Read the book: «Босс всех боссов»

Пролог

Пауло Альбини, босс всех боссов, давно привык распоряжаться чужими жизнями. Теперь собирался рассказать о своей.

Он чиркнул спичкой о подошву и прикурил кубинскую сигару. Несколько секунд смотрел, как пламя подбирается к пальцам, затем задул его. Дым потянулся к потолку.

Он отпил кофе и откинулся в кресле. За стеклом море набегало на белый пляж. Поросший зеленью склон врезался в воду; солнце клонилось к закату, и жара уступала мягкому теплу.

Ради этого вида он когда-то и выбрал место для дома. Особняк повторял очертания гранитного утёса, сливаясь со склоном. Внутри каждая комната напоминала один из любимых им природных ландшафтов.

В прохладном гроте по серо-зелёным стенам стекала вода. В другой комнате росли мхи, травы и цветы, а в центре цвела сакура. Кабинет походил на застеклённую террасу под кронами деревьев. Здесь Альбини любил наблюдать, как меняется свет над морем.

Поставив чашку, он включил лежавший на столе диктофон. Воспоминания теснились; хотелось наконец высказать их вслух.

Глава 1. Правила игры

В детстве я не думал, что стану главой организации с такими возможностями. Мафия славится строгими правилами и верностью традициям. Моё положение позволяет обходить и то и другое — и пользоваться благами, о которых рядовые члены могут только мечтать.

Неравенство я видел всегда. Старшие получают больше возможностей и доступа к ресурсам, а остальным объясняют, почему так и должно быть. Эти объяснения попадают в историю, становятся обычаями и законами. Чтобы занять выгодное место, надо понять условия игры. А чтобы удержаться — научиться пользоваться исключениями.

Мне помогли случай и удача. Я рос обычным мальчишкой в семье, которая не могла обеспечить блестящее будущее. Зато мечтал о подвигах героев и полководцев, побеждавших в проигранных сражениях. В комнате стояли жёсткая деревянная кровать, стол для уроков и стул с высокой спинкой. Стол куда чаще пустовал: стоило закончиться занятиям, меня уже тянуло на улицу.

Стены закрывали плакаты актёров, спортсменов и музыкантов. Это было святилище моих кумиров. Каждый день с друзьями казался приключением. Забраться в чужой сад за фруктами — почти военный поход. И почему-то ворованные плоды были слаще тех, что нам давали дома.

После прогулок каждый тащил из дома что-нибудь съестное. Мы усаживались в прохладной траве под деревьями, раскладывали принесённое — и простая еда преображалась. Подсохший хлеб с маслом и чесноком становился деликатесом, хлеб с сахаром — десертом, какого не сделает ни один кондитер. Поодиночке дома мы съели бы то же самое и не заметили.

Пили прохладный чай из кувшина, накрытого марлей и перевязанного бечёвкой, или молоко из бидона. Над губами оставались белые полоски. Свежую буханку разворачивали из платка и разламывали руками; от хрустящей корки летели крошки. Каждый тянулся за новым куском. Никогда потом даже изысканная еда не казалась мне такой вкусной.

Сумерки заставали нас врасплох. У костра тени деревьев вытягивались по неровной земле, превращались в зверей, прятались в кустах и снова выползали к ногам. Мы следили за ними, подстёгивая друг другу воображение. Потом приходили прохлада, звёзды, редкие птичьи крики и собачий лай. Сквозь всё это разносился голос чьей-нибудь матери, звавшей домой.

Мы разбегались к освещённым окнам. Из свободной ночной прохлады я попадал в густое домашнее тепло. На кухне готовился ужин. Материнская забота ощущалась ещё до того, как я видел её саму.

Узорчатые занавески, пёстрый ковёр, разноцветные полотенца у раковины — всё дышало чистотой. Запах полевых цветов смешивался с жареным луком и беконом. На моих глазах мать добавляла в сковороду сливки, оставляла соус томиться и отправляла меня умываться. Тарелку горячей пасты я получал, только смыв накопившуюся за день грязь.

Под лампой с абажуром мать сидела рядом и внимательно рассматривала моё загорелое, обветренное лицо. После целого дня на улице её карбонара казалась лучшей едой на свете. Потом я ложился в свежую постель. Она поправляла одеяло натруженными руками и целовала меня на ночь. Утром солнце пробиралось в комнату, а с кухни уже тянуло завтраком. Я вскакивал, оставляя скомканное бельё, — опять хотелось скорее жить.

На сковороде шипели яйца с беконом. Я макал чиабатту в мягкий желток, торопливо ел и прислушивался к голосам за окном. Друзья уже звали меня.

