Read the book: «Страшилки на один укус: Конфеты или жизнь»

Предисловие

Хэллоуин — единственная ночь, когда монстр под кроватью имеет на вас больше прав, чем вы сами.

Пустоголовый

На деревянной скамейке у единственного на весь поселок магазинчика сидели двое: упитанный фермер в синем комбинезоне и старуха, облаченная в лохмотья, будто сшитые из обрывков бесформенного тряпья.

— Всё записал? — проскрипела она, кося на него единственным глазом.

— Так точно, бабуль, — Борис сунул в карман комбинезона исписанный клочок бумаги и маленький пузырёк с мутной жидкостью. — Сколько с меня?

— Денег не беру, — отмахнулась старуха, и в её почти беззубом рту, словно капля крови, блеснул крупный рубиновый зуб.

— Может, вам продукты какие нужны? Мясо, мука? — предложил фермер, чувствуя себя неловко.

— Не нужно... У меня свой, особый огород есть, — она ухмыльнулась, и морщины поползли по её лицу, как трещины по высохшей земле. — Когда появится нужда, сама приду за долгом.

Борис поспешно поднялся, стараясь не смотреть на это изъеденное временем лицо.

— Ну, как знаете... Спасибо, что выручили. Обращайтесь, чем смогу — помогу.

Он уже собрался уходить, сжимая в руке пакет с продуктами, как поперёк пути легла сучковатая трость старухи.

— Запомни человек, — прошипела она, и её глаз загорелся холодным огнём. — Полнолуние. Полночь. Ни минутой раньше, ни минутой позже.

***

Холодный свет полной луны струился по немытым прядям волос Бориса и падал на его взволнованное лицо. Он стоял посреди огорода, где лежали, словно спящие великаны, тыквы, сжимая в руке тот самый смятый листок.

«В полночь, при полной луне, выпить содержимое склянки. Сделать надрез на плоде и влить в ранку несколько капель своей крови».

Взгляд скользнул к наручным часам. Минута до полуночи.

На этот ритуал его толкнуло отчаяние. Пять лет подряд он увозил с осеннего фестиваля главный приз. Его тыквы были чудом. Но в этом году урожай подвёл — самый крупный плод и рядом не стоял с прошлогодними гигантами. До конкурса — неделя. И мужчине пришлось идти на поклон к той, кого в округе с опаской называли ведьмой.

Ровно в полночь он опрокинул пузырёк. Горько-сладкая жижа обожгла горло. Морщась, Борис провел лезвием ножа по гладкому боку тыквы, а затем, помедлив пару секунд, резко кольнул кончик собственного пальца.

— Ай!

Выдавив несколько капель в надрез на тыкве, он с отвращением отшатнулся.

«Что-то не верится...», — пробормотал фермер, заматывая палец платком. — Ну, попытка не пытка.

И тут же на него нахлынула свинцовая слабость. Голова загудела. Земля поплыла под ногами.

— Чтоб тебя, старая карга... — успел прохрипеть Борис, прежде чем рухнуть на землю рядом со своей тыквой.

***

Теплые лучи утреннего солнца ласково скользнули по лицу спящего мужчины. Его сознание медленно всплывало из пучины небытия.

Внезапно воздух прорезал металлический скрежет и глухой удар распахнувшихся ворот.

— А...? Что...? — в полудреме пробормотал Борис, пытаясь открыть глаза. Веки были невероятно тяжелыми. — Где я?

— Эй, лежебока, а ну-ка, вставай! — послышался знакомый скрипучий голосок.

— Чертова бабка... — прошептал он, и речь его прозвучал глухо, будто из пустой бочки. — Сейчас я тебе устрою

Фермер попытался подняться, но с ужасом осознал, что не чувствует рук, ног, и всего тела. Осталась лишь странная, давящая тяжесть и скованность.

— Ах ты дрянь! Что ты со мной сделала?! — выкрикнул он, и в его голосе уже слышалась тревожность.

— Эй, ты! — донесся возглас старухи. — Возьми-ка вот этого.

— Я тебя слышу, ведьма! Отвечай!

