брак с другим мужчиной, и потом жизнь во дворце потечет, как раньше. А когда фатальный год закончится и этот другой мужчина, вероятно, помрет, император подпишет другой документ, согласно которому он снова женится на Мессалине. И ей не нужно говорить об этом ни слова с самого начала и до самого конца.

Клавдий очень заинтересовался. Ему приятно было думать, что можно так просто отвести предсказанный удар от себя самого и направить его на одного из обожателей своей жены. Эта игра была из тех, которые ему нравились, поскольку среди особенностей Клавдия значилось пристрастие к точности и мелким техническим изыскам. Он получал удовольствие, сводя счеты со своими друзьями или врагами при помощи хитрости и софистики. Как многие ограниченные люди, Клавдий обладал так называемым юридическим складом ума, и распространение этой склонности на сферу некромантии было для него вполне естественно.

Есть одна вещь, которую, как мне кажется, проглядели историки, – это тот факт, что по древнеримскому закону муж имел право отдать свою жену в супруги другому мужчине, обеспечив ее приданым, как это законодательно требовалось при такой передаче. Именно подобным способом Август получил свою жену Ливию. Существуют записи и о других подобных случаях. Таким образом, Клавдий с детской радостью сразу же подписал необходимые бумаги, ехидно выбрав в качестве «мужа Мессалины» Гая Силия, который и должен был стать жертвой смертоносного предсказания. Он понятия не имел, что этот молодой человек действительно являлся любовником его жены, и считал Гая одним из глупых надоедливых воздыхателей Мессалины, который заслужил свою судьбу тем, что вел себя с императрицей слишком свободно и непринужденно. Шутка заключалась в том, что ни она, ни ее призрачный супруг никогда не узнали бы о том, что Клавдий временно сделал их мужем и женой, и в следующие месяцы Мессалина, как обычно деля постель с императором, не знала бы, что именно в этот момент она совершает прелюбодеяние.

«Во что невозможно поверить, – пишет Светоний, – так это в то, что Клавдий сам подписал бумаги, касающиеся приданого, предназначавшегося Мессалине по случаю ее брака с ее любовником Силием, что, как предполагалось по плану, должно было отвести от него опасность, которую несло с собой проклятие, подставив судьбе другую жертву».

Но Светоний не предполагал, что сами Мессалина и Силий не были посвящены в тайну. Между тем, кажется, именно их незнание является единственным ключом к разгадке событий, о которых пойдет речь. У нас нет права утверждать, что Клавдий намеренно не сообщил им тот факт, что формально они женаты, но, как теперь становится очевидно, любое другое предположение было бы проблематично.

Имея на руках подписанный документ и являясь временно холостяком, Клавдий на несколько дней уехал в Остию, расположенную в шестнадцати милях от Рима. Стоял октябрь, и на другой день должен был состояться ежегодный праздник сбора винограда, совпавший с полнолунием. В этом году планировалось, что император приедет в Остию, чтобы провести там религиозный обряд, с которого начинался день. Император намеревался получить удовольствие от поездки, и взял с собой двух дам легкого поведения – Кальпурнию и Клеопатру, которые должны были развлекать его в отсутствие оставшейся в Риме Мессалины. Но не успел он уехать, как заговорщики привели в исполнение свой дьявольский план, рассказав Мессалине то, о чем она не должна была знать, а именно, что император подготовил все необходимые документы для ее передачи более молодому и дееспособному супругу, иными словами – Гаю Силию.

Поступок заговорщиков был на удивление дерзким, и свои надежды на успех они возлагали на раздражение, которое вызывал у Мессалины Клавдий, и на то, что Гай Силий, несомненно, устраивал ее в качестве супруга. Должно быть, вольноотпущенники знали, что на этот раз Мессалина действительно влюбилась и хотела получить от своего избранника нечто большее, чем очередную любовную интрижку. А может, считали, что помимо этого она пожелает отомстить Клавдию за оскорбление, нанесенное ее достоинству. Заговорщики окружили ее агентами-провокаторами, которые, заметив малейшие признаки активного возмущения с ее стороны, готовы были обвинить Мессалину в заговоре против императора. Они надеялись, что Мессалина с Силием совершат что-нибудь впечатляющее, способное ее опозорить. Если повезет, Мессалина может даже попытаться поднять восстание с целью свержения императора Клавдия и провозглашения императором юного Британника, а себя с Силием – регентами, как в свое время поступили Антоний и Клеопатра, которые, желая захватить власть в Риме, попытались передать ее Цезариону, сыну достигшего преклонных лет Юлия Цезаря.

Как и ожидалось, весть о том, что ее отдали Силию, возмутила Мессалину, но в то же время страсть к молодому человеку заставила ее воздержаться от протестов. Что ж, хорошо, возможно, сказала она. Она созовет на свою свадьбу весь Рим и даст понять, что ее передача от слабоумного Клавдия очаровательному мужественному молодому человеку – это дело ее собственных рук.

Агриппина и ее соратники-вольноотпущенники, должно быть, затаив дыхание следили за тем, как Мессалина движется в ловушку. Как уже говорилось, по нашему мнению, Клавдий не знал, что Мессалине рассказали, что он сделал, формально передав ее Силию. Поэтому заговорщики знали, что, когда ему доложат о ее публичной свадьбе, он подумает, что Мессалина совершенно сознательно решила выйти за этого молодого человека, вступив во второй брак с намерением продемонстрировать императору свое пренебрежение. И конечно, думали заговорщики, никогда ей этого не простит.

«Я знаю, что это покажется невероятным, – пишет Тацит, – чтобы какие-нибудь люди проявили такое безрассудство в отношении последствий. Чтобы в городе, где все знали и обо всем говорили, какой-нибудь человек, тем более выборный консул, как Силий, сошелся с женой императора для продолжения рода в назначенный день и в присутствии людей, призванных засвидетельствовать и скрепить печатью документы. И чтобы она выслушала слова авгуров, как принято на свадьбе, вошла в дом своего мужа, принесла жертву богам, села за стол с гостями на свадебном завтраке, обнялась и поцеловалась с мужем и, наконец, провела ночь в безудержных супружеских удовольствиях».

Тацит, очевидно, не знал того факта, который упоминал Светоний, – что Клавдий сам подписал брачные документы. И это оправдывает его отношение к этой свадьбе как к какой-то немыслимой дерзости. С другой стороны, современные авторитеты уверяют, что Клавдий был ошеломлен, когда ему принесли весть об этой свадьбе. На мой взгляд, это несоответствие можно объяснить только одним способом, который я указал выше, а именно, что Мессалине рассказали, что Клавдий передал ее Силию, однако император этого не знал и подумал, что она действовала исходя из скандального пренебрежения брачными клятвами, которые давала ему.

