Read the book: «Хранитель слёз»

Посвящение и эпиграф

Посвящается Лилии,

сказавшей:

«Вот интересно: когда человек, с которым мы едем в одном автобусе, встаёт и выходит на своей остановке – это для нас абсолютно нормально. Потому что это – его остановка. А что, если в жизни всё точно так же?.. Когда человек приходит в нашу жизнь, мы «едем» какое-то время вместе. А когда он «выходит на своей остановке» – мы с благодарностью в сердце просто говорим ему «Пока!». Потому что его время пришло. И не расстраиваемся. Ведь таков его маршрут, верно?»

* * *

«Скажи мне сам прямо, я зову тебя – отвечай: представь, что это ты сам возводишь здание судьбы человеческой с целью в финале осчастливить людей, дать им наконец мир и покой, но для этого необходимо и неминуемо предстояло бы замучить всего лишь одно только крохотное созданьице, вот того самого ребеночка, бившего себя кулачонком в грудь, и на неотомщенных слезках его основать это здание, согласился ли бы ты быть архитектором на этих условиях, скажи и не лги!»

Ф. М. Достоевский «Братья Карамазовы»

Часть первая. Снежность и кофе

I

Атмосфера здесь стояла самая что ни на есть отвратительная. Чистокровная зима ещё не пришла, но уже припугивала ноябрь своими эпилептическими припадками – хлёсткими заморозками и густыми снегопадами. Ещё и наглая метель давала о себе знать регулярными налётами. Неудивительно, что за ночь вся земля в округе промёрзла и этим ранним снежным утром холодила ноги людям, что теснились вокруг свежевырытой могилы.

«И зачем я только согласился?!» – всё пилил сам себя Никита Нечаев, глубже заталкивая окоченелые ладони в карманы пальто. И, надо сказать, небезосновательно. Тётя Света никогда не являлась частью его жизни. Даже самой крохотной и отдалённой. Ни её визитов, ни звонков, ни даже родительских бесед о ней. Как будто её и вовсе никогда не существовало на Земле. Если только на какой-то другой планете – в иной галактике, о которой Никита никогда и не слышал.

Потому и стоял он теперь у могилы без какой-либо скорби, то и дело поглядывая на гроб и мысленно уже опуская его в землю. Мать Никиты отказалась приезжать на похороны родной сестрёнки, но при этом настояла, чтобы на них присутствовал сам Никита: «Нехорошо будет, если от нашей семьи вообще никто не придёт». Да и жили родители парня в весьма далёком отсюда селе. Далёком и совсем непохожем на тот город, в котором проживала тётя Света и в котором вот уже пять лет пытался прижиться Никита.

Замерзающий, он мельком поглядывал на других бедолаг. И уже не первый раз глаза его замирали на темноволосой девушке. Короткое черничное пальто плотно облегало её стройную фигурку, неподвижно стоявшую по другую сторону могилы. Слёз или любых других уместных для похорон душевных проявлений на её лице не наблюдалось. Абсолютный эмоциональный вакуум, обрамлённый чёрным платком. Никите лицо этой девушки почему-то казалось знакомым, но он, как ни старался, не мог вспомнить ни одного случая, когда бы с ней где-то встречался.

Рядом с девушкой, потупив взгляд в гроб, стоял мужчина в бледно-зелёном пуховике. Его застывшее морщинистое лицо тоже не выдавало никакой информации о том, какие чувства и процессы происходят под этой курткой болотного цвета.

Остальные же человек пять стояли совсем уж неприметно, зябко и одиноко переступая с ноги на ногу.

Никого из присутствующих Никита не знал и мог лишь смутно предполагать, кем они приходились покойнице. Умерла последняя два дня назад. Как слышал Никита, от инсульта. Случилось это на сорок шестом году её жизни.

Через несколько минут неказистые работники кладбища всё же опустили гроб в землю и стали его закапывать. Когда завершили с установкой тяжеловесного каменного надгробия и металлической ограды, Никита одним из первых нагнулся и положил на рыхлую почву букет белых лилий.

Сразу же вслед за ним к могиле слегка наклонилась девушка в чёрном платке. Быстрым движением она положила рядом с цветами Никиты одну тёмно-красную розу и тут же шагнула на прежнее место, словно желая поскорее завершить данный процесс. Мужчина в болотной куртке в этот самый момент сделался, как показалось Никите, каким-то уж слишком печальным.

«Пусть земля Вам будет прахом… ой, пухом!» – мысленно обратился Никита к своей тёте. И затем, чтобы его окоченелый труп не слёг следом в соседнюю могилку, решил, что пора отчаливать.

Он напоследок окинул взглядом могилу, чёрно-белую фотографию покойницы (родство с его мамой всё же проглядывалось) и, с чувством хоть и выполненного долга, но всё же с некой пощипывающей изнутри тревогой, что оставляет раньше других это мероприятие, развернулся, вышел на тропинку и медленно побрёл к выходу.

В то время как выход находился совсем близко – всего-то в шагах тридцати, – Никита почему-то чувствовал, что так просто из кладбища он не выйдет. Будто должно произойти что-то ещё.

– Подождите! – тут же раздался за спиной мужской голос.

Никита замер. И, прикрыв веки, с мольбою прошептал: «Это не мне, это не мне…» Затем медленно обернулся.

– Извините! Могу я с вами поговорить? – К нему спешил тот самый мужчина в болотной куртке, в глазах которого теперь появилось заметное оживление.

– Со мной?.. – произнёс Никита.

– Именно с вами.

– По какому поводу?

– Завещание… – остановившись перед Никитой, тяжело задышал мужчина. – Завещание Светланы Алексеевны. Меня зовут Михаил Обручев. – И, протянув Никите руку, добавил: – Я нотариус.

– Я не близкий родственник тёти Светы… – Никита нерешительно пожал руку странному нотариусу. – Я так… заскочил только…

– Нет-нет, именно вы-то мне и нужны! – возразил тот и даже положил руку ему на плечо.

– Я? – Никита озадаченно глядел то в морщинистое лицо незнакомца, то на его большую руку.

– Вы – особенно.

– Это, видимо, ошибка. Я тёти Светы совсем не знал. И нахожусь здесь по той лишь причине, что меня мама попроси…

– Нет-нет. Это не ошибка. Я знаю, о чём говорю, Никита.

