Read the book: «Две недели до Радоницы»

Все герои этого произведения, упоминаемые компании, а также место действия являются вымышленными, а сходство с реальными лицами и событиями является случайным

посвящается Агате Малец

Один сын – не сын, два сына – полсына, три сына – сын

Старая нагорская пословица

Пролог

Идея написать книгу появилась у меня после очередного визита к психотерапевту. Я сидел в маленьком сплюснутом кабинетике с портретами Фрейда в рамочках на стенах, а он оглашал вердикт:

– Андрей Бончик-Рублевский… Что я могу сказать? Вы по натуре бунтарь.

Едва ли откровение.

– Нападение с причинением тяжких телесных повреждений, антисоциальное поведение, порча имущества. Многие ваши друзья уже мотают срок. Но не вы.

– Они мне не друзья.

– Конечно, нет. Вы ведь все делали под гипнозом, под внушением. Как вы говорите. Андрей, сами понимаете, у меня задача трудная. Думаете, мне хочется сидеть вот так и читать нравоучения?

– Тогда на сегодня все? Эти встречи и так формальность. Полиция-то вас не проверяет.

– А может мне правда хочется вам помочь?

Я пытался уловить нотки сарказма в его словах. Вроде не было. Он продолжил:

– Мне интересно, как вы угодили в лапы этих «Плутов спектакля»? Наверно, плохие отношения в семье? Требовалась фигура отца, в вашей жизни появился харизматичный друг, пятое-десятое. Я прав?

– В яблочко! – тут уж я сам не избежал сарказма, – На сегодня у нас все?

Он вздохнул с ощутимым разочарованием.

– Конечно. Только напоминаю вам – никаких наркотиков. Если подобное повторится… – он помедлил, – Вас не судили только потому, что у вас паспорт не российский. Второй раз едва ли спустят.

– Да я даже сигареты не курю, о чем вы? И то, что вы сказали обо мне, что я бунтарь – совсем не правда.

– Вот как?

– Я хожу на работу, общаюсь с друзьями, бываю в гостях у семьи. У меня все хорошо, и я счастлив.

Он сомкнул кончики пальцев и глянул на меня поверх очков.

– Звучит убедительно. Долго репетировали, Андрей?

Нет, он все-таки зануда.

– Трудно уйти от своего подсознательного, – добавил он, – Как ни старайтесь, «тень» всегда выйдет наружу. Подавленный гнев, страх, отчаяние, тревожность – знакомые чувства, полагаю? Но у меня есть простое решение.

Я быстро спросил:

– И что же это? – и тем полностью себя выдал.

Он сказал с улыбкой:

– Пишите то, что с вами происходит.

– А? – признаться, я был разочарован, – Как это поможет? У меня даже блога нет.

– А не важно. Пишите на бумаге, пишите на компьютере, пишите на телефоне. Не нужно писать «Войну и мир». Просто несколько предложений в день – и все. Гарантирую, что станет легче.

– Но если у меня ничего не происходит, доктор?

– Ничего интересного в жизни?

– Ничегошеньки.

– Пишите о жизни других людей. О знакомых, о семье. Постепенно вольетесь.

С этой установкой я и вышел в тот день из кабинета. Конечно, писать не получалось – ручка валилась из рук после пары слов. Моя жизнь представляла собой донельзя скучную рутину и описывать ее тоже было рутиной. Но буквально через неделю после визита мое существование перевернулось вверх дном. Из-под ног словно ушла земля, и я завис в воздухе перед полетом в бездну. Тогда я снова начал писать – и так появилась книга, которую вы сейчас держите в руках.

Глава первая. Добро пожаловать в Нагору!

Я не был в Нагоре 6 лет и 3 месяца. Забыл уже, какая красивая дорога ведет в эту страну. Мы ехали на новенькой «Пуме» по однополосной трассе. За окном виднелись кряжистые холмы и крутые овраги. Вдалеке вздымались и опускались лесные опушки, а дорога перед нами то уходила вниз, то вдруг взлетала вверх. По сторонам трассы пролетали предупредительные знаки с изображениями лосей, медведей и рысей. Следы цивилизации в виде рекламных щитов и придорожных закусочных потихоньку редели. Заправки по пути уже давно перестали встречаться. Меланхоличный голос из местного радио тянул:

"И навет киды будэ сам, не зменю се, то не мой свет,

Преде мной дрога, ктуру я выбирам сам".

Пели по-нагорски, и я заключил, что мы были уже совсем близко границы. Нагору трудно найти на карте. Такое маленькое самопровозглашенное государство на территории Восточной Европы, где-то помежду Украиной, Словакией и Польшей. Хребет Карпатских гор высокой стеной отделяет его от жителей остального мира. Почти всю свою историю нагорцы были независимы – жили сельским хозяйством, в общинах и деревнях – пока в годы коммунизма не стали частью Советского блока. После 89-го жизнь вернулась на круги своя, оставив после Советов инфраструктуру, с которой местные жители не совсем понимали, что делать.

Годы жизни в Нагоре я вспоминал, как время, проведенное на другой планете: людей вокруг меня ничего не интересовало, кроме гор, природы и домашнего сыра. О да, горы… Если провел детство в этом крае, то навсегда полюбишь этих каменных великанов. Ребенком я привык лазать по узким горным тропам и карабкаться по насыпям из камней. Тогда мне казалось, что я забираюсь на плечи многоголового исполинского чудовища.

Я неотрывно смотрел на горизонт. Ждал, когда они появятся – громадные гиганты, заслоняющие полнеба. Мной завладело знакомое детское волнение. На ломаной линии горизонта уже проступали бледно-голубые пики. Я неотрывно глядел, как они потихоньку увеличиваются в размерах и все больше темнеют. Казалось даже, что я вижу в небесной дымке купола Трех братьев. Для себя решил, что когда мы закончим с делами, то я точно отправлюсь на вылазку. Ведь я не был в Нагоре 6 лет и 3 месяца.

***

К сожалению, повод вернуться был безрадостный. Три дня до описываемой поездки мне позвонили. Я был в Москве, на работе. Контакт не был у меня записан, но я узнал код Нагоры.

– Андрей Бончик-Рублевский? – уточнили мое имя на том конце.

Я подтвердил. Говоривший оказался сотрудником похоронной службы Нагоры. После долгого потока сожалений и выражений скорби меня словно ударили обухом по голове:

– Веслава Бончик скончалась в ночь прошлого дня.

– Бабушка… – прошептал я в трубку. Голос был как не мой.

Я стал пытать человека на том конце вопросами. Он ничего не знал. Мне было странно: почему звонят из социальной службы? Пережиток советского режима, они занимались похоронами одиноких или брошенных людей, о чьей смерти могли сообщить только соседи. Бабушка совсем не была одинокой: ее дом в Подхале всегда был полон старыми и молодыми людьми, чьих имен порой даже я не знал, а степень родства была настолько далекой, что никто уже не задумывался, кто кому и кем приходится. И никого из них не оказалось рядом в тот момент? Я не мог в это поверить. В голове рисовалась безрадостная картина: мужчина в синем комбинезоне и кепке аккуратно прибивает табличку к входной двери. На ней черными буквами на белом фоне написаны имя, годы жизни и соболезнования от семьи. Однако последняя строчка пуста.

– Жартуете? – спросил я¹.

Работник не отреагировал.

– Андрей, мы ожидаем вас, равно как Алену и Дмитрия Рублевских, которые также являются родственниками усопшей, на похороны. После того нотариус огласит вам последнюю волю Веславы. Милого дня.

Это было все. И это не было шуткой. В трубке раздавались равнодушные гудки, а я сидел на крутящемся стуле и смотрел на офисную стену напротив меня. В одном месте отклеились обои и обнажилась старая штукатурка. Здесь давно не было ремонта. А в моей жизни давно не было встряски.

Так или иначе, я сидел на этом стуле, смотрел на куски штукатурки, а позади меня коллега что-то кричал в телефонную трубку. Что-то про деньги и про долги. Я подумал: «Какого черта я здесь делаю?», встал и пошел просить об отпуске. Низенький мужичок с нервно бегающими глазками работал у нас бухгалтером. Только он услышал слово «отпуск», как со страхом затараторил: «Не оплачиваем, только по чекам, у тебя вид на жительство, и вообще непонятно как с тобой поступить! Тебя и устроили задним числом!». Я пожал плечами – требовать я ничего не собирался, а слушать его защитные речи желания не было. Написал заявление об увольнении и поехал в мамину квартиру на Красных воротах.

В старенькой, но аккуратной, коммуналке с видом на сталинскую высотку было большое собрание. Мама преподавала в МГУ на кафедре истории славян, и в ее доме часто проходили встречи с профессорами и студентами. Начиналось с Аввакума и Булгарина, а заканчивалось чаевничаем, блинами и «Кит-катом» со вкусом васаби. В этот раз, когда, после долгих прощаний, благодарств и обсуждений запоздавших мыслей, все гости разошлись, я рассказал матери о звонке.

– Стой. Надо покурить, – был ее ответ.

Взяла «Данхилл» и ушла на кухню. Это был нехороший знак. Или наоборот – хороший. Мама курила, когда ей нужно было хорошенько что-то обдумать.

– Когда похороны? – спросила меня.

– Через три дня.

Мама была в напряженных отношениях с нагорской стороной семьи. Это мягко говоря. Отец Збигнев был коренным нагорцем. Познакомился с мамой в конце 80-х, когда на стройку в Москву приезжал. Тогда вообще много восточноевропейцев в Москве работало. Какое-то время родители жили на две страны. Отец специально взял работу дальнобойщика, чтобы чаще видеться. В Нагоре родился я, в Москве – брат Дима. Помню, когда я совсем маленький был, мама серьезно планировала переезжать с братом в Нагору. Говорила: «Экология там хорошая, а то здесь я все время бледная». А потом произошла история со статуэткой.

– Тогда и Дима должен ехать, – сказала она, выпуская дым.

– Правда? Ты согласна?

– Конечно. Это похороны вашей бабушки. Мы должны там быть. – наказала она. Докурила и расплющила бычок о пепельницу, – И еще кое-что. Пойдем покажу.

Мы вернулись в гостиную. Под светом хрустальной люстры она положила на стол папку с документами.

– Нашла, наконец. Помнишь, я тебе говорила, что имя узнала? Оказывается, в архиве были дневниковые записи, оставленные твоим пра-пра-прадедушкой. В Третьем отделении служил, ни много, ни мало! Девятнадцатый век, представь себе. Оригиналов не дали, конечно, но я сделала копии.

Она с гордостью помахала стопкой отпечатанных листов желтоватого цвета. Все они были исписаны, строчка за строчкой, витиеватым почерком. Мама, очевидно, ждала от меня реакции, но я не знал, что сказать.

– Разве тебе не интересно? – нотки разочарования в голосе, – Ты же знаешь, как долго я искала, откуда наша юла взялась.

Ах, она про это. Маленький волчок-юла из чистого золота досталась матери в наследство от дедушки. А тому от его отца, и так далее, и так далее. Связь тянулась за границу веков, и мама посвятила много лет жизни, исследуя ее происхождение. Я видел игрушку только на фотографиях. Это была маленькая, размером примерно с грецкий орех, юла с длинной осью. Ничего особенно примечательного в ней не было, кроме того, что отлита она была из золота. Для мамы статуэтка была единственным напоминанием о дедушке.

– Я не все прочитала, но эти записки – письма, точнее – у меня из головы не идут. Даже сейчас, – чуть отрешенно произнесла мать, – Скажи, если возьму дневник с собой и буду читать в пути, тебе это не помешает?

– Да что ты! Конечно, бери.

– Хорошо. Поезжай к Диме, скажи, что завтра едем.

– Эммм… Ну вообще, я думал, ты ему скажешь.

– Андрей, я занята! – она всплеснула руками, – И потом – мне кажется, вы давно с ним не общались.

– Ладно, ладно… А где он сейчас?

– Кажется, у него суд сегодня. А вообще, в наш век смартфонов можно просто взять и позвонить человеку.

И я взял и позвонил брату. Оказалось, у него только что закончилось слушание в арбитражном. Я сел в метро и поехал на Большую Тульскую. Мы встретились в торговом центре через дорогу от суда.

Два года назад брат занял призовое место на конкурсе «Молодой предприниматель года». Его рекламные кампании стали настоящим бумом – никто не умел продвигать политиков и бизнесменов так, как это делал Дима. У него был дар и настоящее чутье – от постов в интернете до огромных баннеров в самых людных районах мегаполиса. Даже компании из Москва-сити заказывали у него продвижение. Дело, в двух словах, процветало. Но вот однажды его кампания для выдвиженца в депутаты с говорящей фамилией Загребайло потерпела крах. Рекламный слоган «Загребайло выгребает» не прижился. Это мягко говоря. Народ издевался над развешенными в метро плакатами как угодно: рисовал выдвиженцу рожки и переиначивал надпись. «Загребайло огребает» было самым приличным вариантом. После этого Диминой карьере пришел конец.

Когда мы встретились, брат выглядел худо. Ему недавно исполнилось двадцать пять, но вблизи его лицо выглядело очень старым. Под глазами большими дряблыми мешками растянулись морщины. Темнели провалы щек. На нем был поношенный костюм-тройка, а в руке он держал черный помятый чемодан.

– Привет, Андрей. Есть деньги? – спросил бесцветным голосом.

Я порылся в кошельке и протянул ему мятую бумажку. Дима сунул купюру в автомат по продаже снеков. Шурша и издавая металлический скрежет, провернулись пружины, освободив батончик в упаковке. Что-то звякнуло, потом громыхнуло, створка лотка колыхнулась. Мы некоторое время стояли рядом, упершись спинами в шершавую стену. Дима молча жевал батончик и смотрел в пол.