Допивал чёрный кофе, получал поцелуй в макушку и убегал к друзьям. Мать была мягкой, но решительной. Она не изводила меня уроками, спокойно принимала любую отметку. С виду — почти безразлично. А мне хотелось привлечь её внимание хорошей учёбой. Только спустя много лет я понял, как действовало это доверие: принуждения не было, а порадовать её хотелось сильнее, чем избежать наказания.

Невысокая, стройная, обаятельная, она умела располагать к себе людей. Твёрдо держалась своих убеждений и при этом сохраняла доброжелательность. Я изрядно трепал ей нервы. Тогда её спокойствие казалось естественным; позже стал понимать, сколько выстраданного знания жизни за ним скрывалось. О многом, что ей довелось пережить, она со мной не говорила. При всей житейской мудрости в ней оставалось что-то девчоночье, вольное. Такой я её и помню.

Впрочем, учёба чаще проигрывала улице. Драки с ребятами из соседних кварталов были обычным делом. Больше всего нас тянуло к старшим: мы перенимали каждое слово, шаг, деталь одежды. Достаточно было их одобрения, чтобы собственный поступок показался правильным. Казалось, другого способа повзрослеть не существует.

Я не отличался силой и хотел освоить единоборства. Научиться защищаться, заставить других считаться со мной, придать телу ту стройность, которой завидовал у спортсменов.

Зашумела кофемашина. Альбини прервал запись и посмотрел за окно: солнце почти коснулось горизонта.

Золотая дорожка на волнах тянулась к самому берегу. Пауло ещё немного постоял у стекла, затем выпил приготовленный кофе и направился в спальню.

Светонепроницаемое полотно на окнах разошлось. В комнату хлынул оранжевый свет. За панорамными стёклами открывались море, лесистый берег и горы.

Миновав безукоризненно заправленную кровать, он открыл скрытый в стене гардероб. Переоделся в спортивный костюм, надел кроссовки и вышел. Морской воздух смешивался с запахом хвои и влажной листвы.

Размялся в саду, среди миниатюрных секвой и сакур, и побежал по лесной тропе. Она то скрывалась в зарослях, то выходила над крутым берегом, о который бились волны. Ровный бег успокаивал. Примерно через час тропа привела его к дому.

В спортивном зале Альбини закончил тренировку. Отправил одежду в стирку, принял душ и переоделся в майку и шорты. Когда вернулся в кабинет, за окном уже стемнело.

Он достал из скрытого холодильника холодную бутылку, сделал несколько жадных глотков и сел. По стеклу потекли капли. На море вместо солнечной дорожки лежала лунная.

Склоны потемнели, лес слился в сплошную тень. Под серебристым небом всё казалось незнакомым. Пауло откинулся в кресле и снова включил диктофон.

Глава 2. Старшие

Кем бы я стал, родившись в другой семье, стране, в другое время? Что осталось бы от моих убеждений? Может, я лечил бы людей, строил дома или писал книги. А может, с рассвета пас скот и целыми днями возился с хозяйством среди многочисленной родни. Или унаследовал бы императорский титул.

Сын правителя с детства привыкает к вниманию, роскоши, исполнению желаний. Ему не приходится пробиваться так, как пришлось мне. Но я родился там, где родился. Родители дали мне внешность и характер, а среда научила, как ими пользоваться. Кумиры, правители, их политика и достижения моего времени направляли мои желания.

В Древнем Риме я, вероятно, мечтал бы стать легионером или сенатором; среди кочевников — наездником и вождём. Но мои первые уроки власти проходили во дворе. Большинство подчинялось агрессивному меньшинству. Самый сообразительный собирал вокруг себя сильных ребят. За долю добычи они выполняли его приказы и отбирали её у тех, кто не мог дать отпор.

Такие компании держали остальных в страхе и считались только с равными по силе. Каждому находилось место. Не желал принимать правила — становился изгоем. Хочешь остаться среди своих — доказывай полезность: унижай слабого, приноси что-нибудь старшим, выполняй поручения. Одного желания принадлежать к компании было мало.

Любимца в любой момент могли осмеять и выгнать, стоило оступиться или не внести положенную долю. Позже я узнавал ту же лестницу в армии и мафии: главари, командиры, капитаны, рядовые. Верхушка держалась на большинстве, которому доставалось меньше всех. Подчинение поддерживали насилием и надеждой подняться выше.

Страх потерять место и соблазн будущих выгод работали вместе. Повзрослев, я стал видеть эту схему и в государственном устройстве. Менялись названия должностей, способы получить власть, обещания и угрозы. Привычка людей подчиняться оставалась. Я считал её древнее любого закона.

Внизу дрались за крохи со стола. Наверху получали выгоду от этой драки. Мне не хотелось навсегда остаться среди первых.

Я начал прикидывать, какое место смогу занять: с моим телосложением, характером, достатком, связями и удачей. Старшие привлекали свободой. Им уже были доступны алкоголь, табак, отношения, на которые мы смотрели с завистью. Хотелось получить то же и при этом не растерять то, что я считал важным в себе. Общение с ними дало мне язык, манеры и привычки, из которых я постепенно собирал собственный образ.