Парень пристально посмотрел мужчине в глаза. Тот уверенно кивнул. Надо же, знает его имя. Но откуда? Твёрдый взгляд не сползал с лица Никиты. Да уж, деваться, пожалуй, некуда…

Никита неохотно, но всё же двинулся вслед за нотариусом.

– При разговоре также будет присутствовать Соня, – сказал тот, когда они вышли из кладбища и подошли к белому «Фольксвагену».

– Какая ещё Соня? – удивился Никита. Но нотариус или не расслышал, шагая впереди, или просто решил оставить вопрос без внимания.

Через минуту подошла та самая девушка в чёрном платке. Никита снова пристально посмотрел на неё.

– Я сочувствую… вашей утрате, – с некоторой паузой в словах обратился к ней Михаил.

– Благодарю… – ответила она полушёпотом. На её лице царствовала прежняя мертвенность.

Нотариус быстро и попеременно окинул взглядом Никиту и девушку.

– Мне почему-то кажется, что хоть вы и родственники, но ещё не знакомы… Это дочь Светланы Алексеевны – Соня. А это её племянник – Никита.

«Ничего себе новости… – изумился парень. – Моя двоюродная сестра?..»

– Привет, – выговорил он.

На что Соня лишь сухо кивнула в ответ. От неё исходило какое-то холодное бездушие, но под ним словно таилось что-то ещё. Очень похожее на нетерпеливость.

Нотариус открыл дверцу седана и вынул из бардачка пачку бумаг. Никита уже открыл было рот, чтобы снова сообщить, что всё происходящее – просто огромнейшая нелепая ошибка, но в последний момент передумал. С очень уж серьёзным лицом нотариус выискивал какие-то документы.

– Гражданка Трофимова Светлана Алексеевна, – наконец начал тот, обернувшись к Никите и Соне, – за две недели до своей смерти написала завещание, которое я вам сейчас зачту. Согласно ему…

Следующую минуту Никита стоял и думал о кофеварке. Да, как ни странно, именно о ней. Вот бы ему иметь свою кофеварку! И он бы каждое утро пил бодрящий сладкий кофе, который своим ароматом развевался бы по всей кухне и круто поднимал настроение с самой зари. Он покупал бы разные сорта и, закусывая ореховым печеньем, потягивал бы этот чудесный напиток перед работой. И навсегда-навсегда забыл бы про тот быстрорастворимый суррогат «три-в-одном», которым ограничивались его повседневные будни.

Никита уже даже видел эту картину. Вот он просыпается, блаженно зевает, вытягивает руки к потолку, солнечные лучи приятно слепят его и расцвечивают утреннюю комнату, он медленно встаёт, заходит на кухню и первым делом нажимает кнопку рождения кофе… Волшебно! И так – каждое божье утро! Каждое!

– …подпись гражданки Трофимовой Светланы прилагается, – завершил Михаил и пристально оглядел родственников.

Никита стоял с мечтательно-задумчивым видом. И только когда образовалось значительное молчание, он очнулся, озадаченно уставившись на нотариуса.

– Э-э… – протянул он.

Каменность же Сони стала преображаться. Девушка вдруг побагровела в лице. И, сжав кулачки, посмотрела на Никиту. Вообще, как показывает история человечества, такого женского взгляда мужчинам лучше бы от греха подальше избегать. Но что поделать – тот был всецело устремлён на Никиту… Никиту, который всего лишь молча стоял и грезил о кофеварочных утрах в его жизни. Странно так бывает: вроде стоишь себе, ничего вызывающего не делаешь, однако и этого бывает достаточно, чтобы тебя, возможно, на всю жизнь возненавидели лютой ненавистью…

– Быть того не может! – стиснув зубы, выговорила Соня. Лицо её стало ещё мрачнее: скулы нервно задёргались, лоб грозно покрылся морщинками, в глазах будто вспыхнул огонь.

Никита поймал на себе этот испепеляющий взгляд – и тут же отвёл глаза. Но не потому, что почувствовал себя под зрительным гнётом неуютно. Его останавливало что-то другое. То, что заставило бы тут же отвести глаза, посмотри она на него там – у могилы, когда он до неприличия долго засматривался на неё. Но в тот момент она ни разу не подняла на него глаз. А сам Никита – что тогда, что сейчас – глядел на неё с каким-то даже странным умилением.

«Интересно, сколько ей? – всё гадал он бессознательно. — Двадцать пять? Двадцать семь? Не так уж и старше меня выглядит. Тридцать ей точно не дашь…»

Соня вдруг развернулась и, хлюпая сапожками по жиже из снега и грязи, быстро зашагала к красному «Форд Фокусу».

– Почему она ушла? – наконец опомнился Никита.

– А вы что, сами не понимаете? – Глаза Михаила расширились.

– Не совсем…

– Светлана Алексеевна оставила свою квартиру вам, а не ей.

– Мне?.. Квартира?

– Вы что, совсем меня не слушали?

– Слушал…

– Вам досталась квартира. Правда… есть одно обстоятельство, – произнёс Михаил и на несколько мгновений замолчал. Сузив веки, он смотрел вслед уезжающему красному хэтчбеку.

– Какое обстоятельство? – вымолвил Никита.

– Пожалуй, вам лучше самим это увидеть. Садитесь.

– Прямо сейчас?..

Михаил вздохнул и двинулся к двери своего «Фольксвагена».

– Тянуть, к сожалению, мы не можем.

«Мы? – хотел переспросить озадаченный Никита. — Не можем тянуть?»

Но смолчал, продолжая стоять в замешательстве. Он вдруг почувствовал, что начал совершенно теряться. Будто какая-то непонятная сила активно принялась стирать его из окружающей реальности. И теперь он ощущал себя крошечной таракашкой перед открывшимся исполинским пространством – бездной неизведанного и пугающего.

В его голове только и вертелись слова его двоюродной сестры: «Быть того не может!» И, точно в агонии, от этих слов у него зарождались непонятные состояния, полёты от действительности в какие-то невразумительные мысленные заросли (как, допустим, с этой самой кофеваркой), которые казались ему чрезвычайно странными.

Никита всё смотрел вслед исчезающей среди деревьев красной машине и видел одну предельно ясную вещь: в его ничем не примечательной жизни произошло очень важное событие, которое уже запустило нерушимый механизм причинно-следственных связей. И это могло означать лишь одно – обязательную последовательность новых, непредсказуемых событий. Событий, которые отныне неизбежно должны будут проявиться в самом ближайшем будущем.