Я рассказал ему о похоронах бабушки. Он был удивлен, что мама согласилась ехать.

– А вообще, на чем поедем? – спросил.

– Как на чем? На «Пуме» твоей.

У Димы была редкая модель американского «Форда». Такая маленькая синяя молния. Я всегда любил ездить на ней с Димой – он мастерски управлял автомобилем, и даже в гаргантюанских московских пробках мы никогда не стояли долго.

– Подожди, – задумался он, – Если в Нагору ехать, то через Беларусь, Польшу, так?

– Если границы не поменяли, то да.

– Уффф! Нам ведь нужна грин-карта и визы.

– У тебя же шенген. У мамы тоже. А грин-карту купим, – успокоил я брата.

Следующее слушание у брата было только на следующей неделе, так что после коротких уговоров он согласился.

И вот – после двух дней в пути, после ночевок в минском хостеле и придорожной агротуристике в польской вси, после шести остановок на заправку, после двадцати семи маминых перекуров и после девяти шоколадных батончиков, съеденных братом – мы, наконец, подъезжали к укрытому хребтами гор краю. Но, прежде чем попасть в этот рай обетованный (по крайней мере, для меня), нужно было выстоять предграничную пробку. И вообще границу пройти. Именно так – Нагора, хоть и была окружена с каждой стороны евросоюзными государствами, держала ворота на замке.

Наша «Пума» выехала на выложенный брусчаткой мост. Пограничный блокпост был на другой стороне, как раз у подножия гор. Две скалы, стоявшие на территории Нагоры, пологими скатами обрамляли единственную трассу, ведшую внутрь края. Если кто-то хотел попасть туда иначе, ему пришлось бы идти через горы. Внизу под мостом раскинулось ущелье, на дне которого извивалась река. Поток ревел и с грохотом разбивался о камни.

Ожидаемо, на середине переправы мы встали в очереди. Пробка двигалась медленно – ребята из ополчения лениво ходили от машины к машине, собирая документы.

– Ну что, проверка на верблюда, – произнесла мама и, порывшись в сумочке, достала загранник.

– Ууупс. Кажется, кто-то ее не прошел, – сказал Дима.

Я глянул вперед. И правда: человек, стоявший у шлагбаума возле ярко-зеленого польского «Фиата», отчаянно жестикулировал, на лице его сменялись мимика гнева, досады и смирения. Члены милиции в ответ на его излияния флегматично пожимали плечами. Позади него уже раздавались гудки и недовольные крики водителей: «Чекаемы цалую годину!». Наконец, мужчина печально опустил голову, залез в авто и, развернувшись, поехал по мосту в обратную сторону. «Фиат», громыхая колесами по камням, протащился мимо нас. В открытое окно донеслись обрывки его брани: «уррррррваааа! Я пердо!».

– Неожиданно, – сказала мама, с толикой тревоги в голосе, – Мне казалось, что граница – это простая формальность.

– А может националисты вернулись? – вынес догадку Дима. – Помнишь, как в 90-х?

Он достал телефон и открыл браузер. Дима был прав. По этой дороге я часто ездил с отцом на его огромном большегрузе. Папа возил загрузки из Восточной Европы в Нагору и обратно. Эх, воспоминания… Вот отец с широкой улыбкой подает мне из кабины огромную глыбу-руку, а я – маленький пацан, едва на ступеньку могу залезть, до рукояти не дотягиваюсь – крепко обхватываю ее своими ручонками, поджимаю колени, и тогда он, большой, жилистый и крепкий, плавным, но мощным движением подбрасывает меня наверх, так что мои ноги приземляются уже на кресле пассажира. Всю поездку я обычно на сидении стоял – из сидячего положения ничего в смотровое не видать было – и глядел во все глаза на бегущую ленту трассы. За окном мелькали пейзажи деревенек и небольших поселений. Я мог так глазеть часами без устали, пока отец, бывало, не попросит: «Папироску там везьм» – и на бардачок кивает, весело прищурившись. Тогда я доставал портсигар и передавал ему. Портсигар был у него особенный – не помню, подарил ему кто или он колеся по Европе раздобыл. На крышке была гравировка: мальчик, неумело седлавший высокого жеребца. Внизу еще подпись была на одном из восточноевропейских языков, но я не понимал ее. Рассматривал ее один раз, а батя как крикнул: «Ховайся, полицианты!», и я сразу – нырь – за штору в его люльку.

– Ну как, нашел что-нибудь?

– Нет, в интернете ничего, – сказал Дима, – Сейчас подъедем и узнаем. Да пропустят нас – ведь с нами местный. Настоящий нагорец.

Это он про меня. Я как раз достал из кармана брюк фиолетовую книжечку. Национальный символ Нагоры – три горных пика под кругом солнца – уже изрядно стерся и угадывались лишь очертания. Солнце еще давно я подкрасил желтым карандашом. Надеюсь, ополченцы не придерутся. Хотя если Борис там, волноваться было не о чем.

В Нагоре нет армии. Нет полиции. Нет пограничной службы. Нет, конечно, номинально – этими делами занимается милиция, или ополчение. Молодые парни, или девушки – главное, чтобы умели напустить на себя грозный вид, а еще бы владели каким оружием (хоть и необязательно) – на добровольной основе избирались каждый год из жителей деревень и столицы. Ими руководил воевода – один из членов Великого совета, ответственный за мускулы самопровозглашенного края.

Встав у шлагбаума, наша троица вышла из машины и предстала как раз перед парой таких мускул. У нас взяли документы белобрысый паренек и темненькая девушка. Она подмигнула Диме, но тот стоически ее проигнорировал. Ополченец полистал страницы.

– Андрей Бончик-Рублевский, – назвал мое имя.

– Докладно так.

– Алена Рублевская, – глянул на мать.

– Это я, вы не ошиблись.

– Дмитрий Рублевский, – в этот раз проворковала девушка. Она долго смотрела на фото, – Но ладный хлопак, ладный!

Ополченец схватился за лоб. Выхватил из рук своей коллеги паспорт – хотя она крепко ухватилась за краешек и не хотела отдавать – и вернул брату. На этом, очевидно, проверка была окончена.

– Стоооооп!

Мы впятером обернулись на крик. Со стороны большой деревянной хижины к нам направлялась высокая статная фигура в военном мундире.

– О, комендант идэ, – выдохнул парнишка-ополченец. Взволнованно глянул на нас.

В лучах яркого утреннего света комендант выглядел словно крутой герой вестерна. Вблизи он производил не менее эффектное впечатление. На нем был серый «стрелковый» мундир из габардина. На голове – шапка-мачеювка с кожаным верхом, который украшала окантовка в форме трех горных пиков. Его лицо было грубым, жестким, словно слепленным из папье-маше. Большие темные усы расходились в стороны щетинистыми стрелами под увесистым камнем носа. Кустистые брови были сдвинуты под самую переносицу, что придавало взгляду темных глаз осуждающий, грозный оттенок.

– С ними порядок, – бросил парнишка.

– Тут я решаю, порядок или нет, – пробасил комендант. Смерил меня взглядом, – Паспорт!

Я протянул ему книжечку. Он распахнул страницу с фото, прочитал фамилию.

– Бончик, значит, – сказал он глубоким голосом, – Что везем, Бончик?

– Ну....

– Я знаю. Оружие, наркотики и голых женщин! – выпалил он. – Взять их!

Все замерли. Ополченцы глядели то на своего начальника, то на нас, не зная как поступить. Девушка заламывала руки – наверняка, ей не хотелось причинять вреда моему красавцу брату. Дима с матерью озадаченно глядели на меня: мол, что делать – подчиняться или ноги в руки? Наконец, комендант зашелся оглушающим смехом. На плечо обрушилась глыба-ладонь, и он протянул назад паспорт.

– Витай, Андрейка! Чи выстрашил тебя? Разве не познаешь?

– Познаю, Борис, познаю.

– А это твои? Алена, Дмитрий, как помню, так?

Он поочередно схватил каждого из моих родственников за руку.

– Ну идем, идем, не будем стоять, – проговорил он и призывно махнул рукой в сторону хижины.

– Видишь ли, мы немного спешим…

– Куда спешите? – возмутился Борис, – Сегодня Великдень! Нельзя добрых гостей не почестить.

Я не успел ничего объяснить. Дима припарковал «Пуму» возле хижины (на самом деле, это был домик коменданта), и мы вошли вслед за Борисом. Значит, он до сих пор был в Нагоре воеводой. Впрочем, неудивительно – с его-то опытом и выдержкой. Когда я был маленьким и мы с отцом проходили границу, Борис всегда к нам подходил. «Цо везешь, злодей?» спрашивал батю, да притом посматривал с ухмылкой на нашу фуру. Отец в ответ всегда: «Да ведаешь – наркотики, оружие, голых женщин». «Недобре, недобре» бормотал Борис, а затем приглашал его к себе в кабинет. Вряд ли они были друзьями, но их свело общее дело. Вместе они спасали Нагору от злодеев.

Борис снял мундир и шапку и принял теперь более хозяйственный вид. Посадил нас за широкий стол и стал доставать из шкафа один за другим завернутые в бумагу остепки. А дальше понеслось: появилась корзина со спелыми яблоками и грушами, банки с вареньем из клюквы и дорогой шоколад. Борис присел за стол с довольным видом – он уже предвкушал обильное явство – но тут же подскочил и выпалил:

– Волочебников нема! Почекайте.

С этими словами он пропал из домика.

– Андрей, что происходит? – спросила мама. – Почему мы здесь едим сыр?

– Можем не есть. Но Бориса лучше не обижать.

– Великдень – это ведь Пасха, да? – задумался Дима, – Что у них – ни куличей, ни яиц? Только сыр?

– Не совсем… – ответил я. – Здесь немного другие традиции.

На этих словах наружная дверь распахнулась и в домик ввалилась группа парней. Выглядели они дивно. Все в светлых рубашках, один держал в руках аккордеон, другой – большой мешок, а третий выступал перед ними. У него на голове красовалась магерка. Он сверкнул озорным взглядом и звонко щелкнул пальцами. Тут же заиграл аккордеон и понеслась песня:

– Ой, далеко-далеко волочилися мы,

Ноги, руки и главы намочили мы!

Чтоб до вёски, до двора, до господарского

Прийти музыку сыграть, песенку спеть

Про то, як были мы на горе,

На Триглавой на горе.

И были на той горе братья:

Первый брат – ясно сонце,

Други брат – ясны месяц

И трети брат – чорно сонце.

– Чем одаришь нас, ясно сонце?

– Як взойду я рано в Неделе,

Так плоды в огородах скоро поспеют.

– Чем одаришь нас, ясны месяц?

– Як взойду я позно вечёром,

То возрадуется корова в хлеву и рыба в езёре.

Тильки чорного сонца мы не запытали,

Нихай собе спит, не потребно печали!

Парень закончил песню; товарищ его распахнул мешок и призывно поднял его над землей. Борис вскричал:

– Файно, файно! Дякую, хлопаки!

Он взял со стола несколько сыров, фрукты и варенье и опустил все в мешок для ребят. Парень снял магерку и поклонился.

– Нема за что! Радуйся, господарь, сонцу! – вскричал он, и вся компания шумно, в веселом настроении, покинула хижину.

– Даже на границе песни поют? – спросил я Бориса.

– А тут лепше, чем в веске. Больше наколядовать можно.

Он расхохотался и пригласил нас за стол. Проделал ритуал с остепкем: отрезал кусочек с плотного бока, затем пролил чуть клюквенного варенья в блюдце, обмакнул сыр и с аппетитом запустил в рот. Мама и Дима тем временем осторожно взяли из корзинки по яблочку. Утолив город, Борис заговорил:

– У нас тут новая банда объявилась. Вот и справляем всех строго.

– Банда? Националисты опять? – спросил я.

– То мне не ведомо. На остатнем совете глава казал, что злодеи вывозят скарб с гор. Кто нема причины для визита – не пускаем. И никакие тиры² не пускаем.

– Но постой – в горах ведь уже нет сокровищ. Разве вы их все не нашли?

– Того не ведаю. Глава молвил, что вывозят – значит вывозят. А хотя ж ты думай сам, хлопе – вспоминай, скильки тут королей было. Злота на тысячу лет заховано! А этим бестиям тильки дай шанс. Жаль, Збигнева нема. Настоящий герой твой отец был.

– Почему же это он герой? – задала вопрос мама.

– Как почему? – чуть не возмутился Борис, – К националистам вступил, жизнью рисковал! И все – ради своего края. Но ведь вы же знаете.

– Вот именно, что я не знала ничего о вашей игре в шпионов, – холодным голосом произнесла мать, – И мне эта забава стоила фамильной ценности.

– Ценности? – не понял Борис, а потом выдохнул удрученно, – А, волчок.

– А знаете как было – Збигнев украл ее. Да, просто украл!

– Видите, не каждый мог ведать о том, что делалось.

– Даже его жена?! – вскричала мать. С каждым словом голос ее становился все напряженнее, – Тайная операция?! Националисты?! А что если бы он погиб? Я бы даже не узнала! Или узнала потом! Это даже хорошо, что он пропал! Так ему и надо!

Дима неловко приобнял мать в попытке успокоить, но та отстранилась и поднялась со стула. Трясущимися руками достала папиросу, хотела прикурить, но вспомнила, что тут нельзя, и быстро вышла. Дима извинился и последовал ней.

– Чего она? – спросил Борис. Вид у него был слегка виноватым.

– Ты растревожил старую рану. Сам видишь – со Збигневом до сих пор не примирилась. Для нее он точно не герой.

– А для тебя?

– Ты к чему? Знаешь ведь, что случилось шесть лет назад.