Тацит полагает, что Силий не меньше Мессалины виноват в этой поспешной свадьбе и в том, что о ней раструбили как можно громче. По мнению этого историка, Силий чувствовал, что Клавдий в любом случае скоро повернется против него, и потому Силий будет мудрее, станет действовать дерзко и попытается получить трон, вернее, регентство, заставив Клавдия отречься, усыновив Британника и провозгласив его будущим императором. Так или иначе, все сходятся во мнении, что, когда Клавдию рассказали об этой свадьбе, он был в полной уверенности, что Силий нацелился не меньше чем на трон.

Новости доходили до него следующим образом. На следующее утро после свадьбы три вольноотпущенника – Нарцисс, Паллас и Калист – обсудили сложившуюся ситуацию, и если Паллас и Калист, опасаясь Мессалины, склонялись к тому, чтобы предоставить императору самому разбираться в происходящем, то Нарцисс считал, что лучше поехать в Остию и сразу все ему рассказать. Мнение последнего возобладало, но, когда Нарцисс приехал в Остию, мужество ему изменило, и он, сообщив все новости двум куртизанкам: Кальпурнии и Клеопатре, убедил их пойти к императору первыми.

Клавдий в исступлении приказал, чтобы Нарцисс явился к нему. Вольноотпущенник явился и сразу же начал просить прощения за то, что скрывал от него многочисленные измены Мессалины. Затем добавил, что, желая уберечь императора от боли, хотел скрыть от него и эту историю, несмотря на всю ее серьезность. «Мессалина, – со стоном сообщил он, – сыграла свадьбу с Силием в присутствии сенаторов, военачальников и других горожан. И если вы не предпримете немедленных действий, ее муж завладеет Римом». Услышав эти слова, «ошарашенный император впал в панику и начал снова и снова задавать вопрос, является ли он по-прежнему императором».

Когда первое потрясение улеглось, все внимание Клавдия захватила мысль, как избавиться от этого нежданного соперника. В отношении Мессалины его чувства были не столь определенными. Возможно, ее решение сыграть свадьбу с этим человеком простительно, подумал он. Наверное, кто-нибудь рассказал ей, что он, Клавдий, хотел, чтобы она это сделала, если сам тайком подготовил все документы. Теперь Клавдий всем сердцем сожалел, что подписал их. Нарцисс, конечно, заверил его, что Мессалина ничего не знала об этих документах и что действовала с полным пренебрежением к супружеским клятвам, данным императору. Однако вольноотпущеннику не удалось до конца убедить Клавдия в ее виновности, и какое-то время казалось, что заговор против нее терпит неудачу. Император то клялся, что ей нет прощения, то со слезами на глазах вспоминал о своей счастливой супружеской жизни и о злосчастной судьбе двух своих детей, которые останутся без матери, если против нее будут приняты жесткие меры.

Одну вещь он сознавал ясно: ему придется вернуться в Рим, утвердиться в своей власти и задушить этот заговор в зародыше. Силий должен быть арестован, это точно. Но кому можно доверить схватить его? Император чувствовал себя окруженным тайными врагами. Верить нельзя было даже префекту преторианской гвардии Луцию Гете. На самом деле никому нельзя было верить, за исключением преданного Нарцисса, на плече которого император не мог отказать себе в удовольствии выплакать свою печаль и тревогу.

Нарцисс предложил, что Гету можно будет отстранить, а ему, Нарциссу, передать командование вместе с обязанностью переловить участников заговора. Пребывавший в смятении Клавдий согласился на это. Нарцисс сразу же велел нарочным галопом скакать в Рим с приказом окружить дом Силия и арестовать всех, кто в нем находится. Вскоре после этого, вероятно во второй половине дня, следовавшего за днем свадьбы, он вместе с императором двинулся в Рим. Вольноотпущенник ехал со своим расстроенным хозяином в императорской колеснице.

Тем временем в городе златовласая Мессалина, взволнованная и разгоряченная событиями предшествующего дня, пребывала в восторге от того санкционированного императором и обставленного с церемониальной пышностью блуда, которым была ее брачная ночь с Силием, и даже не помышляла остановить этот безумный разгул.

Как мы уже отметили, этот день пришелся на ежегодный праздник сбора винограда, когда в согласии с законом вся Италия гуляла и кружилась в похотливой пьяной карусели в честь богов вина. В этот день мало кто оставался трезвым, а Мессалина была пьяна не только от вина. Она была страстно влюблена, и нетрудно понять, что ее, как женщину, привыкшую немедленно воплощать свои амурные переживания в адюльтере, этот исключительно сильный приступ хронического недуга, вожделения, можно было утолить лишь в беспрецедентной оргии эротического восторга. «Никогда, – пишет Тацит, – она не купалась в таком сладострастии».

В честь богов, которые были покровителями не только виноделия, но и сексуальной вседозволенности и плодовитости, Мессалина пригласила своих друзей во дворец, где, как они с Силием объявили, свадебные гуляния продолжатся в костюмах, соответствующих празднику Вакха. Беспокойные дела, связанные с тем, чтобы поднять людей и свергнуть глупого Клавдия, были отложены на завтра, сегодня вся страна веселилась, и здесь, во дворце, никакие мысли о предстоящих политических потрясениях не должны были сдерживать дионисийские безумства во всей их традиционной непристойности. Опасности и предполагаемый триумф должны были стать для них афродизиаком, а вызов, брошенный переменчивой судьбе, – стимулом к неслыханным эксцессам.

Тацит так описывает последующую сцену. В садах на Палатинском холме были установлены давильные прессы, доверху наполненные виноградом, на которых почти голые рабы, отобранные согласно обычаю из самых красивых юношей, прислуживавших во дворце, топтали ногами лопающиеся виноградины, пока в кадки не начинал течь сок. Вокруг них танцевали едва прикрытые шкурами на манер вакханок охмелевшие женщины, доведенные до сексуального исступления непрерывно нараставшим возбуждением, вызванным, как было принято считать, незримым присутствием на празднике бога виноделия. Вела этот неистовый распутный танец сама Мессалина с развевающимися распущенными волосами и тирсом в руках. Ее сопровождал Силий. Одетый в бычьи шкуры и увенчанный венком из плюща, он мотал головой из стороны в сторону. Звуки тамбуринов и ритмичные хлопки множества рук служили аккомпанементом вакхическим песням, исполняемым зрителями, толпившимися вокруг танцующих. Эта музыка была призвана подталкивать толпу к участию в оргии, которая должна была стать кульминацией праздника.