Ох, что-то точно будет!

II

Сидя в удобном переднем пассажирском кресле, Никита изучающе оглядывал салон дорогой иномарки. Михаил заметил это.

– Ездите? – спросил он.

– Я? – Никита быстро повернулся к нему. – Не-е-ет… У меня не то что машины, прав даже нет.

Нотариус слегка кивнул: с оттенком понимания.

– Мне вот интересно… – заговорил Никита спустя минуту. – А если бы я не пришёл на похороны, то что тогда? Не досталась бы мне квартира?

– Я знал, что вы придёте, – ответил Михаил. – Это я попросил вашу маму отправить вас.

– Вы серьёзно?

– Абсолютно.

– Так вот почему она так настаивала… – Никита отвёл задумчивый взгляд в окно.

Дальше ехали молча и долго. Никита не знал, о чём можно поговорить с этим нотариусом, да и не особо хотелось. Он засунул руки в карманы пальто и расслабленно осознал, что, как ни крути, а находиться в такую мерзкую погоду внутри тёплой машины – занятие довольно приятное.

Там, снаружи, сверкал и переливался в холодных тонах утренний город. Этот город Никита за пять лет своего здесь житья знал уже хорошо, помнил многие улицы, здания. В период, когда зима вколачивала в уставшую осень постоянные заморозки и снега, город стал немного грустным. Именно таким он теперь казался Никите, глядящему в окно. Большие и вялотекущие пробки, блеклые пейзажи и приглушённое небо… Никита словно находился в консервной банке, в которой концентрировалась и настаивалась суетливая городская жизнь, пропитываясь собственным соком, чтобы вскоре окончательно пришла зима и с аппетитом проглотила всё это щедрое угощение.

Потому Никита и вспоминал, какую тёплую одежду ему осталось купить к зимнему сезону. С деньгами у него последнее время совсем не ладилось: то и дело их ни на что не хватало. Он экономил как мог, но большой расход составляла оплата его квартиры, которую он снимал с одним парнем напополам. Оттого привычка откладывать деньги на покупку вещей в этом городе у Никиты как-то и не приживалась. Немного возникло финансов – так сразу же улетали в бездонную и голодную пасть города. Ведь это был не просто какой-то городок, а красавец Петербург. И, само собой разумеется, что одними его культурными красотами сыт не будешь. Нужно непременно браться за какие-нибудь дела и выживать.

Белый «Фольксваген» всё ехал, и Никите ничего не оставалось, как продолжать глядеть на то, что происходило за его пределами. Вот вновь зарядивший снег орошает всех и вся, застилая под собой привычные краски и скрывая вдали очертания приунывших зданий; вот все дороги и кварталы насквозь пропитываются мерзлотой, покрываются новой кожей, словно маскируются, меняют обличие; вот какая-то сгорбленная старушка отстреливается лихим матом от водилы, хамски не пропустившего её на пешеходном переходе…

«Ох, да это же она нам! – вдруг очнулся Никита, выпрямившись. – Нотариус что, уснул?!»

Никита быстро перевёл взгляд на водителя. Хорошо сложенный мужчина лет сорока пяти с короткими тёмными волосами, о чём-то задумавшись и держа руки на руле, теребил кольцо на безымянном пальце.

– Что с вами?

Нотариус оторвался от мыслей и, будто в первый раз увидев Никиту, отчуждённо посмотрел на него.

– Да так…

«Фольксваген» наконец выехал из пробки и теперь двигался к другому концу города. Михаил, всё так же крепко вцепившись в руль, напряжённо глядел на дорогу.

Через полчаса автомобиль заехал во двор, в котором возвышались два жилых дома, по девять этажей на каждый. Одноподъездные «панельки» стояли друг напротив друга на расстоянии пятидесяти метров.

– Далековато, – заметил Никита, когда автомобиль затих на парковке, расположенной меж двух домов.

– Это ничего, – отозвался нотариус. – Маршрутки здесь ходят постоянно.

Они вышли из салона, и Михаил кликнул по кнопке маленького пульта. На секунду машина пикнула, и двери её закрылись. Никита стоял, по очереди оглядывая обе многоквартирки, и гадал, в какой же из них ему уготована квартира. Интуиция подсказывала – в той, что справа.

– Налево, – произнёс Михаил, указывая дорогу.

Да, Никита был не в интуитивном ударе. К тому же он до сих пор пребывал в очень странном для него состоянии.

Во дворе людей не оказалось. И вообще вся округа была на удивление какой-то тихой, безлюдной. Никита тут же невольно вспомнил фильм про тот город Сайлент Хилл с призрачно-пустыми улочками, покрытыми густым туманом. От заморозков здесь, в этом безмолвном дворе на окраине города, создавалась похожая атмосфера.

Михаил отворил дверь подъезда, и они шагнули внутрь. Самый обычный подъезд, но в отличие от многих других, что встречал Никита, – приятно-опрятный. Когда вошедшие остановились у лифта, Никита решил реанимировать свою интуицию и сразу же подумал, что им на пятый этаж.

Михаил нажал на девятый.

…Существует в природе такое не самое ловкое чувство, которое возникает, когда ты находишься в лифте с незнакомым человеком. Да даже если и со знакомым – всё равно. Как только двери лифта закрываются, и тот начинает своё движение, прежний мир будто выключается, и остается только этот лифт. Замкнутое помещение ограничивает восприятие и внимание лишь на том, что находится внутри этой небольшой металлической коробки. А в ней находишься только ты сам и человек, который оказался рядом. И всё твоё внимание, конечно же, устремлено на него – на твоего спутника. А тот, в свою очередь, это прекрасно понимает и взаимно направляет своё внимание на тебя – куда же ещё его тут денешь? Вот в такой тесной тишине, где слышно дыхание и словно даже мысли рядом стоящего человека, проходят эти, порой кажущиеся бесконечными, подъёмы и спуски по этажам. Вроде как нужно о чём-то заговорить, сбить это неловкое молчание… вдобавок, натянутое до предела затишье подразумевает точно такие же мысли и у твоего попутчика…

Никита старательно делал вид, что занят чтением рекламы на стенде. Михаил же стоял перед самыми дверями впереди парня и смотрел то вверх, то вниз, теребя в руке ключи.