Мой отец исчез при странных обстоятельствах. Мы с бабушкой узнали об этом только из местной газеты «Глас Нагоры», когда пришел листонош³. Показал заметку в маленькой колонке на четверть страницы с заголовком «Обнаружен брошеный тяжеловоз». Текст гласил: «Милиция обнаружила прицеп с грузом на трассе, ведущей к Подхале. Дверь кабины тягача не была закрыта, однако личные вещи водителя остались на месте. Грузовик был зарегистрирован на имя Збигнева Бончика. Согласно показаниям тахографа, установленного в машине, грузовик находился в бездвижном состоянии в течение 26 часов. Все пломбы были на месте в соответствие с применением книжки МДП – хищения груза не произошло. Наша газета отправила официальный запрос в логистическую фирму, на которой работал Збигнев. Ответа к моменту написания этих строк еще не последовало. Збигнев Бончик считается одним из самых уважаемых людей в крае. Именно благодаря его смелым, героическим действиям во время военного стана в конце 90-х гг. ополчению удалось схватить членов националистической партии "Чорно сонце". Партия была печально известна своей деятельностью по расхищению исторических сокровищ в горах Нагоры».

– Зараз те что покажу, – ответил Борис на мой последний вопрос. – Мы тут одного затримали тыждень тему, из банды то есть. А нашли у его подивись что.

Он достал из шкафа небольшую серебристую пластину и положил передо мной на стол. Металл потемнел, на поверхности виднелись мелкие царапины, с боков пластина была погнута. Сначала я не узнал предмет, но когда Борис перевернул ее другой стороной, у меня на мгновение отняло дыхание, а сердце заколотило в груди. Там была гравировка, изображавшего маленького мальчика на коне. Внизу надпись на непонятном языке. Я видел это изображение слишком много раз, чтобы ошибиться. Это был портсигар отца, который пропал вместе с ним столько лет назад.

– Где он его нашел? Сказал, где убежище? Вы там проверяли? – начал я пытать вопросами Бориса.

– Не поведал. Молвил тильки, что нашел его в горах. Кламал, ясно.

– А где он сейчас?

– Как где? В вязании сидит.

– Так надо его допрашивать! Борис, если он что-то знает, то…

– Розумею, Андрейка, розумею, – поспешно сказал Борис, – Умолвимся так – как выбьем из него что, сразу дам те знать. Маэшь телефон?

И мы обменялись номерами. Борис вдруг прищурился, глядя на портсигар, беззвучно задвигал губами, а потом расхохотался. Ткнул пальцем в надпись под гравировкой.

– Розумеешь, что написано? Такого не можешь читать, да? Написано… как это точно по-русски? А! "На меня же смотрят все женщины деревни".

После этого разговора Борис посерьезнел. Сказал, что ему пора возвращаться на пост и свернул трапезу. Но с пустыми руками уйти я не мог, так что к машине вернулся с огромной торбой еды.

– Я таких границ не встречал, – усмехнулся Дима, открывая багажник, – Где тебя нагружают, а не грабят.

Мама курила на заднем сидении.

– Андрей, прости, – сказала, понурившись, – Не сдержалась. Столько лет прошло – а я все не могу сдержаться. Глупо до жути.

– Я уверен, у отца была причина так поступить, – сказал я, – Возможно, он думал, что вернет ее обратно.

– Но тогда почему не вернул? В 2000-м взяли бандитов, посчитали сокровища, а статуэтка где?

– Возможно, поэтому он пропал. Она попала в другое место, за границы Нагоры – вот он и искал ее.

– Ох, Андрей, хотела бы я в это верить…

Дима завел двигатель, и мы, наконец, въехали в Нагору. Дом бабушки находился в деревне неподалеку от польского приграничья, в регионе под названием Подхала. «Пума» теперь катила под горку, по обе стороны виднелись лишь уходящие ввысь скалы да цепляющийся за клочки земли у дороги сухой кустарник. Через некоторое время горы исчезли, и нашим глазам открылась долина, сверкавшая россыпью зеленых лугов. Вдалеке виднелись белесые точки – стада овец и коз. Косматыми бочками на косых полях лежали тюки скатанного сена. Почти открыточная идиллия.

Глядя в окно, я вспоминал беседу в домике коменданта. Разговор с Борисом не давал покоя. Неужели это могло быть правдой – отец здесь, в Нагоре? И что за новая банда объявилась? Борис не выглядел сильно взволнованным по этому поводу. В любом случае, это наверняка не сравнится с тем, что творило «Чорно сонце». Мой отец – настоящий герой. Не скрою – когда Борис так сказал, я почувствовал гордость за Збигнева. И за то, что я – его сын.

***

Мое самое яркое воспоминание о бабушке – как мы однажды вместе собирали трускавки⁴. На ее огороде каждый год в конце мая распускались пышные заросли, и были это самые вкусные трускавки во всей Нагоре. Ребенком я мог часами ползать под сенью огромных листьев, выискавая спелые ягоды. Я никогда не торопился. Сочную, чуть кисловатую, мякоть трускавки можно было смаковать несколько минут. Обычно я собирал небольшую корзину, а сам съедал в два раза больше этого объема. После, разморенной солнцем и едой, я часто дремал на скамейке в саду, пока бабушка меня не находила. "Любишь ты трускавки" ласково говорила она, щекоча мне подмышки. «Бабчя, бабчя! – кричал я, – А почему трускавки маленькие? Я хочу большие!" А она мне отвечала: "То ведомо почему. Брат-солнце не хочет сильно светить". Прикладывала ладонь ко лбу и указывала на небо. Сквозь плотные облака пробивались редкие лучи. Так бывало каждую весну. «А почему он не хочет светить?» – упрямо продолжал я. «То ему одному ясно, почему, – смеялась Веслава, – Точно волнуется за нас, людей». Она брала корзинку и шла в дом, а я скакал за ней, босоногий и загорелый, повторяя: «Почему Брат-солнце не светит?!».

О похоронах не хочется много рассказывать. Мы приехали к дому, где нас уже ожидал служащий похоронной конторы. Пришли соседи и друзья бабушки из Подхалы. Все в белых одеждах, а женщины – с намитками на головах. Их было немного, и я никого не знал. Я спросил работника, где мои родственники. Он с безразличным видом лишь покачал головой: «Звонили всем. Пришли только вы». Мы подождали несколько часов, но никто так и не появился. Работник сказал, что его время ограничено и нужно бы отправляться.

На кладбище, у могилы, каждый сказал небольшую речь. Кто-то молчал, некоторые плакали. Из меня слова не шли – кажется, наговорил какой-то ерунды. Во всем этом собрании не было ни веса, ни значения. Словно не настоящие похороны, а репетиция. Я не чувствовал ни скорби, ни печали. И я очень любил бабушку. Однако в последний путь ее должна была отправлять вся наша семья, а не три человека. Да еще приехавших за несколько тысяч километров отсюда.

– Прошу выбачить, вы являетесь семьей Веславы?

Спрашивал молодой парень в строгом черном костюме. В руках он держал внушительных размеров красную папку из кожи. Я кивнул. Он сразу спросил:

– Молвить по-нагорски або по-российски?

– По-российски, пожалуйста, – ответила мать. – Чтоб мы все понимали.

– Замечательно. Дело касается завещания, оставленного Веславой…

– Стоп. Какого завещания? – вмешался я, – Я знаю законы Нагоры. Дом переходит по крови следующему родственнику – вот и все. А вы шарлатан какой-то.

Парень в костюме принял оскорбленный вид. Ненадолго – вскоре он стал трагично вздыхать:

– Да, так было ранее, в дикие для нашего края времена. Полагаю, вы давно не были в Нагоре, раз мыслите в таких примитивных понятиях. Однако год назад, на основе децизии Великого совета, было решено привнести порядок в хаос обывательской жизни.

Он раскрыл папку и достал несколько документов, заверенных печатями. Текста было много, и нотариус услужливо нашел для нас нужные строчки.

«…Следуя программе развития государства Нагора, Великий совет одобряет ввод программы обновления жилья «Из вески в столицу», предложенный коммерческой организацией Sun & Son… Каждый житель следующих населенных пунктов – Подхала, Купавы, Паленица – обязан узаконить свое право владения домом, а также составить договор наследования недвижимого имущества. Дома, а также другие постройки, жители которых не узаконят свой статус или не укажут субъекта наследования, переходят в полное владение коммерческой организации Sun & Son».

Звучало вроде законно. Хотя я ничего не слышал об этой компании – Sun & Son. Но раз так решил сам Великий совет, то я, как нагорец, должен был подчиниться. Мы снова достали паспорта.

– Только русские? – спросил нотариус, листая книжечки. – Лишь нагорцы имеют право наследовать жилье в крае.

– Спокойно. Я нагорец.

И я показал ему свой паспорт. Могу поклясться, что на лице парня промелькнуло досадливое выражение.

– Замечательно, – сказал наигранно, – Прошу за мной. Я должен озвучить вам наказ Веславы.

Я обратил внимание на странный выбор слов. Нотариус привез нас к дому бабушки.

Это был старинный дом в старославянском стиле, изначально построенный еще в на рубеже XIX-XX веков. В начале 90-х его значительно реконструировал мой отец, недолго после знакомства с мамой. Делал пристройку и улучшал фасад из всего, что попадалось под руку, с усердием и страстью. Результат у него вышел необычный – это было странное смешение дерева, черепицы и кирпича – но я любил этот дом без памяти. Все-таки провел в нем 20 лет жизни.

Но когда отец с мамой перестали ладить, и она не захотела оставаться жить в Нагоре, с отцом остались жить только его родители – мои бабушка и дедушка. Когда батя пропал, дом остался в наследование бабушки – в нем на тот момент оставалась жить только она.

Во дворике нас встретила Роса. Кобыла несмело переставляла копыта и щипала молодую травку.

– У вас даже кони были? – спросил Дима.

– Ты разве не знал? – удивился я, – Мы с ней одних лет вообще. Помню, как в Купаве на ней маленький ездил. Ну как ездил – больше держался за гриву и паниковал, что свалюсь. А с Росой только бабушка умела ладить.

Дима хотел погладить Росу, но кобыла взмахнула гривой и грузно развернулась к нему объемистым задом. Я осторожно подошел к животному, прикоснулся к шерсти. Лошадь коротко фыркнула, но руку не стряхнула. Тогда я медленно провел ладонью по теплой морде – от влажных ноздрей до морщинистой кожи вокруг больших карих глаз. Роса наклонила голову, потянулась ко мне губами и шершавым языком оставила на плече мокрый след. Я взял поводья и завел кобылу в стойло. Кто теперь позаботится о ней, когда бабушки нет? Отвезти бы ее к Марчину. Ладно, потом решим.

Разговаривать решили на кухне. Обстановка здесь была такой, какой я ее всегда помнил. Буржуйка у стены – отец так и не успел построить настоящую печь – внутри которой еще лежали угли. В шкафу за стеклянными дверцами – чайный набор. Не помню, чтобы мы вообще когда-нибудь им пользовались, правда. В углу возле двери в большую комнату стоял небольшой низенький деревянный шкафчик с дверцей необычной формы. Дима открыл дверцу и пытливо заглянул внутрь. Стенки были обиты цинковой жестью, а на верхней полке лежал пустой контейнер. Сбоку на контейнере виднелся маленький краник.

– Это холодильник, веришь или нет, – ответила мама на невысказанный вопрос брата. – В контейнер клали лед. Веслава жила здесь без электричества, насколько знаю.

– В 2000-х провели, – сказал я. – Но мы редко пользовались.

– Итак, вы готовы ознакомиться с содержанием завещания усопшей? – спросил, чуть нетерпеливо, нотариус.

– Всенепременно. Однако присядем.

Нотариус открыл папку и достал запечатанный конверт.

– В этом конверте содержится написанное от руки завещание покойной Веславы Бончик. Однако… – Нотариус сделал паузу и спрятал письмо обратно в папку, – …покойная поставила одно условие. Незадолго до своей кончины она бъявила о наказе. Как вы знаете, без выполнения условий наказа оглашение завещания является невозможным.

– Напомните, пожалуйста, что такое наказ, – попросила мама.

– Как бы так проше… Это был народный обычай, а сейчас – правовой термин законодательства Нагоры. Смотрите: обычно люди просто оставляют завещание на случай преждевременной кончины. Однако в исключительных случаях, когда, скажем так… – он задумался и пригладил волосы, – …усопший не уверен, что желаемые обстоятельства осуществятся, он пишет наказ.

– Андрей? – мама устремила на меня проницательный взгляд. Дескать, так или нет?

– Есть такое, – кивнул я, – Однажды дедушка Витольд хотел оставить наказ. Написал, что наследники получат дом, только если смогут пересечь Нагору из одного конца в другой.

– Ну это не сложно.

– Сидя в мешках.

– Не волнуйтесь, Веслава ничего такого не требовала, – отозвался нотариус. – Сейчас я вам зачитаю.

В руках нотариуса появился лист бумаги, в нижней части которого стояла круглая печать.

– «В случае своей смерти прошу огласить мою последнюю волю родственникам только при соблюдении нижеуказанного состояния. В моем доме, в гостином зале, единовременно должны присутствовать девять человек", – Нотариус поднял глаза и пояснил, – Далее идет перечисление. "Мои любимые сыновья Збигнев и Марчин, а также их замечательные жены Алена и Каролина. Племянники, которые всегда грели мне сердце, даже если они не всегда были рядом – Андрей, Дмитрий и Матей. Мой любящий супруг, кому я не хочу принести горя скорбью обо мне, – Витольд. И, наконец, девушка, которая так часто бывала в нашем доме и кого я полюбила как родную – милая Стокротка. Я, Веслава Бончик, пишу этот наказ сознательно и без всякого принуждения". Подпись. Прошу убедиться в подлинности документа.