За свои убеждения я платил ссадинами и синяками. Оскорбление требовало ответа, иначе, казалось мне, потеряешь уважение. Но постепенно я обнаружил: многие вопросы выгоднее решать разговором. Поймать на противоречии, показать ложь, заставить признать, что человек не знает предмета спора. Если же собеседник упорствовал, я охотно заключал, что он сам доведёт себя до беды.

Иногда так и случалось — уже без моего участия. Среди уличных компаний за мной закрепилось прозвище Арбитр. Оно осталось на всю жизнь. Я видел и другое: большая часть дворового «криминала» была подражанием кино. Настоящие преступники пользовались этой игрой. Давали ребятам мелкие поручения, втягивали в кражи, сбыт запрещённых веществ, поддерживали романтику воровской жизни.

Для взрослых банд это был неиссякаемый резерв. Обещание подняться выше действовало наравне с угрозой расправы. Наказывали и за проступок, и для примера. Мы же видели свободу, запретную красивую жизнь — цену замечали позже.

Некоторые знакомые соглашались на первые условия ради пустых обещаний и быстро попадали в зависимость от мелких уголовных начальников. Одни закончили в тюрьме, другие на кладбище. Жизнь, от которой они бежали как от скучной и бесперспективной, потом казалась недостижимой. Я тоже участвовал в том, что называл безобидными шалостями.

Ночью мы дрались за территории, избивали тех, кто случайно забредал «не туда». Я уже понимал пользу ума, но видел, чего добиваются подготовленные бойцы, и пошёл на бокс. Тренировки дали мне удар, дисциплину и распорядок дня. Всё это не раз выручало — иногда ценой чужого здоровья.

Тренер повторял: «Упорство не должно становиться глупым упрямством». Если приём не работает, меняй тактику. В спорте я научился не только терпеть, но и отказываться от бесполезного усилия. Позже этот урок пригодился за пределами ринга.

Помню тесные душные раздевалки, облупившиеся стены, потрёпанные груши и перчатки. Тренажёров не хватало, работали с мешками и подручными тяжестями. Уходили с ноющими мышцами и ощущением, что день прожит не зря.

Спарринги с другими клубами готовили нас к городским и национальным соревнованиям. Дальше мерещились Европа и мир. Мы смотрели на Рокки Марчиано: обычный человек мог прославиться благодаря труду. Но улица всё ещё манила. Я не выбрал ни серьёзную учёбу, ни спортивную карьеру. Криминал своим будущим тоже не считал. Так и ушёл в армию.

Глава 3. Голос

Сигнал будильника оборвал воспоминания. Приближалась полночь. Завтра предстояло встретиться с боссами подконтрольных кланов. Их интересы простирались от банков, нефтехимии и азартных игр до проституции, торговли людьми и краденым.

Альбини выключил диктофон, поднялся и подошёл к стеклу. Женский голос спросил, открыть ли окна.

Он согласился. В кабинет ворвались шум прибоя и свежий ветер. Далеко в море вспыхивала молния. Гроза могла дойти и до дома. Альбини неожиданно подумал о дурном предзнаменовании и напрягся.

Он перебрал последние решения. Лишь несколько могли вызвать серьёзный ответ, но к нему он готовился заранее. Привычка ждать неприятностей спасала жизнь. И всё же предусмотреть всё не удавалось. Слишком часто он видел, как случай возносит ничем не примечательного человека выше тех, кто, казалось бы, заслуживал большего.

Когда-то Альбини выбрал для себя правило: «Делай, что должен, и будь что будет». Он понимал его как обязанность действовать достойно, оставляя место случаю. Сейчас тревожиться впустую не хотел: пережитое научило беречь силы.

Окна закрылись за его спиной, свет в кабинете погас. По дороге в спальню загорались следующие комнаты. Его сопровождал голос домашнего искусственного интеллекта — помощнице специально дали голос давно умершей матери. В спальне Пауло ждала молодая женщина. На вопрос, нужно ли что-нибудь ещё, он ответил отказом.

В красноватом полумраке она спала, раскинув по подушке чёрные волосы. Альбини лёг рядом.

Он разбудил её прикосновением. Когда она открыла глаза, провёл ладонью по щеке.

Позже Пауло поднялся, оставив спутницу в постели. Взял из холодильника газировку, закурил и попросил:

— Мелони, приоткрой окно.

Полотно отъехало в сторону, впуская ночной ветер.

Он вышел на балкон и ступил на коротко подстриженный газон. Внизу голубым стеклом сиял бассейн. Альбини пил холодную газировку, курил и смотрел на уснувшее поместье.