Наконец лифт остановился. Двери разъехались, и они вышли на последнем этаже. Нотариус встал у внушительной металлической чёрной двери под номером «50» и посмотрел на Никиту, без слов давая ему понять, что они на месте и уже прямо сейчас зайдут внутрь.

Такая мимолётная пауза позволила Никите собраться с мыслями и приготовиться начать размышлять. Много размышлять. О том, что он сейчас увидит…

Михаил всунул ключ в замок и открыл дверь.

III

…Зайдя в прихожую, нотариус сразу же включил свет и отошёл в сторонку.

Никита осторожно заглянул в квартиру. Первое что он заметил – это зелёные стены. Даже скорее салатовые. Слева сразу же вырастал светлый шкаф с зеркальными раздвижными дверцами. От него тянулся длинный коридор с картинами, в котором противоположно друг другу вырастало по комнате. А чуть поодаль была ещё одна: на ней и замыкался коридор. Там Никита уже выхватил краем глаза большой оранжевый диван, засыпанный декоративными подушками. По всей видимости – зал.

Размеры и внешний вид этой квартиры на первый, нецелостный взгляд крайне удивили Никиту. Они сильно отличались от той, которую он арендовал. В его съёмном жилище обои в некоторых местах и вовсе отсутствовали, полы раздражающе скрипели, кожа дивана, на котором он спал, облупилась и, словно сгоревшая под жарким солнцем, вечно отрывалась, осыпалась и в итоге каким-то образом оказывалась во всех уголках квартиры. В общем, то ещё безобразие.

А здесь всё было куда привлекательней. Мебель, сразу видно, современная. Всюду приятные светло-зелёные тона. Картины с живописными цветочками. Изящные межкомнатные двери из тёмного дерева… Да, здесь всё с первого же взгляда невероятно привлекательней!

Вошедшие разулись. Нотариус внимательно следил за реакцией Никиты.

– Что скажете? – спросил он.

– Даже не знаю, – тихо ответил парень. – Странно как-то. Это ведь не моё…

– Теперь – ваше, – сказал Михаил и тоже осмотрелся. – Вы не стойте. Проходите дальше, осмотрите другие комнаты. Только вот в эту пока не заходите, – добавил он, указывая на комнату, что находилась слева по коридору.

– Почему? – удивился Никита.

– Потом, в самом конце.

– Хорошо…

Никита повернул от прихожей направо. Прошёл мимо дверей ванной комнаты, туалета и вышел к такой же салатовой кухне. Очень большая, красивая и ухоженная. В самом углу жил элегантный чёрный холодильник. Вдоль стены тянулись раковина, духовка и просторная столешница для готовки пищи со всеми необходимыми для этого принадлежностями, что соседствовали ровным многоцветным рядом на стене. На обеденном столе, расположенном посередине кухни и накрытым жёлтой клеёнкой, в прозрачной пластмассовой хлебнице лежали булочки с кунжутом. В маленькой деревянной корзинке красиво кучковались разношёрстные сладости. А рядом, будто следя за порядком на столе, красивым узором выглядывали из крохотной расписной стеклянной вазочки голубоватые края салфеток. Всё чисто, аккуратно, ни пылинки.

Выходя из кухни и возвращаясь в коридор, Никита заглянул в ванную комнату – и ахнул. О таком он не мог и мечтать! Душевая кабинка. И не просто какая-то, а дико современная! Сразу видно, дорогущая, с выпуклыми раздвигающимися синими стенками, какими-то кнопками и подсветкой. А сама ванная комната, словно отделанная плиткой из свежей зелени, так и манила в свои ослепительно чистые владения, словно зазывая к такой же чистоте грязнуль, коим последний час являлся Никита, то и дело беспричинно покрывающийся потом.

Находясь под усиливающимся впечатлением, парень прошёлся по коридору и завернул в ту комнату, что находилась справа. Там он увидел небольшую уютную спальню с подростковой кроватью и письменным столом. Стены здесь, на удивление, контрастировали с увиденным ранее – старые бледно-розоватые обои. Да и сама мебель выглядела не совсем ново. Словно комната эта была из какой-то чужой квартиры. Никита задумчиво посмотрел в окно. В стекло бил непрекращающийся снег, но теперь уже гораздо сильнее. Начало заметать.

Пройдя дальше по коридору и оставив без внимания, как просил Михаил, комнату слева, Никита дошёл до зала. Дугообразный диван, круглый столик кофейного цвета в углу и плазменный телевизор. Мягко-зелёный тюль и яркие апельсиновые шторки свисали с деревянного потолочного карниза. За ними, на подоконнике, вырисовывались цветы в горшочках.

В этой квартире не было громоздких и отягчающих впечатление предметов. Отчего Никита сразу же и почувствовал себя в ней свободно и легко. Это хорошее качество квартиры – когда не давят своим присутствием многолетние пыльные шкафища, широченные тумбы, необъятные серванты и прочие «радости», которых с лихвой хватает на съёмных квартирах, что достаются их владельцам от умерших стариков-родителей и которые сдаются таким вот, как Никита – пытающимся прижиться в этом городе, но пока не имеющим ни гроша капитала для собственного уголка.

И вдобавок к невероятно поразительному и столь красочному внешнему виду тот факт, что эта квартира являлась трёхкомнатной, чрезвычайно поразил Никиту. Он ожидал, что будет однушка, ну максимум двушка, но не более. А тут на тебе – трёшка! Да ещё и с шикарным ремонтом!

Когда осмотр этих комнат был окончен, Никита вопросительно посмотрел на Михаила. Нотариус, заметив это, кивнул и подошёл к той самой, пока ещё не обследованной комнате и, встав перед закрытой дверью, тихо произнёс:

– А вот и то самое обстоятельство, о котором я вам говорил…

IV

…И дверь отворилась.

Никита увидел, что в кресле, спиной к ним и лицом к окну, кто-то сидит. Сзади была видна лишь светлая макушка.

Парню стало понятно сразу – девушка. И это, пожалуй, первое его точное интуитивное попадание за весь день.

Но что странно, сидела эта особа неподвижно, будто спала. Однако Никита считал, что спать сейчас она уж точно не могла, ведь наверняка слышала, как они с Михаилом зашли в квартиру, как ходили по ней, разговаривали. При этом она даже не обернулась посмотреть на вошедших к ней людей. Вернее, вошёл только Михаил. Никита застыл на месте.