Нотариус протянул нам бумагу и продолжил:

– Спешу вас уведомить, что согласно закону Нагоры, время на выполнение наказа составляет две недели с момента его оглашения. Это значит, что все указанные в этой бумаге родственники должны собраться здесь на праздник Радоницы, 14 апреля. Наказ должен быть выполнен, прежде чем я смогу огласить для вас завещание. В противном случае, если по истечение двух недель условие не будет выполнено, участок с домом и имуществом перейдет в полное владение компании Sun & Son, законным представителем которой я и являюсь.

– Но это абсурд, – произнесла мама после внимательного изучения бумаги, – Мы здесь втроем, ладно. Марцель и его жена – может быть. Матей? Кто знает, где он. Но самое главное – Збигнев. Веслава прекрасно знала, что он исчез. И я даже не хочу говорить о Стокротке. Девушек с таким именем не существует, это скорее прозвище. А если так, то на ее месте может быть любая. При всем уважении к Веславе, этот наказ – насмешка.

– Мам, постой, – перебил я, – Это вопрос деликатный.

Мы попросили нотариуса на время покинуть кухню, закрыли дверь и начали обсуждение.

– Ты слышала, что он сказал? – начал я, – Если не выполним наказ, дом заберут.

– Прости, но разве у нас были какие-то виды на этот дом? – ответила мама. – Не помню, чтобы ты изъявлял желание наследовать.

– Но мы не можем просто отдать его! Да еще непонятно кому.

Меня неожиданно поддержал Дима.

– Из этого места можно сделать гостиницу или агротуристику, – задумчиво проговорил он, – Если сюда приезжают туристы – в горы, скажем – то можем на этом деньги заработать.

– Но кто это будет делать? И разве у нас есть время? – спросила мама, – У меня со следующей недели лекции на кафедре начинаются. У тебя – суд очередной. Ну и разве то, что я сказала – неправда? Вашего отца никому найти не под силам.

– Ой не говори так.

Я рассказал им про портсигар и беседу с Борисом.

– Андрей, это ничего не значит, – тихо произнесла мама, – Збигнев мог передать этот портсигар и до исчезновения. Почему ты так доверяешь Борису? Они с твоим отцом уже обманули нас раз.

– Но зачем Борису это делать? Нет, я верю ему. Этот портсигар – единственная зацепка. Но ладно отец. Почему остальные не пришли? Вас это не смутило?

– Не скажу, что у нас была очень крепкая семья, – вздохнула мама. – Видимо, по эту сторону границы – та же история.

– Я думаю, Веслава не просто так оставила наказ. Возможно, с ними что-то случилось. С дядей Марчином, Матеем и остальными. Бабушка хотела, чтобы мы вспомнили друг о друге.

– Очень идеалистично, – подняла уголки губ мама, – Ладно, если ты серьезно хочешь за это взяться, то мы останемся здесь на неделю. Смена обстановки пойдет нам на пользу.

– Это точно, – с облегчением выдохнул Дима. Сейчас он уже выглядел во много раз здоровее, чем несколько дней назад.

Мы сообщили нотариусу о согласии выполнить наказ. Он хотел уже опечатывать дом, но я попросил его немного подождать. Если уж я брался за поиск родственников, неплохо бы найти в доме подсказки. Нотариус был не в восторге от идеи, но согласился подождать. Мать с Димой вернулись к машине: Дима уже искал недорогие варианты ночлега. Я остался наедине с опустевшим домом. Как же давно мы не виделись!

Я прошел к лестнице в большом зале и толкнул малоприметную дверь внизу под сходами. Это была комната отца, хотя он звал ее «мои склады». А если честно, то это была коморка. Его жизнь дальнобойщика все время проходила в разъездах, и он редко бывал дома. Вместо кровати – помятый матрас на полу. У стены – ящики с инструментами, рядом коробки с книгами: слесарное дело, правила международных грузоперевозок, карты европейских дорог. На полках кубки и медали – награды за хорошую работу. Все выглядело так, как я помнил. Не знаю, что хотел здесь найти: за время моего отсутствия отца здесь, конечно, не было.

Я поднялся по деревянным ступеням винтовой лестницы. За черной дубовой дверью была комната дедушки Витольда. Девять лет назад дедушка покинул наш дом. Я хорошо помню, как это было. Однажды он ел на обед флачки и внезапно закричал: «Ах вы смердячие псы!» Выбежал на улицу, а мы с бабушкой за ним. Небо накрыло черной пеленой, воздух был полон смрада. Оказалось, что вновь заработал сталелитейный завод на окраине Подхалы. Он был построен во времена коммунистов, но закрылся после 1990-го. Богатый инвестор одной из стран Западной Европы выкупил завод и планировал возобновить производство. Решил, что в Нагоре будет дешевле. Но не учел одно важное обстоятельство: в Нагоре жил мой дедушка.

Витольд написал письмо главе Великого совета, в которой требовал, чтобы завод снова закрыли. В ней он называл новых владельцев «кобелями от чумной суки», которые хотят задушить нагорцев отходным дымом. В тексте также присутствовали сравнения с действиями нацистов в концлагерях. Глава прочитал и сказал, чтобы дед собрал голоса жителей. Несколько месяцев дедушка ходил по деревне и собирал подписи. У старосты просил помощи. Голосов было много, однако петиция не прошла. Глава Совета отклонил ее, назвав причину: «От завода больше пользы, чем шкоды». Было ясно, что инвестор, как говорится, купил главу с потрохами. Дедушка не сдался: нанял где-то грузовик и погрузил в кузов несколько тонн отборного вонючего навоза. Со словами «Ото ваше злото» вывалил добро прямо возле проходной. Его взяла частная охрана фирмы, но к тому времени нагорцы во всем крае прослышали об упрямых действиях Витольда. В столице устраивали митинги с плакатами: "Нагорца не согнешь!" Через месяц завод закрылся, а дедушка сделался национальным героем. К нам домой приезжали незнакомцы, чтобы сделать совместное фото. Глава, поддержавший инвестора, вылетел из совета, а потом и вовсе покинул край. Наверно, за своим новым хозяином поехал.

Только дедушка был совсем не рад новообретенной славе. Должен признать, что мы с ним редко разговаривали – человек он замкнутый и на контакт идет неохотно. У него была комната на втором этаже, куда никто не имел права заходить без стука. Сколько себя помню, он что-то писал. Каждый день, страница за страницей. Что это было, мемуары или художественная книга, никто из нас понятия не имел. Бабушка рассказывала, что родом он был из Литвы. «Но не литовец», – затем добавляла. Некоторые в родне считали деда немного спятившим. Мне было трудно определиться с мнением. Так вот – после той истории с заводом он ушел. Просто ушел рано утром, не сказав никому ни слова. Все записи забирал с собой – комната была пуста. Через два дня с нами связались по телефону из дома престарелых, который находился в столице. Витольд объявился там по собственной воле. «Не пошкодил у вас?» – взволнованно спросила бабушка. Девушка на том конце со смехом отвечала, что он лишь просит спокойствия, равенства и бесплатной еды. Так Витольд там и остался. Мы навещали его пару раз, но видели, что компания родственников ему нисколько не интересна.

Возможно он все еще там, в доме престарелых. Какая-никакая, но подсказка. Уже что-то. Чтобы не забыть, я сделал список на листке бумаги с подзаголовком «Операция «Две недели до Радоницы»:

1. Дядя Марчин – дом в Купавах.

2. Тетя Каролина – там же где Марчин.

3. Дедушка Витольд – дом престарелых, Бойков.

4. Брат Матей – неизвестно. Спросить Марчина???

5. Отец Збигнев – ждать информации от Бориса.

6. Стокротка – кто она?

Я вышел из дома и сказал нотариусу, что его можно опечатать. Затем прошел к стойлу. Под деревянным навесом было пусто. Роса не могла выйти сама – я помнил, что запирал ворота на засов. Я присел на корточки. На земле отчетливо выделялись отметки копыт. Вот старый след – это я вел лошадь к загону. А поверх него новые отпечатки. Я проследил их направление: следы вели к калитке и исчезали там, где начинался асфальт. Всю дорогу, параллельно конским следам, шли другие отпечатки, едва различимые на промерзшей весенней земле. Возле забора в почве виднелись глубокие вмятины с отпечатками автомобильных покрышек. Грузовик? Ни нотариус, ни мама ничего не видели. Значит, похититель вывел Росу, пока мы беседовали внутри дома. Кто это мог быть? Первый день в Нагоре загадывал мне одну загадку за другой. И я совершенно от них устал.

Нотариус закончил свою работу и пожелал нам доброго вечера.

– Чуть не забыл, – спохватился и протянул визитку, – Вот мой номер. Звоните, когда соберутся все родственники.

И откланялся. Мама потихоньку курила возле машины. Дима сидел в салоне.

– Плохие новости, – она покачала головой, – Поблизости нет ночлегов. Сплошная агротуристика по бешеным ценам.

– Хм. Я знаю один хороший вариант. Но это на окраине Бойкова.

– Тогда едем. Навигатор найдет путь?

– Должен. К столице ведет одна дорога.

– Скажи, к чему нам морально готовиться. Хотя физически, наверно, тоже.

– Спокойно. Это крутой хостел.

– Хостел… – уронила мама, – Это что, шутка?

Ее реакция была совсем неудивительна для человека, который большую часть жизни прожил в большой квартире в центре Москвы. Мне следовало подумать над выбором слов.

– О нет, какой хостел! – рассмеялся я, – Это уютные покои в деревянной хижине посреди леса. Рядом парк, а там – горы. Приятная девушка на стойке обслуживания. Удобная постель. На логотипе – миленький песик. А самое главное – демократичная цена!

– Тогда чего же мы ждем?! – вскричала мама, распахнув дверь в машине.

И мы поехали ночевать в «Джинжер паппи».

Глава вторая. Хостел «Джинжер паппи»

Признаться, работать я не люблю. Ну, так чтобы в офисе, на амбициозного начальника-бизнесмена, восемь на пять – то, что я делал последние несколько лет. Климат на последней московской работе был болезненный: у коллег взгляды насуплены, спины сгорблены, шеи напряжены – все сосредоточенно смотрят в мониторы. Тоскливо было. Я тоже смотрел в монитор, но видел белесую мглу, сквозь которую проступали горные вершины, а под ней – макушки елей. Мне чудился запах творожного пирога с вишней.

Я вспоминал, как два лета подряд я работал в единственном в Нагоре хостеле под названием «Джинжер Паппи». Он располагался на окраине столицы, Бойкова, прямо напротив входа в народный парк. Владельцем был англичанин, которого мы видели раз в месяц: он постоянно был в разъездах и управлял делами по телефону. «Итс Джим. Хелоу, хау из ит гоуин!» бывало слышал я в трубку неизменно жизнерадостный голос. Я на калеченом английском бормотал что-то в ответ. Джим прерывал на последнем слове радостным воплем: «Окей, грейт! Си ю сун!». Лучше, когда трубку поднимала Лори: она могла говорить с хозяином часами, пока я заселял гостей и показывал им интересные места на карте. Лори не умела ни по-нагорски, ни по-русски, и мы дополняли друг друга. Она встречала англичан, американцев и австралийцев, а я – братьев-славян. Работы у нее было больше: Нагора для западноевропейцев значила «как в Альпах, но дешевле». Свободных мест не было в течение всего сезона.

В конце дня, когда ноги уже не держали после уборки комнат и стирки простыней, мы с Лори выползали на террасу и роняли себя на лавку-качельки. Вокруг тихо шумели качаемые ветром ели. Нас овевала приятная прохлада. Тогда Лори кричала: «Итс чизкейк тайм!» – и мы шли в цукерню «У Метка». Лори была без ума от их творожного пирога с вишней. Обычно мы брали из жестяной коробки, служившей у нас кассой, большую купюру (Джим поощрял такие вещи), покупали целый пирог и угощали всех гостей.

Садились за большим столом в гостином зале, будто у кого-то день рождения, и быстро уплетали сладость. А потом болтали до часу ночи. Вечеринкой это было не назвать: в «Джинжер Паппи» вообще никто не тусил, так чтобы с алкоголем и до упаду. Горы манили сюда совсем другой тип туристов – с огнем в глазах и большими рюкзаками на плечах. Помню, после долгой-долгой вылазки на «Трех братьев» я на себе испытал то ощущение, когда под вечер, из последних сил переступая ногами, пришел в уютный лесной домик, где играла приятная тихая музыка и упал с чашкой горячего шоколада в мягкое кресло. Больше ничего от жизни было не надо: просто оставьте меня здесь навсегда. Замечательное было время.

– Андрей, как точно зовется это место?

Вопрос мамы вырвал меня из воспоминаний. Пока Дима вел авто, она просматривала «Трип Адвайзор» в телефоне.

– Да мы уже на месте. Свернуть надо… – я старался разглядеть хоть что-нибудь в темноте сумерек за окном. Наконец мелькнула знакомая картинка – щенок с языком наружу, – Здесь!

Без указателя хостел найти было очень трудно. Джим выкупил охотничью хижину из бревен, построенную венграми в начале XX века. Домик стоял в лесу на холме недалеко от дороги, но тропинка к нему заросла. Когда я там работал, нанятые Джимом дровосеки долго расчищали путь: машина к хостелу проехать не могла, и народ шел пешком через лес от самой автострады. Прошло больше шести лет, и я надеялся на гладкий асфальт и фонари. Не-а. Мы катились по редким кучкам гравия и проваливались в ямы. Под колесами трещали шишки, а по стеклу хлестали ветки. Ну по крайней мере, дорога была. Нас окружала густая темнота, через которую пробивался далекий огонек буквальной и метафорической надежды.

Когда мы подъехали совсем близко, свет фар выхватил из мрака фигуру в капюшоне. Человек сбросил накидку и приветливо помахал рукой. Я узнал Лори. Подумать только, после стольких лет!