В разгар праздника некий доктор Вектий Валенс, который, как и многие другие из присутствующих мужчин, имел свой интерес к происходящему, поскольку Мессалина время от времени делила с ним постель, забрался на высокое дерево, чтобы показать свою силу и смелость. Кто-то из гостей спросил его, что он видит со своего высокого насеста, и засмеялся. «Со стороны Остии надвигается буря». Не успел он произнести эти зловещие слова, как в сад ворвались гонцы с криками, что император, жаждущий немедленной мести, возвращается в Рим.

В одно мгновение все смешалось. Танцоры рассеялись, захмелевшие гости шатались туда-сюда. Силий поспешил на Форум в надежде обеспечить себе алиби, а Мессалина, которую можно было описать как довольно пьяную, отправилась на свою виллу в Horti Luculliani – Садах Лукулла, раскинувшихся на Пинчианском холме к северу от города. Это поместье стало ее личной собственностью после смерти его хозяина Валерия Азиатика, казненного после того, как Мессалина обвинила его в измене, чтобы, как подозревали люди, завладеть самым красивым местом отдыха на окраине города. По-видимому, в это время на вилле находились ее мать Домиция Лепида и двое ее детей, Октавия и Британник. И еще там была престарелая Вибида – великая весталка (старшая жрица богини Весты), гостившая в то время на вилле, вероятно, потому, что хотела избежать шума и беспокойства, вызванного праздником пьянства.

Домиция Лепида встретила свою возбужденную пьяную дочь суровой отповедью. Она сказала, что лучшее, что могла бы сделать Мессалина, – это взять обоих своих детей и поехать встречать императора, который приближался к городу по Виа Остенсис, дороге, проходившей по левому берегу Тибра и соединявшей Рим с Остией. Какое-то время Мессалина была в довольно плохих отношениях со своей матерью, но в этот критический момент она проявила готовность сделать то, что она ей советовала. Мессалина убедила добродетельную Вибиду пойти вместе с ней, чтобы та заступилась за нее, если попытка взывать к нежным чувствам императора не приведет к успеху. Она не испытывала угрызений совести по поводу свадьбы с Силием. Ее можно было оправдать с легкостью, поскольку Клавдий сам передал жену этому молодому человеку и, значит, как она считала, ожидал, что она отпразднует свадьбу достаточно публично, хотя, может, и не так бурно. Ее беспокоило, что императору, очевидно, рассказали о ее предыдущих изменах и теперь он был в бешенстве по этому поводу, а также из-за того, что ему донесли о ее недавно возникших планах лишить его трона. Бог знает, что она успела наговорить об этом своим друзьям под влиянием любви, возмущения и вина!

Однако теперь, когда Мессалина уже собралась двинуться в путь, ее стремительно трезвеющие мозги с ужасающей ясностью осознали, что она в серьезном затруднении: на ее приказ подать носилки никто не откликнулся. Практически все домашние рабы сбежали, а те, кто остался, дрожа от страха, рассказали, что солдаты, посланные вперед Нарциссом, захватили дом Силия и теперь заключали под стражу всех ее гостей, которых им удавалось обнаружить.

Мессалине не оставалось ничего, как идти через город пешком и постараться как можно быстрее выйти на дорогу, ведущую из Остии. К счастью, улицы внезапно почти опустели, поскольку появление солдат подтверждало безумные слухи, разлетавшиеся по городу, и все бросились по домам, справедливо полагая, что самое надежное убежище человека – это его дом. По счастливой случайности Мессалина и Вибида, держа за руки испуганных маленьких Октавию и Британника, беспрепятственно добрались до городских стен, хотя многие наверняка со страхом и удивлением узнавали их. Но когда они приблизились к воротам города, арест или задержание стали практически неизбежными.

Однако там они наткнулись на повозку садовника, груженную мусором, который он вывозил из одного из городских садов. Вибида, как можно предположить, сказала ему, кто она, и возница разрешил им залезть в повозку, решив, что добрая весталка помогает какой-то нервной женщине и двум ее детям избежать опасности. Стражник на воротах, проявляя такое же уважение к почтенной даме, пропустил повозку из города. Они еще не успели добраться до дороги из Остии, когда увидели вдали приближающийся кортеж императора, и сошли с повозки. Вибида с детьми остались стоять на обочине, а Мессалина смело пошла навстречу Клавдию.

Дозорный узнал ее и, повернув назад, поскакал к основной части процессии, чтобы сообщить, что женщина, одиноко стоящая на дороге, сама Мессалина. Услышав это, Нарцисс, который, как уже было сказано, ехал на колеснице императора, должно быть, замер с бьющимся сердцем, чувствуя, что наступил решающий момент всего предприятия. Если ее униженный страдальческий вид вызовет у императора жалость, – все пропало. Мессалина будет прощена, а его жизнь не будет стоить и ломаного гроша. Он торопливо достал из складок своего платья табличку для письма, на которой нацарапал имена некоторых любовников императрицы, и начал торопливо читать их на ухо своему хозяину. Этим он и был занят, когда Мессалина побежала к колеснице, протягивая руки в мольбе и крича, что Клавдий обязательно выслушает мать Октавии и Британника.

Но Нарцисс шепнул императору, чтобы он не смотрел на нее, и Клавдий, не способный в любых кризисных обстоятельствах действовать по своей инициативе, послушно уставился вперед. Его голова дергалась, рот открылся, и кавалькада проследовала мимо, а упавшая императрица скрылась в пыли.

Через несколько минут на дорогу вышла Вибида с детьми, но Нарцисс сразу приказал офицеру забрать мальчика, девочку и их мать и отвезти их назад на виллу, а в ответ на просьбы Вибиды пообещал, что завтра император даст Мессалине возможность оправдаться. Сам Клавдий не проронил ни слова, и, как говорит Тацит, «его молчание, пока все это происходило, проистекало от недоумения». Хотя, вполне возможно, он был пьян.

Затем Нарцисс велел, чтобы императора отвезли в дом Силия и там ему показали различные принадлежавшие ему предметы, а также множество фамильных реликвий, которые Мессалина брала во дворце и дарила своему любовнику. Это, по меньшей мере, вывело Клавдия из летаргии. Он, бормоча проклятия, побрел назад к своей колеснице и приказал везти его в казармы преторианской гвардии. Но всю дорогу туда не переставал нервно спрашивать тех, кто его окружал, по-прежнему ли трон принадлежит ему и не нужно ли ему опасаться этих войск.

Солдатам, конечно, польстило, что император приехал к ним за защитой, и, когда он произнес им короткую запинающуюся речь, все дружно закричали, что Силия и его арестованных друзей, которые теперь сидели в караульном помещении, нужно немедленно судить и наказать. Затем Клавдий шаркающей походкой направился на место судьи, и, как только уселся, к нему привели Силия.

Молодой человек не пытался защищаться и не молил о прощении. Он просил только, чтобы его побыстрее избавили от страданий, и уже через несколько минут он был мертв.