– Не бойся, – подметив в парне нерешительность, сказал нотариус и рукой позвал его войти в комнату.

Комната эта по размерам являлась такой же, как спальня напротив. Только значительно темнее. Чёрные шторы были плотно закрыты, и свет извне не проникал совсем. Горел лишь напольный торшер у кресла, разнося слабый, рассеянный сгусток света. Оттого салатовые стены здесь выглядели куда мрачнее.

К левой стене примыкал компактный шкафчик с книгами, рядом с которым и стояло оранжевое кресло. Сочетание зелёного и оранжевого в интерьере этой квартиры, сразу видно, создавалось намеренно и тщательно. В дальнем левом углу комнаты висел небольшой тонкий телевизор. Кровать, накрытая чёрным покрывалом, прижималась к правой стене – максимально далеко от окна и близко к двери.

Странная девушка продолжала сидеть недвижно. Кажется, даже если бы в эту секунду сюда влетел сам Александр Сергеевич Пушкин на борту инопланетного корабля с криком: «Свободу пролетарию!», то это бы её нисколько не удивило.

– Светлана Алексеевна оставила эту квартиру на вас двоих, – заговорил Михаил. – Но только под строжайшим условием, что вы, Никита, – здесь нотариус убедительным и сёрьезным взглядом посмотрел на парня, – квартиру эту ни в коем случае не используете в своих корыстных целях. То есть не продадите ради своей выгоды.

– Что?.. Получается, я… Обязательно должен здесь жить? Но… Для чего? – пролепетал Никита, не отводя глаз от затылка неизвестной девушки.

– Для того, чтобы следить и ухаживать за ней. – Михаил грустно вздохнул и посмотрел на сидящую в кресле.

– Ухаживать за… ней?

– Она тоже ваша двоюродная сестра. У Светланы Алексеевны две дочери.

Никита разинул рот и глаза.

– Ещё одна?..

– Её зовут Лиза. Вы, кстати, практически ровесники. Можете поздороваться с ней.

Никита продолжал стоять на пороге комнаты, не в силах пошевелиться. Это что, действительно его сестра? Но он не знал, что у тёти Светы было две дочери. Да он, оказывается, вообще о ней ни черта не знал. Ровным счетом ничего!

– Что ж… ладно, – поддаваясь не слишком удачно складывающейся ситуации, снова вздохнул Михаил. – Давайте лучше выйдем и обговорим всё это в другой комнате.

И, тут же повернувшись в сторону кресла, добавил:

– Лиза, мы рядом. Если что-то понадобится, ты только скажи.

Девушка никак не отреагировала на слова нотариуса. Но тот, как понял Никита, этого и не ждал.

Они вышли из её комнаты, закрыв дверь.

В зале, включив телевизор – видимо, в качестве звукового фона, – Михаил сел на диван. Окинув беглым взглядом эту большую комнату, он сказал:

– Давайте начистоту, Никита. Это хорошая квартира. Я бы даже сказал: отличная. И теперь вы её владелец. Но Лиза – тоже её владелец. Ваша тётя завещала эту квартиру вам двоим. Все нужные документы, свидетельствующие об этом, имеются у меня. Я не сказал вам о Лизе на похоронах, так как решил, что вам будет лучше увидеть всё самому. Она…

– Что с ней не так?! – перебил его Никита. – Почему она даже не обратила на нас внимания?

– Понимаете… – замялся нотариус, поглядывая на дверь в комнату девушки. – Лиза… как бы это правильно сказать… Она – непростой человек. Не такая, как все.

– И что это значит?

– Она не больна, ни в коем случае, не подумайте. Но единственное, что вы должны помнить и днём и ночью – так это то, что у неё хионофобия.

– Хионо… что?

– Хионофобия. Боязнь снега.

– Снега?.. – Лицо Никиты исказилось от недоумения. – А такое разве бывает?

– Ещё и не такое бывает.

– Но ведь сейчас середина ноября… Уже почти зима. Что же, она даже на улицу не выходит?

– Практически круглый год сидит дома. А в зимний сезон – подавно. Поэтому она и не была на похоронах. Её психика воспринимает снег как опасный для жизни фактор. Я заезжал за ней сегодня, но начался снегопад. Так что пришлось оставить её. В этой квартире, кстати, нет ничего белого, если вы успели заметить…

– Очуметь… – Никита закрыл лицо руками. Постояв так несколько мгновений, он убрал руки и внимательно посмотрел на Михаила.

– Вы же просто нотариус. Почему же вы так хорошо знакомы со всеми обстоятельствами этой семьи? – спросил Никита, тем самым пытаясь вернуть себя в позицию серьёзного и формального отношения к этому человеку, который, по его мнению, как раз таки толкал каменный шар их беседы больше к неформальному склону, уже подкатывая его к самому краю. Оттого Никите казалось, что ещё чуть-чуть – и он отпустит всё происходящее на самотёк. Поэтому, пока имелась возможность, ему нужно было взять ситуацию в свои руки и разобраться в ней как следует. Иначе потом в его голове – да и вообще вокруг – разверзнется настоящий хаос.

– Я действительно много знаю, потому что мы со Светой были хорошими знакомыми, – спокойно ответил нотариус. – Учились в одном университете. А все последующие годы время от времени поддерживали дружеские отношения. Вот она и пришла оформлять своё завещание именно ко мне, потому что это было моей работой. Тогда-то она мне и поведала историю о том, почему оставляет квартиру только одной дочери и племяннику, который даже и не знает, возможно, о её собственном существовании. У нас со Светой всегда были доверительные отношения, и я пообещал ей, что прослежу за тем, чтобы всё было хорошо; чтобы Лиза оставалась в порядке. К тому же… я виноват перед Светой… Впрочем, это уже не столь важно, – договорил Михаил, отрешённо глядя перед собой, прямо как в тот эпизод в машине.

Никита стоял потрясённый в центре зала и смотрел на дверь той комнаты, за которой находилась впервые увиденная им сестра.

– Получается, тётя оставила мне квартиру лишь с той целью, чтобы я… непременно здесь жил сам и присматривал за Лизой? Как сиделка?

– Примерно так, – кивнул Михаил.

– Невероятно…

– Зато теперь у вас будет своя квартира в городе. Вы ведь сами-то не отсюда родом, как я знаю.

– Не отсюда… – задумчиво ответил Никита.