– Хай! – закричал я, опустив стекло.

– Хааааай, – протянула девушка в ответ. Разглядев мое лицо, она вскричала обрадованно: – Эндрю!

Английский мой за эти годы лучше не стал. Скорее наоборот. Я неуверенно выдал несколько простых фраз. Лори улыбнулась и помотала головой.

– Нет, можна по-нагорски.

– А по-русски? – спросила мама.

– И по-русски! – подтвердила к моему удивлению Лори.

Она показала нам, где можно припарковаться – рядом с навесом, где располагались ровными рядами поленья.

– Я думал, ты уехала домой! – выпалил я, когда мы поднимались по ступенькам к входной двери.

– О, знаешь, я потеряла паспорт, когда путешествовала в Балканы, – пожала она плечами. Потом задумчиво, – Или в Романии. Неважно. Не знала, что делать. А потом Джим сказал: «Это окей, Лори. Ты можешь жить и работать в «Джинжер Паппи", я люблю тебя». Окей, не сказал именно так, но похоже на так. А я люблю горы, люблю гостей. Это лучше, чем скучная Вирджиния!»

В прихожей я ожидал увидеть расставленную в беспорядке на полу обувь. Над оставленными ботинками обычно витал крепкий запах носков завоевателей гор. Когда гостей было много, получались целые завалы из стоптанных кед и потрескавшихся треккинговых бутов. Лори однажды назвала такую гору «graveyard of shoes» и с печалью на лице крестила ее. Только сейчас ничего такого не было: на деревянной полочке для обуви аккуратно стояли несколько пар ботинок.

Из общей зоны – нашего любимого места тусовки, где располагались большие диваны, а на стене висела шкура медведя – доносились громкие мужские голоса вперемешку со сдержанным смехом.

– Я прошу прощения, что так прямо, – сразу вступила мама, – Могли бы мы с Димой получить по кровати? Спать хочется – сил нет.

Лори тут же обратилась к компьютеру. Старый «пентиум» замурчал, распахнув на экране перед девушкой шахматку комнат.

– У нас сегодня много места в дорм, – выдала Лори с сияющей улыбкой. – Это очень хороший дорм – «Хаски».

Мама тревожно посмотрела на меня: дескать, что есть дорм? Я припоминал, что в хостеле было два шестиместных номера. Строгие двухъярусные кровати из потемневшего дерева, объемистые облака-подушки и пухлые матрасы, в которых можно утонуть. Ах да, и фотографии собак в рамках на стенах. Милые морды псов смотрели на гостей, когда те входили в комнату, когда просыпались и когда шли в туалет.

– «Дорм под названием «Хаски»!

Подари нам тепла и побольше ласки!» – пропел Дима. Задумался и покачал головой, – Нет, лучше по-другому… Вот так!

Устали и мечтаете о мягенькой кровати?

Вас номер «Хаски» ждет в уютном «Джинжер паппи».

– Это здорово! – восхитилась Лори, – Вы поэт, так? Но стой! Я надо сделать резервацию. Эндрю, скажи какая у тебя фамилия? О нет, я вспомнила! Боун чик!

И она с энтузиазмом создала в шахматке новую карточку с именем Bone Chick.

– А я никакая не Бончик! – запротестовала мама, – Мы Рублевские!

– Руб – ле – а? – в отчаянии повторяла слоги Лори.

– Мам, это не важно. Давай всех запишем на этого Боунчика и все.

– Ладно, ладно, – сдалась она, – Я слишком устала для споров.

Лори тем временем уже сжимала в руках стопку комплектов постельного белья. Притопывала ногами – готова показывать хостел. Стала увлеченно рассказывать о бесплатном завтраке и дополнительных услугах. Она собиралась уже провести маму с братом на второй этаж, как на стойке зазвонил телефон.

– Эндрю, можешь помочь? Немного будь на ресепшен, ладно? – прокричала мне Лори. Выбросила вверх большой палец, – Люблю тебя! Спасибо!

Я поднял трубку. Сквозь хрипоту помех прорывался женский голос. Я не мог понять, что говорят – из-за помех, да и язык был незнакомым. Вскоре в трубке раздались гудки. Ну что ж, возможно, она перезвонит.

Я повернулся к стойке и вздрогнул от неожиданности. Напротив меня стоял мужчина (я подумал, что это гость) невысокого роста, на котором была не особо приметная одежда – простые зауженные джинсы да бежевая ветровка. На скуластом лице с аккуратно выбритой – ни на миллиметр больше, чем нужно – щетиной сияла уверенная приветливая улыбка. Из под ежика волос на меня смотрели живые острые глаза.

– А где же Лори? Смена караула, ха-ха! – по контрасту с низким ростом, голос его звучал громко и уверенно, – Прошу прощения, что мы задержались. Вы можете идти.

Последняя фраза была адресована человеку у входной двери. Воротник его пальто стоял высоко, а глаза были скрыты за темными очками. Я не успел хорошо рассмотреть его: после слов своего товарища он поспешно толкнул дверь и исчез в темноте.

– А, вы были в общей зоне, – сказал я. Поймал себя на том, что было это не очень вежливо сказано.

– Верно, верно, – закивал мужчина, – Я хотел бы сделать ранний чекаут. Дела не ждут! И какие дела!

Он энергично рассмеялся: все в его словах и внешнем виде говорило о жажде действия. Я заглянул в «шахматку» и спросил его фамилию.

– Собеееее-па-нееек! – от грохота его голоса, казалось, сейчас расколется потолок. И чего он так раскричался?

– А ваш товарищ? – спросил я, – Он тоже выселяется?

– О нет, он здесь не живет. Заходил в гости, скажем так. Все нормально – мы договорились с Лори.

Я сделал чекаут в программе. Собепанек, однако, не уходил.

– Я услышал знакомую фамилию. От ресепшена донеслось, – произнес он, – Бончик, так?

– Да, верно, это моя фамилия.

– Вот как! Завидую… Прямо как у национального героя.

Почему-то в его устах это не прозвучало одобрительно.

– Збигнев Бончик! Герой Нагоры! Брат-Сонце во плоти! – продекламировал Собепанек. – Но времена изменились, не так ли? Кто будет следующим героем этого края? Может, вы?

– А разве Нагора нуждается в спасении?

– Может, и нет. Однако людям всегда нужны герои. Равно как и злодеи. На кого еще скидывать с себя ответственность, как не на этих двоих?

После этих слов он улыбнулся так лучезарно как мог – верно, хотел, чтобы я воспринял его слова как шутку.

– Я вдруг анекдот вспомнил на эту тему, – выдал он, – Старый, советский – еще в ПРЛ такие рассказывали. Глупый, конечно. Но слушайте. Значит так: типичное коммунистическое государство Восточной Европы. Приходит в канцелярский магазин грязный, плохо одетый клиент. Спрашивает продавца: «Есть портреты Ленина?». Тот отвечает: «Есть». «А Сталина?». «Тоже есть». «Тогда мне тех и тех по десять штук». Через десять дней тот же клиент возвращается в магазин. Выглядит уже поприличней. «Мне, пожалуйста, 20 портретов Ленина и 20 портретов Сталина». Прошло еще пару дней и ситуация повторилась. Тот же клиент просил теперь 50 портретов Ленина и Сталина. Когда он же подъехал к магазину на собственной машине и попросил 100 портретов одного и второго, продавец не выдержал и спрашивает: «Слушайте, зачем вам столько портретов? И как вы на машину заработали? Еще недавно у вас и одежды нормальной не было». «А я открыл за городом тир».

Шутка не показалась особенно смешной, но я на всякий случай выдал улыбку.

– До встречи, Бончик, до встречи! – вскричал Собепанек и молодцеватым широким шагом вышел за порог.

До чего странный тип! Не только речь, но и манера держаться его были необычными. Я поймал себя на мысли, что за время беседы он ни разу не вытащил рук из карманов ветровки – стоял все время, ощетинившись локтями.

Снова зазвонил телефон.

– Хало? Жинжер папи? – спросил взволнованный женский голос.

В этот раз слышно было хорошо, но я все равно ничего не понимал – язык был незнакомым. Кажется, немецкий. Я пытался ответить по-английски, но два языка разбивались друг о друга. Наконец, мой собеседник сменился, и я услышал приятный нагорский. Девушка сообщила, что они с подругой заблудились в лесу по дороге к хостелу и просили выйти их встретить. Я поискал фонарь, набросил на плечи плащ с капюшоном и вышел в темноту. Голос показался знакомым. Да так, что сердце заколотило в груди. Неужели…

Освещая путь лучом света, я добрался до съезда с трассы. Девушки наверняка свернули в самом начале пути на тропинку, которая вела к предгорным холмам. Так и оказалось: среди стволов деревьев метались лучи света, а две фигуры в накидках оглашали лес звонким хохотом.

– Наш ратовник! – вскричала радостно одна из девушек, когда я подошел к ним ближе и помахал рукой.

Вот опять! Невозможно, чтобы это было она. Что ей в хостеле делать? Я подошел ближе к девушке, но лицо ее было скрыто под капюшоном.

– Дарья, это ты? – спросил прямо.

Девушка задумалась и, в свою очередь, стала внимательно смотреть на меня. Прикусила нижнюю губу. В темноте совсем не было видна лица. Так все-таки она или нет? Она, наконец, ответила:

– Возможно, и Дарья. Нагора, знаете, небольшой край.

Вдруг она схватила меня за рукав и прошептала с напряжением в голосе:

– За нами кто-то шел. Будто большой зверь. Кусты трещали. Вон там.

И показала рукой в сторону качающихся сосен. Я подошел и посветил фонариком: ничего, кроме шишек и поломанных сучьев. Слышались слабые шорохи, но это был ветер. Точно ветер. Мне захотелось побыстрее вернуться в хостел. Пока шли обратно, девчонки без умолку болтали на немецком. Возле терассы стало светлее, и я заметил, что под куртками у них белые одежды, а в руках – намитки белого цвета. У входа девушки перемигнулись, и немка исчезла внутри. Другая развернулась в мою сторону и спросила:

– Все-таки не забыл меня, Андрей?

Ну что за игра? Она прошла мимо меня по терассе и посмотрела в сторону гор: туда, где в обрамлении скалистых вершин ярко светила луна.

– Красиво здесь, не думаешь? Как на Лодовом гребне той ночью.

Она стянула с головы накидку, и на плечи волнами упали длинные каштановые волосы. Оглянулась, посмотрела на меня большими темными глазами. Она была еще красивее, чем прежде. Или ее облик настолько стерся из моей памяти.

Глава третья. Письма к Агате

– Я расскажу тебе, как было. Когда мне позвонили из поминальной службы и известили, я сразу ему передала. Он в это время лошадей в стойло загонял. На Белке сидел, хорошо помню. Белка всегда его любимицей была. Он так занемел вдруг, а я не сразу поняла, что происходит. Пошла взять стакан с водой, а когда вернулась – он лежал на траве под конем. Потерял сознание – я никак не могла его разбудить. Матей помог отвезти его в госпиталь в Бойкове. Сказали, что кома. Он ведь с Веславой был ближе, чем с кем-либо еще. Не cмог выдержать ее смерти. Психосоматика, ведаешь?

Каролина рассказывала, сидя рядом с кроватью, на которой лежал дядя. Лицо Марцеля было спокойным, руки сложены воедино на груди. Ноздри его мерно расширялись и сужались, зрачки время от времени двигались – будто он всего лишь спал. Длинные золотые волосы были связаны аккуратным пучком у изголовья постели. На дяде была льняная белая рубаха, в которой я привык его видеть работающим в поле. Запястье правой руки покрывал браслет в форме переплетенных ветвей. К плечу был пластырем прикреплен катетер, от которого трубка тянулась до капельницы у кровати. Рядом с ней лежал, с растянутыми черными мехами, баян «Рубин 7».

– Почему он здесь? – спросил я. – Почему не остался в больнице?

– Он не может там. Здесь я могу с ним разговаривать. Я пою ему песни. В больнице нельзя. В больнице он был бы совсем один.

– Ты уверена, что это хорошая идея?

– Конечно. Ведь это ЕГО дом. Это все, – она показала вокруг руками, – Сам Марцель. Их нельзя оторвать.

Не так уж она была неправа, конечно. Дом в Купавах, где мы сейчас сидели, был старше того, где провела свои последние годы бабушка. Вся семья жила здесь до 90-х, а потом переехала. Только Марчин остался. Я был рожден уже после переезда в Подхалу, но каждый раз во время визита к дяде чувствовал, что в доме в Купавах есть нечто особенное. По контрасту с камнем и кирпичом новой постройки, эта была полностью деревянной. Дом построил в XIX веке мой прапрадедушка, когда народ не знал не то что кирпича – даже пилы. Бревна для стен рубили и тесали топором, потом клали друг на друга в пазы. Вместо фундамента зарывали в землю большие камни. Стены обмазывали глиной для утепления. Мой предок построил дом возле проселочной дороги, которая с течением времени превратилась в шумную трассу. Марцель терпеть не мог гула машин, и, когда стал себе хозяином, перетащил дом трактором подальше от дороги, на поляну за осиновой рощей.

Дядя всегда любил дерево. Подростком он научился резьбе и годам этак к двадцати умел вырезать практически все. Делал простую утварь для соседей и друзей, а для деревенских музыкантов – гусли, бандуры и балалайки. Церкви просили его вырезать кресты. К радости бабушки, Марцель украсил оконные наличники витиеватыми узорами. На фасаде изобразил лошадиные головы. Тогда в хозяйстве как раз появилась Роса. Однажды Марцель посадил меня на нее – сказочного зверя-великана в глазах ребенка. Помню страшно было, но вместе с тем дух захватывало. Дядя мне таким и запомнился: кони и дерево. А потом в его жизни появилась Каролина.