Не успел Борис договорить, как перед глазами, возникли стоптанные галоши. До боли знакомые. Потом чьи-то сильные руки схватили его голову и резко дернули вверх. Мир поплыл. Он мельком увидел синий комбинезон. Дальше — Клетчатая рубашка. Та самая. Пятно на левом рукаве — он его так и не отстирал...

Леденящий ужас подкатил к самому горлу. Мужчина не хотел смотреть, но веки предательски отказались сомкнуться. Мир качнулся, когда его рывком вздернули вверх, вынуждая встретиться взглядом с тем, кто его держал.

У существа вместо головы из воротника рубашки торчала огромная тыква. А тело... Он не хотел верить, но это было его собственное.

— Но... как... я же... — бессвязно выдавил Борис, и мир окончательно перевернулся.

— Что ты там встал, пустоголовый? — крикнула неподалеку старуха. — Айда сажать новый плод в мой прелестный огород.

Конфеты или жизнь

Ночь была теплой и обманчиво нежной. В нашей маленькой спальне пахло лавандой от свечи, зажженной перед сном — моя попытка создать уют, перебить металлический привкус. Мы лежали в кровати, бок о бок, под одним одеялом — молчаливым свидетелем наших былых разговоров, смеха и тех тихих моментов, когда слова были лишними. Игорь (наверное, его так зовут) свернулся калачиком, его темные волосы растрепались по подушке. Я же смотрела в потолок, слушая его прерывистое, хриплое дыхание. Сегодня мы не спали — слишком много мыслей вихрем кружилось в моей голове, слишком много недосказанного висело в воздухе...

Снаружи доносились отголоски праздника: приглушенный смех, шуршание костюмов и радостные крики «Конфеты или жизнь!», которые, долетая до нашей комнаты, звучали как заклинания из другого, нормального мира.

— Ты о чем думаешь? — вдруг спросила я, почти шепотом, будто боялась разбудить кого-то.

Он с трудом повернулся ко мне. Его заплаканные глаза блестели в полумраке, ловя блики луны, что пробивались сквозь щели в шторах. Они были похожи на два озера, полных безмолвного ужаса.

— Наверное, обо мне… — промямлила я, отвечая на его немой вопрос.

За эти часы он стал частью меня, как недостающий фрагмент пазла, который ты пытаешься силой вогнать в чужую картину, ломая края.

Игорь глухо замычал, ткнув меня связанными запястьями. Скотч на его руках скрипел от движения.

Повернувшись к нему, я оказалась так близко, что почувствовала его теплое, сдавленное дыхание сквозь маску. Взгляд Игоря был наполнен страхом, но в глубине, на самом дне, мелькало что-то еще — может, отблеск того же вопроса, который мучил и меня...

— Не жалеешь ли ты о выборе?

Момент стал плотным и тягучим, знакомым до боли и в то же время абсолютно новым. Воздух между нами загустел, как яблочный сироп. Моя рука в черной кожаной перчатке невольно скользнула под одеялом и наткнулась на его пальцы, испачканные липкими пятнами засохшей крови. Он не отдернул руку. Наоборот — его пальцы судорожно попытались сцепить с моими, но грубая изолента, стянувшая запястья, не позволила им сплестись.

Это было как сигнал, как разрешение, которого я, может, и не ждала, но так жаждала.

— Игорь... — мой голос дрогнул. Я сделала паузу, чтобы собраться. — Ты когда-нибудь чувствовал, что мы… ну, как будто не созданы друг для друга? Что все это — ошибка?

Я замолчала, испугавшись, что сказала слишком много. Но его потухшие глаза не отводили взгляда, и в них читалось что-то такое, что заставило мое сердце замереть.

На его губах, под слоем серебряной ленты, дрогнула мышца. Мне показалось, он пытается улыбнуться.

— Может быть... — продолжила я, медленно и аккуратно приподнимаясь с кровати. — Может быть, тебе стоило выбрать «Конфеты».

Я поправила маску богомола на своем лице, затянула ремешок потуже и, прежде чем уйти, вытерла лезвие ножа о белоснежную наволочку его подушки.