– И, верно, снимаете за немалые деньги жильё, чтобы было где жить?

– Снимаю…

– А теперь не придётся снимать. Теперь у вас своя… ну почти своя квартира. За Лизу не беспокойтесь. Мать оставила ей достаточно денег на жизнь, и забота о ней на вашем кармане никак не отразится. Будьте спокойны. Живите.

– Вы что, смеётесь?! – На лице Никиты замерла нервная усмешка. – Посмотрите на меня. Какая из меня сиделка? Мне двадцать два года, я буквально несколько месяцев назад окончил университет и вроде бы только-только устроился на работу. У меня нет времени ухаживать за… больной сестрой. Я не врач…

– Вы не поняли. – Нотариус кашлянул, снова мельком взглянув на дверь спальни. – Она не больна. Просто отвергает людей, необщительна и малоподвижна.

– А с чего вы взяли, что она не будет отвергать и меня?

– Вы её брат. Вы можете ей это объяснить, и она поймёт. Она редко разговаривает, но всё понимает.

– А вот я не понимаю. Почему тётя не оставила это Соне, чтобы та жила здесь и сама ухаживала за своей сестрой?

– Вы не знаете Соню, – сказал Михаил и опустил взгляд к полу. Он покачал головой, словно о чём-то задумавшись, и лишь через несколько секунд вернулся к разговору. – Соня ненавидит Лизу. И на это есть причины. Но оставь Света квартиру на них обеих, то Соня в первый же день выселила бы Лизу в какую-нибудь психиатрическую больницу, а сама бы продала квартиру.

– Понятно теперь, почему она так посмотрела на меня, когда вы зачитали завещание… – произнёс Никита. – И всё же я не могу понять… Почему тётя Света оставила Лизу на моё попечение, ведь сама она меня почти не знала. Почему такое безрассудство?

– Мне нравится, что вы хотите узнать всё до конца, до мельчайших подробностей, а не сразу соглашаетесь на все предложенные условия, лишь бы здесь жить. Это положительный знак. – Михаил чуть улыбнулся. – Но подумайте сами: кто, если не вы, смог бы ухаживать за Лизой? Кто? Соня? Я уже сказал, что она бы точно в первый же день выкинула сестру из дома. Может, ваши родители, Никита? Они взрослые люди, почти оба на пенсии, живут в другом населённом пункте, им не до Лизы. А других родственников в Петербурге у Светы нет. А вы – есть. К тому же вы хорошо учились в школе и университете, любите литературу, всегда были добрым. Вот у Светы и появилась мысль оставить квартиру вам двоим с Лизой, определив каждому по половине жилплощади. Таким образом, ваша половина – это благодарность за вашу доброту.

– Но ведь я, как и Соня, могу её вытурить в первый же день, – не сдавался Никита. – Откуда же тётя Света знала, что я этого не сделаю? С чего она решила, что я добрый?

– Вы бы не посмели. Она знала.

– Откуда?

– Помните тот случай в детстве, когда вы, отдыхая в лагере, вступились за девочку, и вам… – вдруг спросил Михаил, не договорив.

– Помню… – потрясённо вымолвил Никита.

– Света знала эту историю. Она много о вас знала. Видимо, именно в вас, Никита, она увидела доброго человека.

– Наверное, моя мама рассказала ей об этой истории… – тихо, будто сам с собой, рассуждал Никита, приложив руку ко лбу и глядя в пол. – Да уж… тётя Света всё продумала наперёд. Знала, что мне не отвертеться… Знала, что не смогу отвернуться от человека, которому нужна помощь.

– Лиза, и правда, нуждается в помощи, Никита. Поверьте мне. У этой девочки непростая душа. Мало того, что смерть Светы… эти напряжённые похороны… Так ещё и снег, как видите, зачастил. Зима уж скоро. А это самый страшный для неё сезон. Сейчас ей нужен кто-то как никогда.

Никита ничего не ответил. Прямо мистификация какая-то, думал он. Ещё утром он был просто Никитой в чужом городе, снимающим напополам с малознакомым пареньком обшарпанную однушку, а теперь он – законный владелец своей квартиры. Пусть не в центре, но в этом городе, и пусть не один, а на пару со своей двоюродной сестрой, но он – владелец!

– Но и это ещё не всё, – вдруг сказал нотариус.

Никита снова поднял глаза на Михаила.

– Ваша тётя завещала вам определённую сумму денег, а именно – один миллион рублей.

– ЧТО?! – остановилось дыхание у Никиты.

– Но и здесь есть одно небольшое обстоятельство… – тут же добавил нотариус. – Данную сумму вы сможете получить только по истечении года совместной жизни с Лизой. В другом завещании это так и указано. О нём я не говорил при Соне: ей денег Света не завещала. Данный срок необходим, как вы, наверное, и сами понимаете, в качестве страховки. Или, если можно так выразиться, проверки вашей честности перед просьбой вашей тёти ухаживать за её младшей дочерью и оберегать её.

– И что же… это мне теперь всю жизнь необходимо быть с ней? А если я решусь на ком-нибудь жениться? Ну, там… завести семью, то… то что тогда?

– Света верила, что Лиза обязательно вылечится и изменится в ближайшие годы, а там-то вы уже сами, как взрослые люди, решите, что делать с жилплощадью – то ли продавать, то ли ещё что-нибудь. Но до того момента вы всегда должны быть рядом с ней.

– Тётя Света хорошо всё продумала… – снова повторил сбитый с толку Никита.

– Да, она подошла к этому вопросу основательно.

– А деньги, я так полагаю…

– Да. Деньги у меня. И на самом деле я могу отдать их вам когда угодно, даже раньше срока, по своему усмотрению, как буду убежден в вашем искреннем желании придерживаться вещей, оговорённых выше.

– С этим всё ясно…

На какое-то мгновение образовалась странная и не имеющая возможность предсказать дальнейших событий тишина.

– Пожалуй, мне пора. – Михаил поднялся с дивана. – Не проводите до машины?

– Уже?.. – Никита испуганно взглянул на него.

Нотариус молча вышел из зала. Чуть приоткрыв дверь комнаты Лизы, он попрощался с девушкой в том же одностороннем порядке.

Они спустились во двор. Снег валил как бешеный. Михаил окинул взглядом мутное небо и задумчиво произнёс: «И что сейчас на дорогах творится…» Затем жестом попросил Никиту сесть на минутку в машину.