Таким образом, предсказание о скорой кончине «мужа Мессалины» сбылось. Потом гостей, присутствовавших на недавней свадьбе и участвовавших в последовавшей за ней оргии, одного за другим приводили на суд и казнили в присутствии императора. Только его страх за свою безопасность отравлял приятное возбуждение и любопытство, которое Клавдий всегда испытывал, наблюдая смертную казнь. Сенаторы, сановники, офицеры преторианской гвардии были казнены один за другим, многие на том основании, что в то или иное время побывали в постели Мессалины. Среди них был и доктор Вектий Валенс, который за несколько часов до этого с высокого дерева произнес зловещие слова, что со стороны Остии надвигается буря.

Один робкий миловидный юноша Траул Монтан заявил, что «оказался в объятиях Мессалины по ее зову и без каких бы то ни было домогательств с его стороны, и после одной-единственной ночи его прогнали прочь. Такими распутными капризами она распаляла свои страсти и пресыщала их». Но никакие оправдания не спасли молодого человека. Однако одному чрезвычайно женственному юноше Суиллию Цезонину удалось избежать наказания под громкий хохот собравшихся, поскольку ни один из них не мог поверить, что он способен вести себя как мужчина.

Случай знаменитого актера Мнестера был менее очевиден. Он являлся одним из фаворитов императора Калигулы и, похоже, всегда больше пользовался вниманием представителей своего пола, чем женщин. Тем не менее ходили упорные слухи о его близости с Мессалиной, и он, по-видимому, пользовался большой свободой в ее спальне, хотя не ясно, в качестве любовника или как друг неопределенного пола. Так или иначе, когда его привели к Клавдию, он сказал, что император сам велел ему во всем слушаться приказаний императрицы, и он лишь слишком буквально выполнял предписания, хотя делал это по принуждению. Потом актер разорвал на себе одежды и показал свое тело со свежими красными следами от плетки. Он сказал, что беззакония, на которые иные шли ради подарков и надежды получить выгоду, он вынужден был совершать под воздействием порки, вроде этой.

Очевидно, Тациту было неясно, имелась ли в виду под беззакониями помощь императрице в ее планах посадить Силия на императорский трон, или актер просто помогал императрице проводить время привычным для нее образом, когда Силия не было рядом. Так или иначе, но Клавдий, вероятно, простил бы его, если бы присутствующие не указали, что после того, как многих благородных римлян предали смерти, было бы крайне дурным тоном простить какого-то актера.

Когда избиение закончилось за неимением новых жертв, Клавдий вернулся во дворец, где съел исключительно обильный обед и напился до состояния доброжелательства ко всем людям. В таком состоянии он поинтересовался, что с Мессалиной. Ему сказали, что ее препроводили назад на виллу в садах Луккула, где за ней в ее бедственном положении ухаживает мать. В ответ на это хмельной император приказал, чтобы кто-нибудь отправился туда и велел «несчастному созданию» приехать к нему завтра утром отстаивать свою правоту.

Это послание так и не было передано. Нарцисс, напуганный изменением настроения императора, решил, что лучше действовать на свой страх и риск, и сразу поспешил и сказал офицеру, что император приказал ему, взяв своих людей, без промедления ехать на виллу и предать Мессалину смерти. Одновременно отправил вольноотпущенника Эвода проследить, чтобы дело было сделано должным образом. Эвод прибыл первым и обнаружил Мессалину, которая лежала на полу и плакала, а ее мать сидела рядом, пытаясь по-матерински заботливо убедить ее совершить самоубийство. Очевидно, ее жизнь кончена, говорила она, и теперь единственная ее цель – это умереть, как подобает благородной женщине, не дожидаясь появления палача.

Эвод начал грубо бранить и оскорблять ее, но внезапно в комнату ворвался офицер со своими солдатами. Только тогда несчастная Мессалина осознала, что спасения нет. Схватив кинжал, который приготовила для нее мать, она дрожащими руками нанесла себе слабый удар в горло, а потом в грудь. Из ран брызнула кровь, но они были недостаточно глубокими, чтобы убить ее, и офицер, которого поразили ее крики, бросился вперед, подхватил Мессалину и вонзил ей в грудь свой меч.

Клавдий еще не успел закончить свой обед, когда вошел Нарцисс и шепотом произнес: «Мессалины больше нет». Император с открытым ртом уставился на него, но ничего не ответил и не спросил, сама ли она покончила с собой. Он просто попросил подать еще одну чашу вина и продолжил есть и пить, пока, по своему обычаю, не уснул на своем месте и не захрапел, откинувшись на спину.

Новости сразу передали Агриппине, которая, скрывая свое безграничное удовлетворение, пришла на следующий день во дворец с очевидной целью утешить своего потрясенного дядюшку. Проснувшись утром, он сначала не мог поверить, что Мессалина мертва, а позже, осознав это, нашел успокоение в абсолютном молчании относительно всего произошедшего, не подавая ни одного признака печали или любого другого чувства. Когда привели его двух детей, оставшихся без матери, Клавдий поцеловал их, не выказав никаких эмоций. К Агриппине и пришедшему вместе с ней Нерону он тоже не проявил никакого особенного интереса.

Сенат, глубоко потрясенный безумным поведением Мессалины, испытал огромное облегчение от ее смерти и тут же распорядился, чтобы ее имя удалили со всех посвящений, а статуи немедленно убрали. Большие почести выпали на долю Нарцисса за мужество, с которым он, рискуя жизнью, призвал императрицу к ответу во имя блага своего хозяина и государства. И все вокруг выражали глубочайшее удовлетворение исходом этого ужасного дела.

Тем временем во дворце Агриппина энергично обсуждала ситуацию с Нарциссом и двумя его коллегами – Палласом и Каллистом.

Опасность заключалась в том, что скандал с Мессалиной мог привести к новому всплеску ностальгии по республике без императора, если двор не сможет быстро измениться в лучшую сторону. Трое мужчин понимали, что Агриппина, какой бы она ни была в своей личной жизни, стояла за прежнюю строгость, как в дни Августа, и это было именно то, чего хотел народ. Внешне она была целомудренной, благочестивой, образцово добропорядочной. Она повлияла бы на двор и спасла бы его от катастрофы.

В результате они попросили ее остаться, и она, эта женщина с твердым суровым лицом, которая с помощью интриг, а возможно, убийства вознесла себя к высотам власти, любезно согласилась сделать это. Агриппина думала только о том, как продвинуть своего сына, и его взросление, за которым она пристально наблюдала, вызывало единственное теплое чувство в ее холодном сердце. Через него она надеялась обеспечить себе власть. Теперь было бы нетрудно привлечь к нему внимание императора с тем, чтобы, в конце концов, обеспечить ему императорский трон. На пути у него стоял только нездоровый Британник. Но его как сына недостойной Мессалины можно будет постепенно опорочить или устранить совсем.

