Read the book: «Стол 16»
Стол 16
Договорив по телефону, Валерия Андреевна поспешно снимает пиджак со спинки учительского стула и накидывает его на плечи. Замешкавшись в проеме, она поворачивается к нам и уставшим голосом произносит:
– Только умоляю вас – не разнесите тут все. Я скоро вернусь.
Дверь захлопывается. Секунда тишины – и по классу прокатывается чей-то шелестящий шепот. Уже через пару минут в кабинете воцаряется полный хаос: ктото пихается локтями с соседями, ктото хлопает ладонью по парте, задавая ритм нарастающему шуму. Класс тонет в гвалте, хохоте и нестройных выкриках.
Помимо меня во всеобщем веселье участия не принимает только Катя Романова, которая всегда держалась особняком. Она достает пудреницу, с сосредоточенным видом разглядывает полное угреватое лицо и принимается якобы поправлять макияж. Я с трудом отрываю взгляд от физиономии Кати, отражающейся в ее маленьком зеркальце, и смотрю на часы. Затем на дверь и снова на часы. Поскорее бы вернулась Валерия Андреевна, пока они не…
Словно услышав эти мысли, ко мне оборачивается Соловьева. На ее тонких губах медленно расползается гаденькая ухмылка. И она делает то, чего я боюсь больше всего.
– Ни-ка-ка-ая не лиса-а… – тянет она нараспев.
В классе вдруг повисла тишина: гомон резко затих, а в переброске снарядами, видимо, было негласно объявлено перемирие. Ведь намечается что-то поинтереснее. Все, за исключением увлеченной своим внешним видом Романовой, разом обернулись ко мне.
Я судорожно трясу головой и с немой мольбой смотрю в хитрые глаза Соловьевой. Но я знаю, что уже поздно. Ни разу еще они не прекращали, если уж начали.
– И уж точно ты не лебедь, – в унисон продолжили несколько мальчишек.
Лера Гуськова, сидящая передо мной, с ехидной усмешкой бросает прямо в лицо:
– Настоящая свинья!
– Только хрюкаешь и жрешь без меры, – заканчивают они все вместе.
Класс взорвался дружным хохотом. Этот обидный стишок Вероника Соловьева придумала еще в пятом классе. С тех пор он с завидным упорством декламируется почти каждый раз, когда учителя надолго оставляют нас одних.
В ушах нарастает гул. Я уже почти не слышу их издевательский смех, а гадкие рожи начинают расплываться: мои глаза медленно наполняются слезами. Сердце бьется где-то в горле: каждый удар отдается в ушах шумными толчками крови. Хочу чтото ответить, наконец – острое, колкое, чтобы они поняли, что меня это больше не задевает. Но слова застревают где-то на полпути, превращаются в крупный шершавый комок, от которого невозможно избавиться.
Я опускаю взгляд на свои трясущиеся руки и вскакиваю со стула, пятясь в конец класса, подальше ото всех. Дыхание превращается в короткие, рваные всхлипы. Тело пробивает крупная дрожь. Это не мои руки! Или я всегда была такой?..
Одноклассники вдруг разом встают со своих мест и медленно приближаются ко мне. В их руках невесть откуда взявшиеся биты. Мой мечущийся от одного к другому взгляд падает на первые парты и упирается в спину Романовой. Она единственная не принимает участие в экзекуции. Почему над ней не издеваются так же? Ведь Катя почти такая же толстая, как и я. Но почему-то для них она не свинья. Ее вообще никто и никогда не трогает. Вернее, разок пытались: задирали, пихали. Но тогда она сломала мальчику с параллели руку – и все резко прекратилось. У меня же никогда не хватало смелости дать отпор.
– Мочи ее, народ! – доносится выкрик из толпы.
И, словно все только и ждали этого сигнала, с разных сторон на меня обрушиваются удары. Я прижимаю подбородок к телу, склонив толстую складчатую шею, и закрываю руками голову. Они ведь туда и метят, я точно знаю. Деревянные палки с глухим стуком отскакивают от костей предплечий, причиняя острую боль. Пошатываясь, я забиваюсь в угол и кричу:
– Пожалуйста, хватит, пожалуйста!
Кто-то с силой тыкает меня битой в живот. Воздух резко покидает легкие и я скрючиваюсь от нового взрыва боли, на мгновение открывая голову. Тут же мне на затылок с силой обрушивается очередной удар. Перед глазами плывет, и я падаю на четвереньки, почти утыкаясь пятаком в обшарпанный деревянный пол.
Под чей-то воинственный вопль затылок снова пронзает резкая боль. Я не удерживаюсь и валюсь на пол. Свернувшись в калач, пытаюсь руками защитить пробитую голову от следующих атак. Болит каждая косточка – тупой болью разрывается череп, саднят переломанные ребра и их осколки, кажется, впиваются в легкие. Из моего горла с кашлем выскакивают кровавые сгустки. Я почти перестаю слышать крики. В голове звучит лишь мое собственное дыхание – тяжелое, хриплое и свистящее.
В правом локте что-то хрустнуло и конечность выгнулась под неестественным углом. Я лежу на спине, безвольно раскинув руки в разные стороны. Хочу попросить их прекратить, но силы находятся только на жалобный стон.
Через полуприкрытые веки вижу гаденькую рожу Соловьевой. Она достает из-за пояса небольшой нож.
– Держите ее, ребят!
Трое мальчиков с готовностью бросаются ко мне, хватают за руки и ноги, плотнее прижимая их к полу. Зачем? Я и так покалечена настолько, что уже не в силах пошевелиться. Скорее бы уже все закончилось. Не могу больше терпеть.
Соловьева присаживается рядом и брезгливо морщится, когда касается моей головы, чтобы повернуть ее набок. Я не сопротивляюсь.
– Пора прощаться, хрюшка, – с деланным сочувствием произносит она и одним резким движением делает глубокий надрез на моей шее под правым ухом.
Звук разрывающейся свиной кожи оглушает. Но боли почему-то нет.
«Ну хоть за ноги подвешивать не стали – и на том спасибо…» – проносится у меня в голове, пока я безразличным взглядом кошусь на пол, где медленно расплывается лужа карминно-красного цвета.
Одноклассники, не сговариваясь, делают пару шагов назад, завороженно наблюдая, как из меня вытекает жизнь.
Шувалов крутит в пальцах короткий разделочный нож и издевательски протягивает:
– Ну что? Готова к потрошению?
– Щетину, – робко напоминает Димка Волков. – Щетину же еще надо убрать.
Всегда молчал, а тут на тебе! Голос прорезался. Поганец мелкий…
Толпа одобрительно гудит. Кто-то из ребят хлопает его по плечу и вручает компактную горелку, навинченную на газовый баллон. Дима неуверенной походкой приближается ко мне. Сухо щелкает кнопка пьезоподжига и с глухим ревом вырывается синее пламя, которое бегло шарит по моему телу. Воздух наполняется тошнотворным ароматом жженых волосков.
Огонь горелки задерживается на моем животе, хотя я уверена, что там уже не осталось ни щетинки. Волков делает это просто из чистого садизма, пока кожа не начинает меняться: вот из розовой она становится темной, а в эпицентре пламени и вовсе быстро чернеет и… с громким треском она вдруг лопается, лоскуты расходятся широко в стороны, обнажая влажно блестящие внутренности.