– А что ты делала в горах? – спросил я, – И кто был с Марцелем все это время?

– Матей. Я попросила его посидеть. Мне надо было уйти.

Она крепко сжала ладони в кулаки. Вдоль щек ее заструились слезы.

– Это я виновата! – вскричала она, – Я виновата в его состоянии. Я навлекла! Думала, уйду на время, и ему станет лучше.

Она вдруг встала с лавки и вышла из комнаты в середу. Каковы были шансы, что Марцель вскоре пробудится? Я совсем ничего не знал о коме, но слышал, что люди могут находиться в этом состоянии месяцы и даже годы. И проснутся ли они вообще, неясно… Нет, так думать нельзя! Я положил руку на плечо спящего дяди и сказал как можно увереннее:

– Не волнуйся. Я все исправлю.

Интересно, услышал он меня? И что я собирался исправить-то? Во внешнем облике дяди после моих слов ничего не изменилось. В ритм дыханию поднималась и опускалась грудь. Я прошел за занавеску вслед за Каролиной. Она стояла спиной ко мне и что-то скручивала в руках. На печи лежала мелко дробленая сухая трава. Тетя заворачивала небольшую горсть в импровизированную папиросу.

– Тебе сделать? – спросила меня.

– О нет, спасибо. У меня… плохая реакция на такое.

Мы вышли на крыльцо. Она подкурила самокрутку и сделала несколько шумных затяжек. Никто из родных не жаловал эту ее привычку. Кроме Марцеля, хотя сам он не курил. Если подумать, о Каролине между нами в семье – что у мамы, что у бабушки – речь заходила редко. И если о ней говорили, то вставляли слова «дивная» и «нелюдимая». Я сам знал о тете очень мало. Кажется, она происходила из Польши или из Чехословакии. Марцель встретил ее во время путешествия автостопом через всю Европу – ведь каждый молодой человек должен рано или поздно пуститься в такое путешествие – и позвал в Нагору. Они поженились. А потом она позвала его на три года жить в Индию.

Обратно они привезли привычки вегетарианства и еды руками (что немало шокировало мою бабушку), мантры «Харе Кришна» и созерцательный взгляд на жизнь. Ах да, и Каролина как-то смогла провезти индийский гашиш, к которому с тех пор пристрастилась. Волосы она привыкла заплетать в дреды, которые длинными спутанными локонами спадали ей до пояса. Когда она не работала в поле, то укутывалась в красивую кашмирскую шаль. В качестве штанов она всегда носила шаровары, такие широкие, что в нагорских деревнях была особая присказка для них: «Матнею улицу мете». Но Каролине было все равно, что о ней говорят.

Напротив крыльца, под навесом загона переминались с копыта на копыто кони. На нас смотрели три пытливые морды: молодые Белка и Лоза казались малютками по сравнению с огромной Росой.

– Так вот кто бабушкину лошадь забрал, – сказал я.

– Матей был на порохонах, привез ее в тот же день на прицепе. Волновались, что некому за ней следить будет.

– Я не видел его на похоронах. Он сейчас где?

– Говорил, что уедет этим утром. Я точно не поняла, куда. Что-то про наказ было и про Витольда. Он часто с дедушкой проводит время.

– Почекай. Наказ Веславы?

– Ты знаешь?

Я рассказал Каролине о беседе с нотариусом.

– Ах вот в чем дело, – задумчиво произнесла она. – Мы все должны быть в Подхале на Радоницу, через две недели.

– Уже меньше, – ответил я. Подсчитал в уме, – Одиннадцать дней. А лучше – в конце этой недели.

– И я. И Матей. И Марцель, – тихо перечислила она. И тут же вскричала в сердцах, – Ах, это моя вина, что все так! Моя вина!

– Почему – твоя?

– Это я его попросила меч тогда показать. Клинок сломался, вот Марцель и потерял из-за меня свою силу.

– Как-как??

– Да лучше я покажу.

С этими словами Каролина исчезла в доме. Вскоре она вынесла в руках увесистую книгу с широкой обложкой. Улыбнулась сквозь слезы, вытерла глаза и присела рядом со мной.

– Здесь много фотографий, – сказала она и передала мне книгу. – Найди ту, на которой он держит в руках меч.

Хрустнула обложка. Я перелистнул несколько страниц из твердого картона – черно-белые и цветные снимки рассказывали всю историю жизни в Купавах. На картинках я узнавал бабушку, молодых отца и дядю и даже Витольда – уж кого-кого, а деда на моей памяти заставить фотографироваться не мог никто. На одном из разворотов я нашел маму на редком совместном фото. Одетая в красивое голубое платье, чистенькое, выбеленное, она стояла рядом с отцом, на котором была старая засаленная куртка и ворсяные штаны. А внизу между ними я – курносый балбес шести лет, пытался дотянуться руками до обоих, будто хотел стать таким же взрослым как они. Родители смотрели в объектив с улыбкой и держались за руки. Я вспомнил, что снимок делал Марцель на старенькую «Лейку». Мы тогда вместе приехали в Купавы во время «нагорских каникул». Для мамы это приезд оказался последним. И с тех пор она больше никогда не держала отца за руку.

– Твоя мама? – спросила Каролина, – Очень красивая. И снимок хороший: видно, что родители тебя любят.

– Давай смотреть дальше.

Я перевернул несколько страниц. На одной полосе тетя задержала мою руку и кивнула в сторону фото с изображением троицы парней. В центре выделялся Марцель: он стоял, широко расставив ноги, и обеими руками сжимал рукоять меча, наполовину вошедшего клинком в землю. Под фото кто-то написал: «Храбрые рыцари Нагоры».

– Этот меч – фамильная реликвия. Он всегда висел у нас в гостиной, – сказала Каролина, – Теперь я понимаю, что это было его мурти.

– Мурти? Что это за мурти?

– Как же объяснить? – Тетя задумалась, – Смотри, у каждого из нас есть покровитель – мистическая сила, божество, называй как хочешь. В индуизме такое воплощение называется мурти. Через мурти человек черпает для себя жизненную энергию и укрепляется в вере.

– То есть, Марцель черпал… эммм… энергию в мече?

– Просто говоря, да, – кивнула она, – Посмотри, с какой уверенностью он держится за рукоять.

Я бы назвал позу дяди скорее ребяческой. Мое внимание на снимке привлекло кое-что другое. С обеих сторон над мечом склонились еще двое. Первым был отец – он неприкрыто хохотал надо всей забавой. А вот человека, стоявшего напротив от него, я не знал. Выделялись ботинки – в глаза бросилась стильная и дорогая обувь.

– Это кто? – спросил Каролину, указав на незнакомца.

– А? – она сомкнула брови, вспоминая. – Кажется, его имя Лукас. Друг твоего отца по университету. Были часы – они вдвоем часто к нам приезжали.

Во внешности человека было что-то неуловимо знакомое. Будто я недавно видел его раньше. Вот только не мог вспомнить, где.

– Но как меч… То есть, мурти сломался? – спросил я.

– К нам приехали гости. Очень известный доктор из Польши, акупунктурой занимается. Марцель познакомился с ним еще в Индии. Оказалось, он любитель фехтования. Кичился, кичился. Ну я попросила его показать пару приемов. Он ударил по наковальне – и вот.

– Меч сломался после удара по наковальне?!

– Это был старый меч, – с вызовом сказала она. Добавило уверенно, – Ничего. Мы его восстановим.

– Как?

– Григорий нам поможет.

– Кто такой Григорий?

Вместо ответа она выхватила альбом у меня из рук и полистала страницы. Остановилась на серии фотографий, изображавших свадебную церемонию. Подвинула разворот ближе ко мне и рассказала:

– Мы с Марцелем поженились в Ильмень-роще. Ты ведь помнишь, правда? Очень красивое место. Боже, я так давно там не была уже! Год наверно.

Фотографии их свадьбы не имели ничего общего с изображениями огромных застолий, красиво одетых молодоженов или пышных церемоний бракосочетания. Напротив – скромно и мало людей. На центральном кадре страницы было запечатлено само венчание. Марцель и Каролина с цветочными венками на головах, взявшись за руки, обменивались клятвами верности под огромным раскидистым вязом.

– Это я хотела, чтобы мы в роще поженились, – сказала Каролина. – Приглядись к стволу большого вяза.

Дерево было очень необычным. Я хорошо помнил его даже без снимка. Ствол разветвлялся близко к основанию, и его мощные толстые ветви странным образом загибались внутрь, переплетаясь у самой вершины. Нигде больше в природе я не видел ничего подобного. Впрочем, я и и жил-то последние шесть лет в городе.

– Вот эти браслеты нам выковал кузнец, – продолжала Каролина, – Особо для свадьбы. Я хотела, чтобы они были в форме этих ветвей.

Она убрала край шали с левого запястья. Работа была действительно искусной: ярко блестело полированное серебро, а в узелке различались отдельные плетения.

– Кузнеца зовут Григорий, – закончила она. – И он перекует нам меч.

– А потом?

– Ты еще не понял? Марцель пробудится!

Она вновь исчезла внутри дома. Я совсем не знал, как относиться к действиям Каролины. Слушать, что она говорит и идти к кузнецу? Переубедить ее не удалось бы. Я лично не верил, что Марцель пробудится от такого и на время решил подыгрывать тете. Посмотреть, к чему это приведет. Неужели она всегда такой была? Это лишь показывало, как мало я знал о своей семье. Вот даже никогда не видел фотографий этой свадьбы.

Я снова проглядел каталог, только в этот раз искал лица родственников. Их не было. Где отец? Бабушка с дедушкой? Не может быть, чтобы они не пришли на венчание Марцеля. На снимках все сплошь молодые. Вероятно, и родителей Каролины тоже не было. Я вспомнил, как однажды в Подхале один из гостей завел с Веславой речь о жене ее сына. Бабушка только сказала досадливо: «То не было веселе, а только заручины», подразумевая, что свадьба была ненастоящая. На тайные браки, когда родители оставались в неведении, в Нагоре смотрели косо. По традиции, молодожены просили за них прощение.

Каролина тем временем вернулась с увесистым холщовым мешком в руках.

– Пойдем же, – воззвала она с радостным волнением в голосе, – Пойдем к черному кузнецу.

***

В той части Купав, где жил Григорий, дома выглядели брошенными – старые деревянные избы по краям дороги, обнесенные ржавым металлическим забором. По пыльным оконным стеклам бежали беспомощные трещины. Где-то с крыш свисали пласты мха в форме странных сосулек. За решеткой во дворах – там, где раньше были огородики и сады – распускались сорняки.

Тетя ехала впереди меня на Лозе, а я следовал на Росе. Подстраивались под мой неспешный ход – Роса была не такой прыткой, как шесть лет назад. Конечно, я хотел взять молодую Белку, но только коснулся ее морды, как она глосно взревела и встала на дыбы. Правда – лошадь Марцеля признавала только его. Пришлось выходить старушке Росе. Каролина тем временем выманила Лозу морковкой. Седел не нашли – без Марцеля разобраться, что и где лежит было невозможно – и накинули на спины лошадям шерстяные одеяла.

– Кажется, и не живет никто, – сказал я.

– Григорий живет, – кивнула Каролина, – Все остальные уехали. Год назад. Слышал о программе переселения?

– Я приехал-то пару дней назад. Не успел новостей прочитать.

– Ах да. «Из вёски в столицу» – так называлась, кажется. Очень выгодное предложение было, раз столько людей согласилось.

– Бойков? Столица ведь больше для туристов строилась – разве там можно нормально жить?

– В Нагоре многое изменилось за последние годы. В Бойкове строятся жилые комплексы. Появилось много работ. Многие дальше в Европу переезжают. Молодежь из Купав мечтает туда перебраться по этой программе, как я слышала. Тпруууу! Приехали.

Каролина остановила Лозу возле густой рощи ольшаника и спешилась.

– Дальше на ногах, – наказала она.

Мы повели лошадей по извилистой тропке, уводившей вглубь рощи. На широкой прогалине, освещенной бледным светом неба, стоял большой загон, за которым паслись кони. Каролина привязала Лозу и Росу возле выпаса и повела меня дальше.

– У Григория большое хозяйство, – объяснила она, – Самодостаточное, как говорится. То ведомо – он пару лет в Великом совете господарством заведовал.

Пока шли через поляну, я заметил огород, картофельное поле и отдельный участок, где росла полба. С расчищенного от деревьев пригорка в небо смотрел ряд солнечных батарей. За холмом располагался большой двухэтажный дом хозяина. Черепичную крышу венчал каменный дымоход, а темные стены были сложены из дубовых досок. Я решил, что у Григория большая семья.

– Дюже хозяйство… Но живет здесь один с дочерью, – сказала задумчиво Каролина, будто прочитав мои мысли.

По тропинке, выложенной камнем, мы обошли дом вокруг. Григорий колол дрова у большой крытой шопы. Земли вокруг него было не видно под грудьями расколотых поленьев. За спиной возвышалась еще целая гора бревен. Завидев нас, кузнец всадил колун в полено и отряхнул грубые, словно вытесанные из камня, ладони.

– Витам, пани Каролина! – приветствовал раскатистым басом.

Лицо Григория производило устрашающее впечатление: за исключением глаз, все было скрыто чернотой. Приглядевшись, я понял, что это сажа. Черный кузнец, значит.

– Витай, витай. Но не нужно формальностей, – рассмеялась Каролина. И после неловкой заминки, – Мы пришли просить тебя об услуге.

– Вот как? Так по что на дворе розмавлять. Пойдем в дом выпьем чаю.

Он подошел ближе, и меня накрыла огромная тень. Вблизи этот человек-гора внушал еще больший трепет. Мощная статура, крепкие кулаки, редкая борода – именно так изображали на картинах былинных богатырей. Я представился.