Все ее планы зависели от двух вещей. Во-первых, необходимо, чтобы Клавдий жил, пока Нерон не достигнет возраста, когда сенат сможет признать его императором. Во-вторых, самого Нерона нужно с помощью самого сурового воспитания превратить в подобие второго Августа – образца молодого мужчины, хранителя древних традиций Рима. Только в таком обличье он мог бы быть принят народом, который так устал от скандалов.

История не говорит определенно, что Агриппина сразу переехала во дворец. Однако можно предположить, что это было так на основании заявления Тацита, согласно которому теперь она постоянно входила и выходила в апартаменты дяди и вскоре начала оказывать на него влияние, практически как его жена. Ее главный враг был мертв, и она уже держала в руках свою победу. Впервые за долгие годы Агриппина вздохнула свободно. Таким образом, маловероятно, что она ограничилась бы чем-то меньшим, чем жизнь под одной крышей с дядей, которого она намеревалась подчинить своей воле.

Глава 5

49 год, женитьба императора Клавдия на матери Нерона. Обручение Нерона с дочерью Клавдия Октавией. 50 год, усыновление Нерона Клавдием

Нельзя сказать, была ли теперь демонстрация твердых моральных устоев и пуританского отношения к соблюдению приличий, которые в этот распутный век так ярко характеризовали Агриппину как сторонницу суровой старой римской школы, исключительно политической позой, или отчасти это было веление ее холодного, властного ума, одержавшего победу над чувственной натурой. Агриппина определенно понимала важность нравственной порядочности в данной ситуации. И все же демонстрация такого поведения и даже нечто более глубокое, вероятно, было вызвано, как мы уже говорили, ее отвращением к дурным порокам ее брата Калигулы и позднее к мерзостям придворного общества в целом, в особенности к тем, в которых участвовал ее главный враг – Мессалина. От ужаса, а затем от ненависти Агриппина надела личину самой строгой добродетели, стремясь как можно сильнее контрастировать с развращенностью ее врагов. Но, как в случае вулкана с покрытой снегом вершиной, под этой личиной таился неистовый пожар, который в конце концов вырвался наружу, и невозможно сказать, была ли ее сдержанность в период триумфа действительно вызвана неприязнью и отвращением к распущенности светских кутил или всего лишь политической хитростью.

Те, кто считал ее целомудрие фальшивым, позднее заявляли, что вскоре после переезда во дворец она вступила в тайную любовную связь с Палласом, самым привлекательным из тех троих, кто управлял империей от имени Клавдия. Но эта история, вполне возможно, основана на ошибочной интерпретации ее дипломатичной сердечности в отношении этого невероятно богатого и могущественного человека, отвечавшего за личную казну императора. Стоит упомянуть, что Паллас был братом Феликса, прокуратора Иудеи, к которому однажды в качестве пленника привели святого Павла. Большое уважение, которым он пользовался, можно объяснить и тем, что он поочередно был женат на трех дамах царских кровей – Друзилле, правнучке Антония и Клеопатры и, следовательно, кузине самого императора, правнука Антония и Октавии; еще одной Друзилле, сестре царя Ирода Агриппы II и вдове царя Эмесы; и третьей принцессе, имени которой мы не знаем. С учетом этих фамильных связей и того факта, что теперь Паллас объявил себя потомком царей Аркадии, вполне вероятно, что Агриппина считала его подходящим объектом для соблазнительных предложений, независимо от того, намеревалась ли она доводить эти предложения до реальных результатов.

Светоний сообщает, что Агриппина делала непристойные посылы и самому Клавдию, «пользуясь тем, что их близкие родственные отношения допускали поцелуи и нежности, способные разжечь в нем страсть». Тацит пишет практически то же самое. Однако верить этим утверждениям означало бы безосновательно отвергать альтернативную возможность, а именно, что такое нежное отношение вполне могло быть вызвано бурной радостью Агриппины, которой наконец удалось утвердиться в качестве сиделки, домоправительницы и компаньонки несчастного императора.

Но независимо от того, как расценивать реальное поведение Агриппины, ясно, что очевидная всем внешняя респектабельность являлась ее сильной стороной. Именно благодаря тому, что она появилась в императорском дворце под маской педантичной, богобоязненной, трезвомыслящей молодой матроны и вдовы, все трое интриганов, стоявшие за троном, – Нарцисс, Паллас и Каллист, – дружно приветствовали переезд во дворец Агриппины и ее сына Нерона. Они видели, что покойный император Калигула, а вслед за ним недалекая Мессалина превратили дворец в сознании народа в роскошный публичный дом, а их хозяин, император Клавдий, являвшийся предметом всеобщих насмешек, ничего не мог сделать, чтобы исправить положение вещей. Они считали, что единственная надежда на возрождение императорского престижа заключается в том, чтобы продемонстрировать способность двора к изменению и возвращение к строгой морали времен Августа. А тут, как нельзя кстати, появилась известная своей добродетельностью Агриппина, праправнучка Августа, готовая посвятить себя задаче наведения порядка в доме своего дяди. И если эта строгая благочестивая матрона изъявляла намерение уступить себя Клавдию или Палласу, то не все ли равно, пока она делала это строго конфиденциально.

Правда, ее отношения в ранней юности с братом, а затем с кузеном Лепидом не были забыты окончательно, и многие люди считали ее соблазнительницей и убийцей ее мужа Криспа, но благодаря годам, проведенным во вдовьем затворничестве, эти инциденты отошли на задний план. Правда и то, что, нападая на Мессалину, она продемонстрировала опасную хитрость, но, возможно, это было оправдано. Более того, очевидно, что она намеревалась в дальнейшем использовать свое положение в интересах своего сына Нерона, но он был неплохим юношей и, как правнук незабвенного Германика, вероятно, в свое время стал бы более популярным императором, чем кто-либо другой, с учетом того, как строго его воспитывали.

Наконец эти трое сошлись на том, что Клавдию нужно найти новую жену, поскольку они чувствовали, что приятная компания могла бы помочь продлить его жизнь, и, значит, продлить их пребывание на службе, в которой их заинтересованность после смерти Мессалины возросла с новой силой. Нарцисс говорил, что императора нужно повторно женить на Элии Паэтине, от которой у него была дочь Антония, но с которой он развелся семь лет назад по требованию Домиции Лепиды, чтобы иметь возможность жениться на ее дочери Мессалине. Однако Каллист возражал против этой идеи на том основании, что разведенная женщина, если ее снова берут в жены, становится невыносимо самодовольной. Он внес предложение, что императора следует женить на Лолии Паулине, бывшей жене Калигулы, обладавшей, как уже было сказано, несметными богатствами.