Заведя мотор и положив руки на руль, он заговорил:

– Да, по сути, в этом деле я – просто нотариус. Но поймите, Никита, я хорошо знал Свету. И поэтому очень беспокоюсь о том, что будет с Лизой. Если вдруг у неё начнутся панические атаки или ей станет по какой-то причине очень плохо – мало ли что может произойти, – то дайте ей одну таблетку успокоительного. Оно в ванной комнате, у зеркала, вы сразу найдёте. Если и это не поможет, звоните мне. Вот мой номер. – Он протянул Никите визитку. – И да… чуть не забыл… Теперь это ваши ключи.

Михаил протянул Никите связку ключей. Тот, что магнитик, – от подъезда; а второй, длинный и железный, – от квартиры под номером «50». Никита не спешил принимать их, до сих пор сомневаясь в реальности всего происходящего.

– Смелее, Никита! – по-дружески улыбнулся Михаил, глядя в глаза растерянного парня. – Ваша тётя очень рассчитывала на вас, делая такой шаг. Так будьте же благодарны ей и, пожалуйста, оправдайте её надежду.

Никита, тяжело вздыхая, всё же поднял руку и взял ключи.

– Замок у двери новый, лично менял. Ключи есть только у вас и у меня. Я навещу вас через несколько дней, привезу нужные бумаги. А теперь мне пора ехать, пока все дороги не замело… Да! И самое главное! – вдруг произнёс обстоятельным голосом Михаил, что даже образовались две морщины на его лбу. – Ни в коем случае – ни в коем, слышите? – не подпускайте к себе Соню. Вы понятия не имеете, на что способен этот человек.

После этого Никита вышел из машины, и белый «Фольксваген», вырулив со двора, исчез за поворотом. Парень обернулся к дому, поднял взгляд на девятый этаж и нашёл глазами то самое окно Лизы, плотно задёрнутое шторами.

Постояв так немного и подумав обо всём этом, Никита на мгновение закрыл глаза, пытаясь проснуться. Но после нескольких неудачных попыток всё же осознал, что это никакой не сон, и медленным шагом направился к подъезду…

V

На работе у Никиты дела шли как нельзя лучше. Его то и дело хвалили за проявляемую креативность при написании сценариев передач. Местный телеканал был, конечно, не из самых популярных в городе. Да что уж там – многие даже и не слышали о его существовании. Но всему коллективу, держащемуся на непонятно каких финансовых ресурсах, Никита всё же нравился.

Да и старался парень изо всех сил. С чего-то, по его мнению, он должен был начинать. Пять лет университета, оплаченные родителями, пролетели, и настал день, когда Никита волен сам добывать себе на хлеб. Вот он и проявлял недюжинные способности, читал много новостей, статей и прочих текстов, из которых составлял свои собственные, делая их более увлекательными и легко доступными для восприятия.

Его рабочий день длился с девяти утра до шести вечера. Суббота и воскресенье – выходные. Всё как обычно. Всё, кроме одного. После работы теперь он возвращался уже не как раньше – в старую съёмную квартирку, а садился в другую маршрутку и ехал на окраину города, где находилось его новое пристанище в тихом дворе.

Никита объяснил своему соседу по старой квартире необходимость съехать. Да и тот был не против, так как и сам планировал перебраться к своей девушке. В итоге, собрав все свои вещи, Никита переехал. Так он стал жить в новом доме.

…Но до этих событий, если вернуться ко дню похорон тёти Светы, после того как нотариус отдал ключи и уехал, Никита решил не отправляться за своими вещами сразу же. Подумал, что будет лучше пока просто провести этот день и переночевать в новой квартире. Чтобы лучше в ней осмотреться. И, конечно же, приглядеться к Лизе.

Несколько раз Никита заходил к сестре в комнату, пытаясь с ней заговорить. Но девушка по-прежнему лишь смотрела куда-то в шторы и молчала. Никита не осмеливался подойти к ней спереди и посмотреть в лицо. Ограничивался тем, что видел её затылок из-за спинки кресла.

В тот вечер он принёс ей чашку чая и овсяное печенье, что нашёл на кухне. Оставив их на маленьком журнальном столике у двери её комнаты, ушёл. Вернулся через час – чай был не тронут и уже остывший, печенье лежало той же формой. Неудача…

Никита унёс этот чай и принёс новый, горячий. Но повторилось то же самое – к чаю Лиза не прикоснулась. Никита потёр затылок: «А питается ли она вообще?..»

Затем вспомнил, что сам лишь скудно завтракал ранним и давнишним утром перед похоронами. И принялся искать на кухне продукты, из которых можно было бы приготовить что-нибудь существенное. Пять лет студенческой жизни не пролетели зря – Никита мог сварганить еду из любых попавшихся под руку продуктов. Быстро и сытно. Правда, не всегда вкусно, как хотелось бы, но это для него было уже не столь важным. Главное – чтобы не оставалось чувства голода.

Никита нашёл под раковиной в мешке картошку. Почистил её, нарезал дольками и тщательно, равномерно пожарил на сковороде вместе с луком. Вдруг учуяв дымку вдохновения и порыскав в кухонных резервах, он ради эксперимента накрошил свежие базилик и петрушку и усыпал ими своё горячее блюдо.

И правда – поджаристая картошечка тут же преобразилась. Стала выглядеть гораздо аппетитнее. Никита аккуратно выложил её на большую тарелку. Затем достал из холодильника молоко, налил его в стеклянный стаканчик и чуть-чуть разбавил кипятком, чтобы было не таким холодным. Сложив всё это на деревянный поднос, двинулся с ним к Лизе в комнату.

На этот раз он подкатил и оставил журнальный столик прямо перед ней, но в лицо её так и не посмотрел. Почему-то стыдился. Как будто делает что-то плохое. Как будто это всё неправильно. Он всё ещё не верил, что теперь является владельцем этой квартиры. Да и не знал он, как сама Лиза относится к этой новости. Судя по её поведению, считал он, не очень-то радостно.

Вернувшись в её комнату через минут сорок, Никита увидел, что его блюдо съедено наполовину. Для него это было грандиозным прорывом. Он даже не сдержался и бросил ей из дверей счастливое «Спасибо!». Но в следующую же секунду заехал себе по рту рукой: «За что спасибо-то, идиот?!»