– Племянник, значит, – пробасил кузнец. – Похвально, что родичей не забыл.

Он подобрал с земли несколько коротких поленьев и позвал нас в дом. Втроем вошли за порог. Хозяин затопил глиняную печь и подставил к лицевой стороне самовар. Сам тем временем принялся ополаскивать лицо в тазу.

– Ради нас целую печь, Григорий, – протянула Каролина.

– А как еще чай согреем? – спросил с улыбкой великан. Лицо его сверкало маленькими капельками, что вцепились в волосы и щетину – и уже не выглядело столь грозным.

Он подросил в устье еще пару дров. Проговорил:

– Топить и так надо. Холодно сегодня. Надеялись на теплую весну, а Брат Сонце нас не услыхал.

Хозяин выставил на большой дубовый стол домашнее масло, творог и хлеб. Когда самовар закипел, он заварил в чайничке травяной чай. Сели чаевничать.

– Как Юлия? – спросила Каролина. – Уговорил ее вернуться в школу?

Григорий нахмурился и шумно вздохнул.

– Не хочет со мной разговаривать. Словно я ей больше и не отец.

– Все думает о переезде, так?

– Не знаю, что у нее на уме. Сегодня не ночевала дома.

– Правда? И ты не волнуешься, где она?

– Да уж ведомо где. В Бойков ездят по клубам. Ну я ей дам, как вернется.

По виду, кузнец хотел сказать что-то еще, но, повременив, только махнул рукой. Дескать, и говорить нечего. Вместо этого спросил Каролину:

– А Марцель что? Не пришел с вами? Хотел его про ульи запытать. Пчелы у меня дохнут, вешь.

Ответом ему стал взгляд Каролины. Григорий нахмурился и сложил руки-бревна на столе.

– Что сталось?

Каролина рассказала о коме Марцеля и положила на стол осколки меча.

– Я прошу тебя вернуть цельность этому клинку, – попросила она смиренным тоном.

– Почекай, почекай, – упредил ее кузнец, – А это здесь причем?

– Видишь ли, этот меч был его мурти. Предметом силы, если хочешь.

– Куурче. В жизни не слышал ничего глупее.

В создавшейся тишине слышалось как от зимнего сна пробудилась первая муха. Кузнец, видимо, понял, что слова его были слишком резки, и, спохватившись, продолжил:

– Наперво скажу, что не занимаюсь больше ковкой.

– Я заплачу тебе, – быстро сказала тетя, – Заплачу, сколько хочешь.

– Каролка, Каролка, столько лет меня знаешь! И думаешь, что от жадности говорю. Да и деньги мне по что?

– Ну тогда скажи, чего хочешь. Ты знаешь, как важен был для него этот меч.

– Разве?

Григорий взял часть лезвия с гардой на конце. Покрутил его и без видимых усилий отсоединил рукоять. Пригляделся к лезвию и забормотал чуть слышно:

– Вот и никель уже отходит.

– А?

– Покрытие, – объяснил Григорий и подвинул кусок металла ближе к нам, – Правдивые мечи так не блестят. Тут в основе дешевая сталь, а сверху никель. Ударь им пару раз – и крошка летит.

Я вгляделся в клинок. Действительно, края лезвия все были в глубоких сколах.

– А что тебе Марцель говорил? Что это клинок его далекого предка? Фамильная реликвия? – с усмешкой спросил Григорий.

– Да… Но разве нет?

Ответом был снисходительный смех.

– Марцель всегда был этим… как на твоем языке? Блазень⁵, вот. Даже имя себе поменял. Марцель звучит поэтичнее, конечно. Ты ведь сама об этом только на свадьбе узнала, да?

– Это здесь не причем, – отрезала Каролина. – Если так, то скажи, откуда меч?

Кузнец почесал щетинистую скулу.

– Помнишь, у него «Лейка» была? Я тебе сейчас фото покажу. Если отыщется.

Когда Григорий отошел, Каролина наклонилась к мечу.

– Ты тоже думаешь, что он ненастоящий? – спросила меня.

Как мне ни жаль было тетю, но я вынужден был согласиться с Григорием – меч был всего лишь репликой.

– Но разве это важно? – задала она вопрос скорее к себе, – Если он давал ему силу…

Григорий вернулся и выглядел немного раздосадованным.

– Эх, не нашел. Зато… – он развернул на столе большой рисунок.

Это оказалась афиша к фильму. На нас смотрели дивно разодетые персонажи – в жупанах и мешковатых сапогах, с меховыми колпаками на голове. Художник изобразил такие густые усы и бороды, что разглядеть лица было почти невозможно. Своим видом и уверенной позой герои излучали силу и отвагу. Такой, по-моему, была задумка. На их фоне разворачивалась настоящая баталия, в которой участвовали менее прорисованные персонажи. «ВРЕМЯ САРМАТОВ 2» было подписано внизу на польском. Я узнал язык – выучил понемногу во время работы в хостеле. Ниже, более мелкими буквами: «Эпическая история семьи из шляхты Потоцких».

– Узнали Марцеля-то?

Григорий показал на одного из персонажей на заднем плане. Художник не вложил много деталей в его изображение, но длинные светлые волосы и сверкающий меч в руках действительно придавали ему сходства с дядей.

– Рисунок с него делали, это я сам видел, – не без гордости сказал кузнец.

– Я не понимаю, – в растерянности сказала Каролина. – Какое отношение это имеет к Марцелю?

– Он и про фильм не рассказывал? Ну дела, – вздохнул Григорий, – Это до того, как он тебя встретил, было. Только начал в доме обживаться. В Нагору приехала киногруппа. Снимали вот этот фильм, про Потоцких. В Купавах решили поставить батальную сцену. И массовка нужна была, конечно. Мы с Марцелем кино любили. Как сейчас помню, целой толпой гоняли по полю коней. В доспехах, с мечами – как положено. Загнали животину до седьмого пота, жалко лошадей было. Потом-то я вернул реквизиты, а Марцель нет. Сказал, что сгубил.

– Вот, значит, как. Реквизит к фильму, – тихо сказала Каролина. Но тут же уверенно выдала, – Не важно! Ему нужен этот меч!

– Но зачем? – непонимающе спросил кузнец, – Посмотри сама. Посмотри на гарду, на лезвие. Андрей уже все понял, вижу. Это дешевая подделка.

– Этот меч – его мурти! Без него он погибнет! – вскричала она и быстро взметнулась с лавки. На стол полетела россыпь слез.

– Ты ведь сам знаешь, что такое потеря близкого! – продолжала тетя гневным голосом, – Почему не хочешь помочь?

Эти слова задели Григория. Лицо его посуровело, а голос сделался строже:

– Потому, Каролина, что ты должна обратиться к врачам! Брось говорить эти глупости! Марцелю поможет медицина, а не бабьи наветы.

Тут громко хлопнула входная дверь и через середу мимо нас – вжиииик – пронеслась чья-то фигура. Так быстро, что я не успел разглядеть вошедшего. Григорий, впрочем, сразу обернулся ему вслед и зычно крикнул:

– Юлия!

Громкий звук шагов прервался. Недовольный голос:

– Чего тебе?

– Подойди, – приказал Григорий, – Поздоровайся с гостями. К нам пришли тетя Каролина и ее племянник Андрей.

– Могу отсюда здороваться. Привет всем!

– Юлия, подойди, я сказал! – сильнее прикрикнул Григорий.

Последовало невнятное бормотание, и в середу вошла девушка. Она выглядела совсем юной, скорее подросток. В глаза бросался противоречивый облик: хотя она была одета в строгую школьную форму, внутренний бунт выдавали кожаные браслеты с шипами на обоих руках, и амулет, изображавший череп, – не говоря о полукольце в носу. Вызывающий образ дополняли косички, что глядели с плеч разными цветами: белым и черным. Граница цвета проходила точно посередине головы Юлии. Впрочем, для меня ее облик не был необычным: кто часто ездит в московском метро, быстро привыкает к любому проявлению индивидуальности. Меня удивляло, что так выглядела дочь нашего хозяина.

– Была сегодня в школе? – спросил он.

– Ааааа-га.

– Тогда расскажи, что там было.

– Эй, дай спокой! Думаешь, пришли гости, можешь на меня кричать, – дала отпор раздраженно.

– Григорий, нам пора, – сказала как можно любезнее Каролина и встала из-за стола.

– Сиди-сиди, Каролка, – пропыхтел кузнец.

Он схватил дочь за руку и резко потянул к себе.

– Не хочешь говорить со мной, так поговори с ними, – холодным голосом сказал Григорий, – Расскажи, как ты пропускаешь школу.

– А по что мне учиться? Я все время помогаю тебе! Огород, лошади, козы – все время!

– Мы говорили об этом, – рассудительным тоном возразил кузнец, – Это – наше, и мы должны о нем заботиться.

– Но нас двое, тата! Только двое! А работы – в хуй!

Кузнец побагровел.

– Не смей такие слова говорить.

Сцена была более чем нелицеприятной. Я поддерживал желание Каролины уйти, но в то же время мне было жаль Юлию. Кузнец слишком много позволял себе, хоть она и была его дочерью. Девушка тем временем еще сильнее распалилась.

– Я не собираюсь себя загонять, – голос ее звучал натянутой струной, – Наш дом – не Великий совет и ты мне не хозяин. Не можешь давать наказы!

– Да что ты… Я просто волнуюсь о тебе, – смягчившись, сказал он.

– Волнуешься?! Волнуйся о себе! Ты не видишь дальше носа, тата. Мир изменился, а ты остался в прошлом. Все это «наше», как ты говоришь, скоро умрет!

– Что ты!

– И ты виноват, что мы вдвоем остались. Мама сгинула из-за тебя!

Эти слова застали Григория врасплох. Лицо его скорчилось от гнева, и он вдруг навис над девушкой огромной скалой. Огромная рука поднялась в воздух. Не помню, как оказался перед ним. Я взнес локоть и принял удар на себя – с таким же успехом мог загородиться от падающего дерева. Юлия воспользовалась моментом и скользнула в сторону двери. Григорий успел схватить ее сумку, но девушка быстро избавилась от ноши и выскочила на порог.

– Как она смела? Как смела? – повторял он, шумно глотая ртом воздух.

– Как смел ты поднять на нее руку?! – вступила Каролина. – Андрей, ты в порядке?

Неудавшаяся оплеуха бросила меня на пол. Я представил, что было бы с девушкой после такого удара. Григорий не обращал на нас внимания и будто вовсе не хотел говорить о том, что произошло. Вместо этого он запустил руки в сумку и перебрал содержимое.

– Ах, вот оно что.

Его пальцы вынырнули с маленьким белым флаконом без этикеток. Он снял крышку и высыпал на стол горсть мелких желтых таблеток.

– Наркотики! – выплюнул Григорий, – Так вот почему она такие бздуры плела!

– Ты уверен? – с сомнением спросила Каролина, – Возможно, это ее лекарство.

– От чего? Не больна она!

– Это могут быть антидепрессанты, – вздохнула тетя, – Неважно. Нельзя с ней так обращаться. Что бы она ни сказала. Я помню, что Юлия была другой.

– Хочешь сказать, это моя вина?

– Вас всего двое, тут она права. Тебе и так не хватает рук. Если она направду убежит, что станется с хозяйством? Кто поможет тебе?

– Придет, никуда не денется! Всегда возвращалась. – хмуро пробасил кузнец.

Григорий извинился, что ему пора заняться делами, и мы с Каролиной вернулись к лошадям. Наш визит оказался впустую, и разочарование в ситуации витало в воздухе – большую часть пути мы ехали в гнетущем молчании. Только недалеко от дома тетя задумчиво проговорила:

– Может, Григорий был прав. Все это ерунда, и никакой силы нет в мече. Но тогда ни в чем ее нет.

– Откуда ему знать?

– А ты веришь? Веришь, что в предметах есть сила?

– Ну, скажем так…

– Наверно, ты по-другому веришь. Иначе зачем тебе выполнять этот наказ Веславы? Ведь никто не помогает тебе. Ты сам решил это делать. Но почему?

– Даже не знаю. Просто так было правильно. Наша семья никогда не собиралась вместе. Бабушка, наверно, это чувствовала.

– Думаешь, это бы ее порадовало? Что вся семья ради нее собралась?

– Конечно.

– Здорово, что ты веришь. Но тяжело верить, когда ты один. Вот я хотела тебе помочь, но не вышло.

– Надо просто найти другой способ.

Я говорил слова утешения, но совершенно не знал, как нам быть дальше. Действительно, во что я верил? Я с таким рвением взялся за исполнение наказа, что не подумал, как именно я это сделаю. Сначала попал под лавину, и меня спас Лалу. Теперь следовал за Каролиной, потому что у меня не было идей. А впереди были поиски отца, по слабой и невнятной наводке. «Ты привык давать обещания, которые не можешь выполнить». Дарья говорила это в другом контексте, но я на мгновение задумался – не позвать ли его? Нет, я не должен. Врач говорил, что слишком опасно. А кроме того, нет никакого способа. Так ведь? Я должен забыть о нем. И о Москве тоже.

У калитки мы спешились и за поводья повели лошадей к загону. Небо к этому времени потемнело: ветер нагнал больших туч пепельного цвета. Издалека доносился, приглушенно, клокочущий рокот – предвестник грозы. Ветер окатывал землю волнами холодного воздуха и трепал полы курток.

– А у тебя тоже есть мурти? – спросил я Каролину.

– Марцель – мой мурти.

– Как? Я не понимаю.

– Это сложно объяснить. У меня раньше был покровитель… В детстве. Но он отвернулся от меня. Ах, Андрей, сейчас это все неважно. Я никчемная.