Однако Паллас, оставшийся член троицы, имел свой интерес. Агриппина завела с ним особенную дружбу, если не больше, и он чувствовал, что самую большую пользу из этих тесных взаимоотношений можно извлечь, если возвести его новую союзницу в ранг императрицы. Агриппина являлась прямым потомком Августа, и этот брак соединил бы линию Юлиев с линией Клавдиев. На тот момент ей было не больше тридцати трех лет, и если бы она не вышла за Клавдия, то непременно вышла бы за какого-нибудь другого человека, и этот человек, возвысившись с помощью брака с ней, мог бы начать метить на трон и, таким образом, создал бы им проблемы.

Кажется, для Агриппины эта идея стала неожиданностью, поскольку она вполне могла считать, что брак с братом отца в народном представлении является чем-то запретным. Но теперь, когда Паллас сделал такое предложение и оно в конце концов получило одобрение обоих его коллег, она немедленно переключила свое безраздельное внимание на выполнение задачи по соблазнению Клавдия, как до того соблазнила Криспа. Задача оказалась довольно сложной, учитывая, что отношение Клавдия к Агриппине, согласно Светонию, было, по-видимому, любовно-отеческим, несмотря на тот факт, что он неожиданно начинал находить ее привлекательной как женщину. Он продолжал называть ее своей «дочкой» и «деткой», которую «качал у себя на коленях». Должно быть, прошло довольно много времени, прежде чем в его медлительном мозгу забрезжила мысль, что те ласки, которыми они обменивались, вели к более близким отношениям, тем более заманчивым для него, что считались запретными между племянницей и дядей. Но когда в один прекрасный день эти ласки наконец заставили его понять все потенциальные возможности сложившейся ситуации и обнаружилось, что Агриппина совсем не прочь помочь ему в этой шалости, Клавдий бросил играть роль ее заботливого дядюшки и стал ее пылким, хотя и не слишком бодрым любовником.

Тогда, внутренне торжествуя, но внешне сохраняя невозмутимость, она сказала троим вольноотпущенникам, что принимает возложенные на нее судьбой обязанности, и дала им разрешение предложить императору жениться на ней. Однако поначалу эта идея не захватила Клавдия. У него вызывала интерес и невероятно льстила его тщеславию мысль о том, что он способен пробить брешь в хваленой добродетели своей племянницы, но сделать ее своей женой в нарушение закона об инцесте было совсем другое дело.

Вместе с тем в определенных аспектах это предложение его привлекало. При его болезнях Клавдий не мог предаваться главной страсти своей жизни – погоне за женщинами – и чувствовал, что понимающая и не слишком требовательная жена осуществила бы его давнишнее желание. Агриппина явно считает его неотразимым, говорил себе Клавдий, и вместе с тем она не слишком темпераментна. Она спокойна, тактична и благоразумна. Она не станет насмехаться над его немощью, как это делала Мессалина, не станет причинять ему боль, крутя романы с другими, более дееспособными мужчинами под самым его носом. Она будет преданно защищать его честь и оберегать его от неуважительного отношения, с которым теперь нередко сталкивался император.

С другой стороны, Агриппина, несомненно, была женщиной волевой, и Клавдия совсем не привлекала мысль, что его станет муштровать умная энергичная жена. Он гордился тем, что ему удалось преодолеть ее пуританскую щепетильность, но понимал, что ее внешняя показная добродетель, которой он не смог бы придерживаться, осталась незатронутой тем, что скрытно от чужих глаз она уступила его похоти. Клавдий не питал склонности к строгостям традиционной римской жизни. В разумных пределах ему нравился беззаботный образ жизни греков, который привнес император Калигула. Он любил изысканную еду и опасался, как бы Агриппина не оказалась предпочтительницей простой стряпни. Он любил напиваться, а Агриппина практически всегда оставалась трезвой. Он любил окружать себя хорошенькими женщинами и веселыми мужчинами. Ему нравились непристойные шутки и выходки низкопробных театральных комиков, Агриппина же могла бы возражать против подобных вещей.

И потом, еще этот ее мальчик, юный рыжеволосый Нерон, для которого императору предстояло бы стать отцом в ущерб интересам его собственного сына Британника. Впрочем, независимо от того, женится он на ней или нет, Агриппина в результате обяжет его признать Нерона потенциальным наследником трона, что в конце концов будет еще хуже, поскольку Британник определенно слишком болезненный.

Так и не сумев прийти к окончательному решению, Клавдий сказал, что подчинится желанию сената. В связи с этим Агриппина обратилась за помощью к некоему Вителлию, который был в Риме сенатором, потом консулом и теперь цензором, а по характеру льстецом и готов был сделать что угодно, лишь бы втереться в доверие к новой хозяйке дворца. Любопытно, что в свое время он являлся прокуратором Сирии, и именно ему выпало сменить непопулярного Понтия Пилата, занимавшего эту должность, когда судили и распяли Иисуса Христа.

Вителлий пошел к императору и спросил, действительно ли он намерен подчиниться воле сената и народа в вопросе о женитьбе. На что Клавдий ответил утвердительно. Он заметил, что и сам не более чем часть народа, и потому всегда строго соблюдал все положения закона, и формально его место может свободно занять любой гражданин, который будет провозглашен императором. Получив такой ответ, Вителлий попросил Клавдия оставаться во дворце, а он тем временем поставит вопрос на рассмотрение сената. После этого он направился в вышеозначенное собрание. В сенате как раз проходило заседание, и Вителлий, прервав дискуссию, попросил разрешения немедленно обратиться к собравшимся с вопросом чрезвычайной важности.

Свою речь он начал, сказав, что непосильный труд по управлению страной стал бы для императора значительно легче, если бы он снова женился, но задача выбора жены – сложное дело, ибо нужно найти даму, которая сочетала бы в себе благородное происхождение, незапятнанную чистоту и определенные доказательства того, что она не бесплодна. Какую высокородную даму они могли бы назвать, спросил он, чтобы она представила доказательства своей фертильности, не скомпрометировав себя с точки зрения строгой нравственности? Затем он обратил внимание сенаторов на вдовую Агриппину, чья добродетель была хорошо известна, чье прекрасное происхождение не знало равных и которая определенно не была бесплодной, поскольку уже подарила миру сына. Конечно, добавил Вителлий, для Рима стала бы новшеством женитьба дяди на своей племяннице, но в других странах это обычная практика, и к тому же это не запрещено никаким писаным римским законом. В конце концов, когда-то браки между кузенами тоже считались незаконными, но теперь они общеприняты, и, если сейчас легализовать женитьбу дяди на племяннице, это уже очень скоро станет обычным делом.