В общем, готовить Никита, несомненно, умел. Но в этот день он понял, что отныне ему необходимо улучшать свои кулинарные способности. Улучшать, чтобы подавать Лизе только вкусную и красивую еду, а не традиционное его блюдо – переваренные макароны с майонезом. Да, он хотел чем-то удивлять её, делать ей приятное, и поэтому… на следующий же день купил кулинарную энциклопедию – толстенную книгу со всевозможными рецептами.

Таким вот образом Никита вскоре превратился, как сам себя в шутку называл, в поварёшку-домохозяйку. Приходя с работы, он сразу отправлялся на кухню и изобретал ужин, который был хорошо спланирован им заранее. Затем, где-то в восемь вечера, заходил к Лизе с подносом в руках, оставлял его на столике перед креслом и уходил. Она не говорила ему спасибо или что-то ещё. Позже он заходил снова, чтобы забрать поднос, и радовался, если она хоть немного покушала.

Однако, как только Никита начал готовить эти новые, интересные блюда (в том числе и разнообразные соусы!), аппетит у Лизы словно разом изменился. Теперь она доедала. И иногда Никита даже приносил ей добавку. И, хоть та и не просила, нередко съедала и её тоже.

Никита радовался этому безмерно! Радовался, что кому-то делает хорошо. Что за кем-то ухаживает. Что кто-то нуждается в нём. При этом он не чувствовал себя униженным за то, что обязан нянчиться с сестрой. Наоборот… Ему хотелось становиться лучше, только бы ей было хорошо. Он вырос единственным в семье ребёнком и, возможно, впервые почувствовал удовольствие от чувства и осознания, что может за кем-то ухаживать.

И теперь Никита, что раньше за ним совсем не наблюдалось, стал готовить ещё и выпечку. Песочные корзиночки с масляным кремом и фруктами, слоёные пироги с яблоками и изюмом, творожный пудинг с орехами, запеканка из помидоров и сыра, морковные оладьи, булочки с джемовой начинкой… что только он теперь не готовил! И не просто чётко следуя рецептам из книги, а развивая в себе какую-то кулинарную интуицию.

«Что бы лучше использовать в качестве начинки пирога? Может, рискнуть – и варенье клубничное? В холодильнике вроде ещё оставалось… Чем бы посыпать дрожжевое печенье? Тёртым шоколадом? Или может, сгущёнкой? А что если… смешать и то, и это, да ещё мелко раздробить и посыпать сверху грецких орехов?»

Словом, творческий процесс на кухне протекал всегда оживлённо. Никита открывал для себя новый мир, и мир этот был необычайно вкусным.

Шли дни. Утром Никита отправлялся на работу, вечером возвращался. Нигде больше не появлялся, приглашения коллег по работе провести вечер в культурных заведениях любезно отклонял. Да и не хотелось ему где-то развлекаться, зная, что дома Лиза находится совсем одна.

Возвращаясь с работы, Никита часто замечал, как сушится влажное полотенце на батарее в ванной комнате; как видны влажные следы того, что кто-то принимал душ; как постираны женские вещи. Он понял, что Лиза старается перемещаться по квартире, только когда он отсутствует. Ещё, бывало, ночами сквозь сон Никита слышал её шаги и видел под своей дверью полоску включенного в коридоре света.

В один из будничных вечеров Никита, по обычаю с подносом в руках, зашёл к Лизе в комнату, но в кресле её не оказалось. Она стояла, прислонившись к книжному шкафу, и смотрела на него. Руки её находились за спиной, а изучающий взгляд был направлен прямо на Никиту. От этого парень тут же опустил глаза и покраснел:

– Я это… Прости, что беспокою… Я принёс тебе обед… То есть уже ужин… Покушай… Это рагу из грибов… И профитроли с заварным кремом… Вот… Сюда положу, ладно?..

Никита поставил поднос на столик перед креслом и быстро устремился прочь из комнаты.

– В..вкусно…

– М?.. – развернувшись, переспросил Никита. Но больше не из-за того, что не расслышал, а поражённый её впервые сказанным словом.

– Всегда вкусно… – тихо добавила она.

– Спасибо… – Никита зарумянился ещё сильнее и быстро вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь.

Он спешил в ванную. Заперевшись там, посмотрел в зеркало. «И чего ты покраснел, придурок? Она просто сказала, что вкусно, а ты уже весь распылился, раскраснелся! Уф! Как ребёнок пятилетний! И она всё это видела!»

Но зато и он увидел её…

Стоя перед зеркалом, он вспоминал Лизу и понимал, что она не похожа на Соню… Светлые локоны до плеч, грустно-усталый взгляд, большие глаза с синяками, как бывает у невыспавшегося человека, слегка пышные щёки… Да, лицо Лизы он запомнил отчётливо. Она всё ещё стояла перед ним в достающем до самых колен вязаном жёлтом свитере и чёрных шерстяных колготках, прислонившись к книжному шкафчику…

Никита включил холодную воду и сполоснул лицо. Затем вышел из ванной комнаты и отправился на кухню, чтобы и самому перекусить после работы. За окном уже стемнело, и он зажёг свет. Кажется, снова начинался снег. Ну что ж, последний день осени – неудивительно. Уже завтра декабрь и… Зима.

Вот он и прожил почти две недели с Лизой. А что будет дальше? Родителям он позвонил в тот же день после похорон и сказал, что подробно объяснит всю ситуацию с завещанием по приезду на новогодние праздники, поскольку не понимал, как по телефону можно изложить все те обстоятельства, с которыми он был вынужден столкнуться. Родители не настаивали, поняв, что их сыну, и правда, что-то досталось от Светланы Алексеевны, и стали дожидаться Нового года, чтобы узнать все детали.

Закончив с ужином, Никита сидел за столом и смотрел в окно. Там медленно суетился снежок, но сильного снегопада пока не было. Налив себе горячего чая, он вдруг вспомнил о кофеварке и твёрдо решил, что завтра же обязательно её купит.

Подойдя к окну, Никита посмотрел вниз. Девять этажей – высота значительная. Внизу бегали детишки, кидая друг в друга снежками. Кругом всё было белым-бело, навалило за последние дни как следует. Но сегодня – ещё тридцатое ноября. Последний выдох осени. Вот и Никита, находясь в предвкушении наступающих выходных, расслабленно выдохнул и даже чуточку улыбнулся.