Когда вернулся, женщины уже не было. Мелони сообщила, что она в душе, и назвала время. Пауло ушёл спать в другую комнату. Утром его поднял будильник. Окна распахнулись, и он, как обычно, отправился на пробежку. После душа пошёл готовить завтрак.

На просторной кухне он нарезал овощи для салата, заправил их своим майонезом и поджарил бекон.

Разбил на сковороду яйца. Ел, макая хлеб в желток, — совсем как в детстве. Потом доел салат, убрал посуду и вытер плиту.

Кофемашина приготовила капучино. Альбини поднёс чашку к лицу и задержался над знакомым запахом.

Глава 4. Альденте

У кухонного окна он допивал кофе, глядя в сад, когда Мелони сообщила о приближении кортежа. Пауло велел пропустить гостей и поднялся в гардеробную.

С помощью Мелони выбрал одежду. Автоматика подала белую сорочку, тёмно-синий костюм, карамельный жилет и туфли. Красный галстук и золотые запонки завершили наряд. Внизу уже ждали трое в чёрном.

Двое телохранителей стояли позади Марио, консильери по прозвищу Альденте. Худой, бледный, с цепкими карими глазами, тот терялся на их фоне. Перед любым решением Марио предпочитал «попробовать на зуб»: сначала сам, затем через других проверял дело и только потом принимал его целиком. Так и получил прозвище.

При появлении босса мужчины склонили головы, приложив ладонь к сердцу. Альденте удостоился протянутой руки и изобразил почтительный поцелуй. Остальные лишь последовали за ними. Во дворе стояли шесть чёрных машин. Охрана вытянулась, водитель открыл дверь.

Пауло и Марио устроились сзади. Машину предоставила одна из фирм картеля, через которые шла его легальная деятельность. Кортеж тронулся. Некоторое время Альбини слушал «Весну» Вивальди из «Времён года». Затем дал консильери знак начинать.

Не убавляя музыку, Альденте наклонился к нему и заговорил вполголоса. Все направления приносили доход. Пауло слушал и вспоминал первую общую сходку: тогда крупнейшие кланы согласились объединить силы. Вместо разрозненных групп возник картель под его руководством.

Для внешнего мира он стал консорциумом с головным холдингом. Главы внесли предприятия в общий капитал и получили равные доли; увеличение числа акций требовало общего согласия. Войны за сферы влияния мешали доходам. Теперь деньги и силовые возможности можно было направлять сообща, приобретать предприятия за рубежом и рассчитывать на прибыль, недоступную каждому по отдельности.

Размышлять о пройденном пути Альбини решил после встречи. В салоне Вивальди сменился Бетховеном, затем Моцартом. Привычка к тайным разговорам сохранилась и теперь, когда, по убеждению Пауло, верхушка власти, партии и силовые структуры уже зависели от картеля.

Альденте разделил предприятия на группы: устойчиво растущие; прибыльные, но нуждающиеся в помощи; и те, что жили на запасе прежних успехов. По каждой называл проблемы и предлагал решения.

Где-то требовались юристы, финансисты или учёные. В других случаях приглашали людей, чьи имена не попадали в отчёты. Одни находили возможности в законах и объединяли предприятия. Другие добивались того, чего законный договор не давал.

Успешный предприниматель, прежде не желавший делиться, после такого разговора вдруг решал продать «надоевшее» дело по сходной цене. Пауло привычным жестом показал, что доволен. Остаток пути они провели молча. Кортеж приближался к Риму.

Альбини любил этот город — и его прошлое, которым привык мерить собственные замыслы.

Нравились тесные улицы, разговоры из окна в окно, столики кафе у самых стен. Здесь можно было утром съесть знакомую с детства карбонару и выпить кофе, наблюдая за туристами.

Вечером он любил слушать, как перебравшие вина местные поют старые песни. Теперь на въезде их встретила полиция. Под мигалками кортеж направился к резиденции картеля — старинному палаццо.

Машины заняли почти всю сторону улицы. Охрана высыпала наружу, создавая вокруг босса привычный заслон. Альбини знал цену этой защите. От случайного нападавшего она спасала; перед хорошо подготовленным покушением могла оказаться бесполезной.

Под ренессансным фасадом раскрылись вишнёвые деревянные двери с рельефами и бронзой. Красная дорожка вела в холл. Среди картин Караваджо и белых статуй роскошь неожиданно сочеталась со сдержанностью, которую Пауло любил в восточном искусстве.

Он сам участвовал в оформлении. Интересы Альбини простирались от истории и поэзии до биологии; каждому увлечению находилось применение. На тёмно-красных стенах картины чередовались с белым мрамором.

Паркетные узоры отражали свет восьмигранных фонарей. Широкая парадная лестница расходилась над холлом в две стороны. Лифтом Пауло не воспользовался — поднялся сам. На верхнем этаже его ждали главы кланов.