Затем, к большому изумлению слушателей, Вителлий указал, что, в отличие от других цезарей, Клавдий никогда не был замечен в краже жены у мужа и, таким образом, теперь не мог бы согласиться с подобным способом обретения супруги с доказанной чистотой и фертильностью. Однако высокородная Агриппина, словно по воле провидения, является вдовой, родившей сына, и, взяв ее в жены, император создаст прецедент осмотрительного поведения и тщательного выбора невесты.

Эта замечательная речь возымела мгновенный эффект. Целый ряд сенаторов, жаждавших реформирования морального климата после выходок Мессалины, в сопровождении толпы сочувствующих горожан поспешили к дворцу, где Клавдий в смущении ожидал решения вопроса, и начали кричать за окнами, что они хотят видеть Агриппину своей императрицей, под чем они подразумевали, что больше не потерпят скандалов в семействе императора и требуют его немедленного очищения.

Помолвка была объявлена немедленно, и весь Рим пришел в возбуждение от этого небывалого чуда – кровосмесительной женитьбы императора на дочери его брата. Однако быстро был принят закон, легализующий подобные союзы, и вскоре все поняли, что в будущем во дворце все дела будут делаться в строжайшем соответствии с законом и приличиями. Казалось, эта помолвка фактически знаменует собой конец той власти, которой пользовалась фривольная и не признающая законов часть общества, и люди старой закалки, придя в себя от потрясения, вызванного побочным действием этого разрешения на брак, с радостью подумали, что теперь двор предстанет образцом для всей нации. Они очень легко забыли о связи Агриппины с ее развратным братом и о ее поведении в отношении покойного мужа Криспа. Не стали слушать и сплетен, что она уже спала с императором, а возможно, еще и с Палласом. Они предпочитали видеть только ее внешнее обличье – личину холодной высоконравственной вдовы, потомка сурового Августа и дочь любимого ими Германика, и как таковую радостно приветствовали ее в своем отвращении к распутству, которое едва не довело императорский трон до падения.

Агриппина была в восторге от своей долгожданной удачи, и если и испытывала некоторое отвращение к своим отношениям с вечно пьяным и преждевременно впавшим в маразм императором, то могла утешать себя мыслью, что после свадьбы необходимость поддерживать их будет недолгой. Как только она станет императрицей, то возьмет в свои руки одержимого слабоумного супруга и выбьет из него желание изображать любовника.

Осталось уладить только одно дело. Дочери Клавдия и Мессалины, маленькой Октавии, скоро должно было исполниться десять лет, и Агриппина считала, что девочку непременно нужно обручить с ее сыном Нероном, которому на тот момент было одиннадцать, чтобы иметь еще одну причину для его последующего восхождения на императорский трон. В народе сложилось стойкое ощущение, что дочь суверена является его наследницей и в некотором смысле передает своему мужу право на трон. Однако Клавдий обещал свою дочь Луцию Силану, блестящему молодому человеку двадцати четырех лет, уже искушенному в публичной жизни и связанному родством с семейством императора. Его мать Эмилия Лепида была дочерью той Юлии, которая приходилась правнучкой Августу и сестрой матери Агриппины. Когда Эмилия умерла, ее муж Юлий Силан женился на вдовой Домиции Лепиде, матери Мессалины, и, таким образом, Луций Силан и Мессалина были сводными братом и сестрой. Кстати можно заметить, что Мессалина увлеклась своим отчимом Юлием Силаном и предлагала ему присоединиться к неуклонно растущему сонму ее временных любовников, но он, будучи мужем ее матери, не мог ей подчиниться, что, в конечном счете, стоило ему жизни. Несмотря на эту неприятность, императрица и ее супруг, выбирая Луция Силана в качестве своего будущего зятя, считали его возможным преемником Клавдия на троне, если Клавдий умер бы до того, как Британник или Нерон достигнут возраста, когда кого-то из них можно будет провозгласить императором. Но смерть Мессалины положила конец этим планам. Агриппина не потерпела бы соперников своему сыну, она сразу же сосредоточилась на том, чтобы не только разорвать помолвку Луция Силана и Октавии, но и убрать его с дороги, расчищая путь своим честолюбивым намерениям.

Ей снова понадобилась помощь Вителлия, у которого в этом деле имелся свой интерес, поскольку его сын женился на сестре Луция, Юнии Кальвине, но потом по какой-то неизвестной нам причине развелся с ней. В результате Вителлий нанял людей, чтобы они разнюхали о каких-нибудь прегрешениях молодого человека, которого желала уничтожить Агриппина. Они узнали, что он находился в особенно нежных отношениях со своей сестрой Юнией Кальвиной, и Вителлий сразу довел этот факт до сведения будущей императрицы, чья репутация строгой моралистки теперь не вызывала сомнений. Агриппина с негодованием сообщила Клавдию, что человек, за которого император просватал бедную маленькую Октавию, с точки зрения нравственности не годится девочке в мужья, поскольку он совершил инцест со своей сестрой. Клавдию, чья кровосмесительная связь с племянницей теперь была оправдана законодательно, полагалось возмутиться, и он тут же приказал снять Луция Силана со всех публичных должностей, и в конце декабря 48 года этот приказ был выполнен властью самого Вителлия как римского цензора.

Обвинение, судя по всему, было совершенно необоснованным, поскольку его отвергал не только Тацит, но и Сенека, который любовно называл Юнию Кальвину «самой красивой и веселой девушкой из всех». Однако в Риме того времени любовная связь между братьями и сестрами была в большой моде благодаря Калигуле, который, считая себя наследственным фараоном Египта, использовал традиционную египетскую практику браков братьев с сестрами, чтобы оправдать свою противоестественную любовь к сестре Друзилле. Так, например, царица Клеопатра, жена прадеда Клавдия Антония, была замужем за своим братом. У самой Агриппины в ранней юности была подобная связь с братом, хотя позже она, несомненно, утверждала, что это не ее вина. Ее первого мужа Гнея Агенобарба обвиняли в таком же неподобающем поведении в отношении его сестры Домиции Лепиды, а ее второй муж Пассиен Крисп тоже являлся приверженцем такой практики, по крайней мере, так считал Калигула. Это было распространено повсеместно, и Агриппина делала вид, что борется за чистоту нравов, в то время как на самом деле она уничтожала Луция Силана.

Поначалу несчастный молодой человек не мог поверить, что его падение окончательно, но со временем понял, что его преступление – это родство с Августом, и значит, возможность предъявить претензии на трон. Сознавая, что ему нечего ждать пощады от Агриппины, если она станет императрицей, Луций Силан принял решение убить себя в тот день, когда Клавдий будет праздновать свою свадьбу с ней. Тем временем Юния Кальвина была выслана из Рима, и, забегая вперед, скажем, что она пробыла в изгнании десять лет, пока после смерти Агриппины ее наконец не вернул Нерон.

