Read the book: «Путь Николаса»

© Артём Попов, 2026

© Светлана Нильс, 2026

ISBN 978-5-0071-3519-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Аннотация

Николас переезжает из Лондона в Петербург — и думает, что начинается новая жизнь. Школа, друзья, подвал с компьютерами. Но однажды в геймерском клубе вспыхивает искра — и он вместе с Катей оказывается внутри незавершённой игры.

Здесь код пишется не логикой, а чувствами. Здесь страх становится лабиринтом, гнев — стеной, а доверие — ключом. Шаг за шагом они проходят уровни, теряя проводников и находя друг друга.

Николас и Катя выбирают остаться в нейромире — навсегда. Но раз в год он возвращается в реальность на один час. Друзья выходят на связь через код. Бабушка получает письма. А игра продолжается.

Глава 1. Лондонский дождь не прощается

Дом на Клэпхем-роуд стоял как старый больной зуб, вставленный в ряд таких же больных зубов. Его кирпичные стены, когда-то красные, теперь выцвели до цвета запёкшейся крови, и в щелях между ними годами скапливалась лондонская сырость — жирная, холодная, с запахом мокрого камня и старой штукатурки. Трещины на фасаде расходились паутиной, и в дождливые дни по ним стекала вода, оставляя тёмные полосы, похожие на следы слёз.

Николас стоял у окна своей комнаты на втором этаже и смотрел, как город тонет.

Это был тот самый Лондон, которого не показывают в открытках. Не Биг-Бен, не красные автобусы. А серый, вязкий, бесконечно текучий Лондон, где небо висело так низко, что казалось — до него можно дотянуться рукой, но вместо облаков пальцы встретят только влажную вату. Дождь шёл уже третьи сутки — не ливень, не морось, а что-то среднее, назойливое, как чужой шёпот за спиной. Капли сползали по стеклу медленно, тяжело, оставляя за собой мутные дорожки, и Николас иногда следил за одной из них, пока она не исчезала за подоконником, растворяясь в бесконечной серости.

Но в этот час — за час до заката — Лондон вдруг переставал быть серым.

Солнце пробивалось сквозь рваные облака низко, почти у самого горизонта, и его свет был не жёлтым, а золотым, густым, как растопленный мёд. Он втекал в комнату широкими полосами, ложился на старый деревянный пол, на поцарапанный стол, на стопки книг и детали от ноутбука, превращая их в тёплые, светящиеся предметы. Пылинки танцевали в этих лучах, медленно кружась, как будто их кто-то заколдовал.

Николас подставил лицо солнцу. Оно было тёплым — не обжигающим, а мягким, как прикосновение. Оно подсвечивало его руки, лежащие на подоконнике, и он видел, как золотой свет скользит по его пальцам, по линиям ладоней, по тонкому шраму от скальпеля, который остался после того, как он неудачно починил старый вентилятор.

В этом свете даже пыль казалась живой. Она поднималась от стола, от книги, которую он не закрыл, от старой карты Петербурга, которую он купил в книжном, но так и не повесил на стену. Золотые искорки плавали в воздухе, как крошечные звёзды, и на мгновение Николас забыл о дожде, о серости, о том, что Лондон никогда не бывает по-настоящему тёплым.

Но солнце двигалось. Оно опускалось ниже, лучи становились длиннее, и тени от старых домов напротив ползли по комнате, как медленные, тёмные руки. Через несколько минут золото исчезнет — и снова останется только серая, влажная вата неба.

Николас стоял и смотрел на этот уходящий свет, и внутри него вдруг шевельнулось что-то, чему он не мог дать имя. Не грусть. Не тоска. Ощущение, что этот свет — последний. Что скоро начнётся что-то другое, и он уже никогда не будет стоять так просто, у окна, в тишине, с пылинками в золотом воздухе.

Он ещё не знал, что это правда.

В комнате пахло старым деревом, озоном от ноутбука и чуть заметной горечью — той, что остаётся после долгой работы паяльника. На столе, заваленном платами, проводами и вырванными из старых компьютеров вентиляторами, стоял его главный проект — ноутбук, собранный из запчастей, купленных по дешёвке на рынке у Брикстон. Корпус был поцарапан, одна петля держалась на изоленте, но внутри горел синий индикатор, и экран освещал лицо Николоса холодным, ровным светом, который спорил с золотом заката.

Он писал код.

Строки скрипта бежали одна за другой — аккуратные, выверенные, без лишних пробелов. Он любил эту чистоту. В мире кода не было случайностей. Каждая команда имела смысл, каждая ошибка была видна сразу, и её можно было исправить. В отличие от реальности, где люди уходили, не объясняя причин, и города менялись, как чужие сны.

Он слышал, как внизу, в гостиной, Люда перебирала свои чётки. Янтарные бусины, тёплые и гладкие, стучали друг о друга с сухим, ритмичным звуком — как тиканье старых часов, которые никто не заводил. Она сидела в кресле, которое помнило ещё её мать, и напевала что-то тихое, русское, почти неразборчивое. Иногда она останавливалась и прислушивалась — к дождю, к шагам на лестнице, к голосам, которых никто больше не слышал.

Николас любил эти моменты. Они были его убежищем.

— Ник! — голос мамы прорезал тишину, как нож.

Он вздрогнул. Пальцы замерли над клавиатурой. В голосе Виктории была та странная, высокая нота, которая появлялась только тогда, когда случалось что-то большое. В прошлый раз она так говорила, когда сообщила, что уходит их соседка миссис Маккензи. В позапрошлый — когда он впервые увидел отца на фотографии, которую мама случайно оставила на столе.

Но отца не было в его жизни. Он ушёл до рождения Николаса. И мама никогда не говорила о нём. Только однажды, когда Ник спросил, почему у других детей есть папы, она ответила: «Ты сам себе папа, Ник. Ты сильный».

Он спустился вниз.

Ступени скрипели под ногами — каждая на свой лад. На площадке между первым и вторым этажом висела старая люстра, и одна лампочка в ней постоянно мигала, как будто дышала. Свет резал глаза, и Николас прищурился.

В гостиной было душно. Запах чая с бергамотом смешивался с пирожками Люды — капуста, лук, чуть подгоревшее тесто. Пахло домом. Пахло тем, что всегда было.

Но сегодня в этом запахе чувствовалась тревога. Тонкая, как паутина.

Виктория стояла у стола, сжимая планшет так сильно, что побелели костяшки пальцев. На экране светился контракт — цифровой документ с печатями, подписями и голубыми строками условий. Она смотрела на него так, как будто от этого зависела вся их жизнь.

— Мы переезжаем, — сказала она.

Слова упали в комнату, как камни.

Николас не сразу понял. Он смотрел на маму, на её лицо, на котором боролись страх и решимость. И вдруг внутри него что-то ёкнуло — не страх, нет, — что-то похожее на открытие. Как будто дверь, которую он всю жизнь считал запертой, вдруг приоткрылась.

— В Санкт-Петербург, — продолжила Вика. — Я получила контракт на управление сетью стоматологий. Тридцать семь филиалов. Это… это возможность. Мы сможем начать заново.