Свадьба Агриппины и Клавдия состоялась в начале 49 года, и в этот же день Луций Силан перерезал себе горло. В октябре того же года было публично объявлено о помолвке Нерона и маленькой Октавии.

Теперь уже не осталось сомнений, что, если Клавдий проживет достаточно долго, следующим императором станет Нерон, а не болезненный Британник. Правда, два оставшихся брата Луция Силана, являясь потомками Августа, могли в конечном счете причинить императрице неприятности, но Агриппина зорко следила за ними и, по-видимому, сочла, что на данный момент судьба их брата будет для них достаточным предупреждением. И конечно, возведение Нерона в ранг предполагаемого наследника не обошлось без помощи со стороны Палласа, Нарцисса и Каллиста – трех самых могущественных служителей двора, поскольку эти люди участвовали в свержении Мессалины и, следовательно, не могли ждать пощады от ее сына Британника, если бы он стал императором. Для них было жизненно важно, чтобы преемником Клавдия стал не он, а Нерон. И эта необходимость, от которой зависела их жизнь, обязывала их любой ценой обеспечить успех вновь обретенного императорского пасынка.

Через несколько месяцев, 25 февраля 50 года, уверенность, что этот мальчик в конце концов взойдет на трон, стала еще определенней, поскольку Клавдий официально признал его своим приемным сыном. До той поры, как уже было сказано, он звался Луций Домиций Агенобарб, но после этого усыновления получил новое имя – Нерон Клавдий Цезарь Друз Германик. Ему только что исполнилось двенадцать лет, и он все еще был слишком молод, чтобы Клавдий мог, даже если бы хотел, публично назвать его наследником трона. Обязанности императора предполагали, что его носитель является лидером нации и это работа для взрослого мужчины, не передающаяся по наследству. Однако в семейном кругу решение этого вопроса было предрешено заранее.

Тем временем Агриппине требовалось избавиться от любой опасности, угрожающей ее собственному положению, с учетом того нежданного обстоятельства, что теперь, когда они были женаты уже год, Клавдий стал проявлять растущее беспокойство в отношении нового порядка вещей. Несмотря на то что император удостоил ее титула Августа, которым никогда прежде не наделяли императрицу, пока был жив ее супруг, и разными другими способами демонстрировал, как высоко ее ценит, он, без сомнения, находил ее вмешательство в домашние и государственные дела несколько утомительным.

Ему не нравилось, что его ограничивали в удовольствиях, и вообще… Реформы реформами, но он не видел никаких причин, почему дворец нужно было лишать всей его веселости. Агриппина в тесном сотрудничестве с Палласом, хранителем личной казны Клавдия, установила жесткий режим экономии. Она просматривала все хозяйственные счета, следила за всем, что творилось на кухне, и урезала развлечения императора до минимума. Более того, она уже не была его «деткой» и «милой», которая позволяла Клавдию обнимать и ласкать себя, как когда-то прежде. Агриппина превратилась в его неумолимую сиделку, холодную и равнодушную, и было ясно, что она никогда не позволила бы себе завести от него ребенка, даже если бы Клавдий сохранил способность стать отцом. Вместе с тем она не разрешала ему иметь никаких связей с другими женщинами. Была, например, красивая женщина по имени Кальпурния, на которой император в минуты непослушания часто останавливал свой взгляд. Но Агриппина быстро заметила это и сделала так, что несчастную даму выслали из Рима как нежелательную персону.

Однако более серьезный повод для беспокойства давали ей действия богатой Лоллии Паулины. Как мы помним, это та самая дама, которую Каллист первоначально хотел сделать женой Клавдия. Утратив надежду стать императрицей, она обратилась к неким халдеям-гадателям, чтобы выяснить, как долго может продлиться супружеская жизнь императора с ее соперницей. Об этом сообщили Агриппине, которая со свойственной ей непримиримой ненавистью к любой женщине-сопернице сразу устроила так, что Лоллию Паулину обвинили в попытке воспользоваться магией, чтобы расстроить союз Клавдия с Агриппиной. А Клавдий, который через Каллиста вполне мог намекнуть злосчастной женщине на свою благосклонность, теперь был вынужден изгнать ее из Рима, попутно конфисковав значительную часть ее огромного состояния.

Однако даже это не удовлетворило Агриппину. Она отправила вслед за несчастной изгнанницей своих людей с приказом предать ее смерти и не успокоилась до тех пор, пока не увидела ее отрубленную голову. Когда эту голову доставили ей, Агриппина сначала ее не узнала. Но помнила о некоторых особенностях зубов Лоллии Паулины, поэтому собственными руками открыла мертвый рот и после этого осталась довольна. Бывший доброхот убитой женщины Каллист скончался примерно в то же время. И хотя говорят, что его конец был вызван естественными причинами, предположение, что он имел отношение к делу Лоллии Паулины, не лишено вероятности.

Абсолютно бессердечная во всем, кроме любви к своему сыну, Агриппина не останавливалась ни перед чем, чтобы обезопасить свое положение, чтобы она могла свободно возвращать доброе имя императорскому дому, давать советы и руководить своим глупым мужем и поддерживать дыхание жизни в его дряхлом теле, пока ее любимый Нерон, воспитанный идеальным пуританином, не будет готов предстать перед народом как достойный преемник Августа с ней в качестве его могущественной императрицы-матери.

Двенадцатилетний Нерон был довольно толстым маленьким мальчиком с веснушчатым лицом, близорукими голубыми глазами и волосами, цвет которых можно было бы описать как бронзово-рыжий. Он уже демонстрировал признаки интереса к разным видам искусства, поскольку любил рисовать красками и лепить фигурки из глины. Кроме того, делал попытки писать стихи, которые напевал, аккомпанируя себе на маленькой арфе. Все эти увлечения необходимо было из него выбить.

Нерону хотелось читать книги по философии и искусству, но мать не позволяла ему этого. Она воспитывала его благородным римлянином старой школы, иными словами, таким, который, подобно Августу, должен был, отказавшись от стремлений своего ума и талантов, посвятить себя простой традиции быть хорошим гражданином, тем, кто должен всегда держать в секрете свои небезупречные наклонности и мелкие грешки, а миру демонстрировать невозмутимое пуританское лицо.

Агриппина хотела этого во славу Рима, во славу императорского дома и вместе с тем не понимала, что, следуя своему желанию, делает из сына обычного лицемера. Однако была одна вещь, которую она не могла сделать. Нерон на всю жизнь остался честным человеком, искренним в своих добродетелях и откровенным в своих пороках. И благодаря этой неистребимой особенности его жизнь и жизнь его матери потерпели крушение.

The free sample has ended.