Она снова обвиняла себя. Что все-таки скрывалось за фасадом беззаботной хиппи? Со стороны крыльца кто-то вдруг громко запел:

– Харе Кришна, Харе Кришна, Харе Харе, Рама Рама!

– А, листонош пришел, – сказала Каролина.

Мантры пел входной звонок. Худой подтянутый мужчина с ранцем на плечах приветливо улыбнулся Каролине.

– Витай-витай. Тебе сегодня посылка. Из Польши.

– Как, из Польши?

– Несподянка⁶, да? Молвила, у тебя там нет никого. А вот подивись… – Он протянул ей запечатанную картонную коробку, – «От кого» – Агата Берут. Старая знакомая, ведомо.

– О матко, – выдохнула Каролина.

Вид посылки ошеломил ее. Она стояла не двигаясь с места и все смотрела на коробку, пока листонош не тронул ее за плечо.

– Андрей, загони лошадей, – вдруг скомандовала тетя. Выхватила посылку и кивнула, – Дякую.

Мужик поскреб затылок. Спросил вслед утекающей за дверь Каролине:

– Марцель как? Есть знахарка по дороге. Она может…

Дверь с шумом захлопнулось, и остаток фразы разбился о дерево.

– Не женщина – бестия. Как он давал ладу? – слышалось бормотание, пока он спускался к калитке.

Я тем временем подвел лошадей к загону. Под навесом было пусто. Деревянная дверь – распахнута настежь. Белка, любимица дяди, убежала. Но как? Я постарался вспомнить, закрыл ли засов, когда выводил Росу. Виноватая память не давала точного ответа. Черт, наверняка нет. Я припал к земле и различил следы копыт. Они уходили за дом – туда, где тропа вела через лес к Ильмень-роще.

По заплывшему черными тучами небу пробежала трещина, и на землю обрушилась долгая раскатистая дробь. Если пойдет дождь, отпечатки смоет, и Белку будет не найти. Надо действовать быстро. Я поменял кобылу – Лоза немного заупрямилась, когда я взялся за гриву, но кусок сахара все же завоевал ее расположение – и поскакал вслед за беглянкой. Двигаться приходилось медленно: я все время спешивался, чтобы проверить след. Белка следовала протоптанной канве. Я вспомнил, что Марцель часто водил ее этой дорогой на поляну. Ильмень-роща действительно была особым местом. Наверно, про такие говорят – «точка силы». Я до сих пор мог отчетливо воссоздать в памяти первое впечатление от ее вида.

Глава четвертая. История с Юлией

Голова кружится… О чем это я? Как было с Димой, говоришь? Проснулся я значит зимним утром… А вот ты знаешь, как выглядит типичное рабочее утро в Москве? Ты наверняка не знаешь. Выходишь, заспанный и неряшливый, на морозную улицу и топаешь к метро. Это путь, который ноги идут сами в идеальном автоматизированном темпе – по виденной тысячу раз улице, по тем же самым плитам, спотыкаясь на тех же самых бордюрах.

Я просчитываю до минут, сколько ехать от квартиры до работы. Типа спорт такой. Главные улицы необходимо избегать, чтобы не увязнуть в потоке человеческих тел. Если эта толпа примет тебя в свои объятья, то, толкаясь, прорубая дорогу локтями, ты опоздаешь к метро на пять минут. Каждое утро несколько миллионов людей садятся в грохочущие шумные поезда. Я трачу на спуск в подземку ровно одну минуту. Если больше – опоздаю.

Сильный порыв ветра из туннеля треплет волосы и портит женщинам прически. Ветер пахнет сыростью, нагретой пылью и креозотом. Со свистом и грохотом поезд на огромной скорости вылетает к платформе. Под раздирающий скрежет тормозов вагон останавливается точно перед въездом в следующую нору подземки. Огромный поток вливается внутрь – с безразличием к тем, кто собирался шагнуть навстречу. Я стремлюсь к окну, что прямо напротив дверей. Уперевшись спиной к стеклу с надписью «Не прислоняться», могу быть спокойным, что не попаду под жернова людской массы на следующей станции.

До станции пересадки – двадцать минут. Надо чем-то себя занять. Люди склоняются над светящимися экранами мобильников, их головы и плечи трясутся, будто в ритме шаманского танца. Иные тратят драгоценные минуты на то, чтобы поймать еще немного сна – плотно запахнувшись в темное пальто или пузатый пуховик, сидят надутыми воронами и открывают глаза точно на нужной станции. Немногие читают, но почти никто не разговаривает. Утренняя тряска в метро становится медитацией, необходимым ритуалом перед восьмичасовым рабочим днем. Обычно я провожу время, рассматривая пассажиров. Говорливые кавказцы, молчаливые китайцы, хорошо одетые европейцы, цветастые латиносы, хмурые панки, вычурные неформалы, девушки скромные, девушки-развязные, тот особый тип девушек-что-красуются-в-метро, парни-качки, старики, что смотрят по сторонам неодобрительно, гогочущие подростки – все они возникают в пространстве вагона, чтобы пропасть через несколько станций, их индивидуальность растворяется, едва они сливаются с массой. На стеклах вагонов, чаще чем хотелось бы, я вижу его лицо. Огромная физиономия Загребайло улыбается с агитационного плаката. «Загребайло – в депутаты» – гласит слоган. Не такое здесь было написано, я-то помню… Ничего, скоро он пожалеет, что связался с моим братом, что разрушил его жизнь.

Толпа широким потоком выливается на станцию. Неопытные судорожно вертят головами в поисках указателей (хотя иногда полезно смотреть на пол). В таком случае лучше нырнуть поглубже к колоннам, примыкающим к платформе, чтобы тебя не снес людской поток. При выходе на поверхность огромные дубовые двери нужно придерживать – поток воздуха с шумом всасывается в подземное жерло, и если резко отпустить за собой массивные створки, несущий поток с силой впечатает дверь в идущего сзади.

Массивный людской поток, чье движение подчинено единому духу – вот что такое метро. Но что это за дух? Я вижу сквозь ложь и обман. Я – плут Спектакля.

Стоп.

Я не должен рассказывать об этом. Я же запретил себе думать о Москве.

«О, брось. Не говори мне, что забыл о своем предназначении»

Но мне так сказали – «ты не должен». Я ведь сейчас не в Москве, да? Голова кружится…

«Открой глаза».

Я повиновался. Взор закрыла пелена молочного цвета. Постепенно я различил обстановку. Я лежал на белоснежном кафельном полу в очень красивой ванной комнате. Прямо в глаза с потолка ярко светила лампочка. Пахло лавандой. Я с трудом поднялся на ноги. Тела не чувствовалось – словно я вдруг стал бестелесным духом. Но это было не самое страшное.

Напротив меня стоял он. Мило.

– Что ты здесь делаешь? – спросил я.

«В чем дело? Не рад меня видеть?»

Нужно было просто игнорировать его. Я попытался отвлечься и вспомнить, почему я в ванной. На кафельной плитке под ногами были нарисованы ангелы и сердечки. Ничего не приходило в голову. Надо же – я мог вспомнить события многолетней давности, но не текущего дня. Да и день ли сейчас вообще?

«Потеря памяти – остаточный эффект после синтетика»

– Что?

Мило показал на белоснежную раковину туалетного столика у двери. Белая баночка с открытой крышкой. Внутри пусто. Неужели…

«Именно так. Весь пузырек проглотил»

Дьявольская улыбка на лице Мило. Если я действительно принял наркотики, то пути назад не было. Случилось то, чего я должен был не допустить любой ценой. Неожиданно в дверь громко постучали и раздался женский голос:

– Хэй, русек, живешь? Две годины там сидишь!

Голос я не узнал. Кто она? Промычал что-то положительное в ответ.

– Хвала братьям! Молвила Юлии, что не можна тебе столько давать. Чекаем на тебя, русек!

Ладно, кто бы ни была эта девушка, прежде чем выйти наружу, я должен избавиться от Мило. Это просто илллюзия, в конце концов. Я закрыл глаза и открыл глаза. Мило исчез. Вот и отлично.

«Но я здесь. И я вернулся насовсем»

– Нет. Тебя нет.

«Тогда с кем ты разговариваешь? Уж не с самим ли собой? Для этого в обществе спектакля есть ярлык. Шизофрения, если не ошибаюсь»

Хм, действительно. Я сел на пол и решил подождать. Голос в голове должен был уйти.

«Мы оба знаем, что этого не случится. Доза была слишком большая»

Надо всего лишь подождать, пока голос не затихнет. Спокойно подождать…

«Должен признать, ты меня разочаровал. Ты не видишь угрозы прямо под носом, плут»

– Я больше не плут.

«Ты забыл о своем предназначении. Ты бездействуешь, пока жизнь вокруг пожирает безразличный молох Спектакля»

– Возможно. Но в моей жизни будет больше проблем, если я начну слушать тебя.

«Ты должен вспомнить тот день. День, когда хотел помочь брату»

– Нет. Только не тот день.

«Нельзя забывать, как нужно обходится с тиранами»

– Еще как можно.

Я не удержался и рассмеялся. Как глупо это должно быть выглядело со стороны – сидит человек на полу и спорит сам с собой. Эта девушка за дверью наверняка подумает, что в ванной заперся псих.

Похоже, выбора у меня не было. Все равно: смиряться с мыслью, что Мило вернулся в мою жизнь, не хотелось. Пока это был лишь голос в голове, так что я мог его игнорировать. Вдруг он уйдет, если я вспомню? Читатель, прошу у тебя прощения за то, что скрыл эту часть своей биографии. Но теперь пришло время рассказать тебе о Мило.

Отступление второе

Плут спектакля

После пропажи отца во мне образовалась тягучая пустота, в которую проваливались все мысли и причины поступков. Мегаполис был идеальным местом, чтобы забыть свое прошлое. Не скрою, Москва манила. Я предвкушал суету огромной столицы, широкие возможности и запретные развлечения. Знание восточноевропейских языков открывало много дверей для работы. Однако я долго не выбирал – отправился на первый же отклик на «Хедхантере». Логистическая контора занималась продажей грузоперевозок. Мы звонили иностранным транспортным фирмам (в основном, польским) и за смешные суммы договаривались о перевозке грузов из Европы в Россию.

Каждый день босс фирмы приходил в новой спортивной обуви от самых известных торговых марок. Появлялся в офисе так, как звезда большого спорта приветствует своих поклонников – распахнув в стороны руки и широко улыбаясь. В одной руке он обычно нес сумку от «Гуччи», а в другой – ключи от машины. Ездил на стильном черном BMW X5. Конечно, его поза была невербальным сообщением: слушайте, что я говорю, работайте хорошо, и станете такими же успешными, как я.

Насколько сильно директор любил дорогие вещи, настолько же не любил людей. Презирал, прямо скажем. Каждую неделю он, вальяжно распластавшись на черном кожаном диване, проводил идеологическую установку для работников.

– Поляки – не ваши друзья, – насупившись бормотал директор, брови сдвинуты в центр носа. – Они все – необразованные огородники. Представьте, что они просто таксисты. Да, таксисты, которые просто делают для нас физическую работу. А таксист что? Таксист при первом удобном случае тебя кинет!

Когда он говорил с убеждением, то значительно повышал голос, и это всегда звучало надрывно, будто у него вот-вот лопнут голосовые связи. Слышно было на весь коридор за пределами офиса – можно было подумать, что внутри проходит исповедь умалишенного.

– Болгары – политические проститутки! – шипел он – Литовцы – подлые твари и суки!

При этом его главным деловым партнером была литовская фирма. Согласно его мировоззрению, изъян был у каждой нации. В людях он видел лишь пороки и достойные порицания черты. Это отношение, как вирус простуды, распространилось на всех сотрудников. Однажды мой коллега стал читать вслух последние сводки новостей:

– Эстония усилит военное присутствие на границе с Россией!

Это было сигналом, установкой на ожидаемую реакцию.

– Да какая у эстонцев армия? – воскликнул снисходительно начальник отдела собственного транспорта, – Два танка? Конечно, пускай усилят – третий подгонят.

Коллеги громко рассмеялись. Я тоже выдавил из себя улыбку, но на душе было вовсе не радостно. «Какой глупый спектакль» – подумалось тогда. Но раз приехал сюда работать, то нужно в нем участвовать, верно? За первый месяц я закрыл чуть больше десяти перевозок. Показатель был так себе – коллеги делали минимум пятьдесят. Общих собраний директор никогда не проводил. Вызывал всегда по одиночке. Вскоре пригласил и меня.

– Ну что? – спросил, – Как работа?

Это было начало разговора на тему «делаешь-ли-ты-то-что-мне-нужно».

– Нормально, – осторожно ответил я.

– Я тут посмотрел твои коэффициенты, – чавк-чавк – Сказать, что думаю?

Во время беседы он неизменно жевал жвачку и разговаривал с небольшой запинкой. Видимо, резинка была нужна, чтобы скрыть дефект речи за невнятным бормотанием «делового человека».

– Конечно, скажите.

Шлеп! – на стол передо мной приземлилась огромная папка с мятыми хвостами бумаг.

– Вот столько ребята сделали за месяц, – сказал он, – А твоей папки я даже не найду.

Я промолчал. Он глянул исподлобья.

– Скажи, в чем суть нашей работы? – вдруг попросил.

– Ну как… Общение с клиентами, выгодный торг…

– Ты упустил больше дюжины заказов, Андрей.

Я не знал, что ответить. Директор улыбнулся. Было заметно, насколько непривычен для него этот жест: складки у рта неестественно растянулись, будто улыбаться он учился перед зеркалом.

– Я знаю, как ты работаешь. Ты мало звонишь. Ты не проявляешь настойчивости. Не умеешь цепляться к заказчику.

– Я уволен? – спросил прямо.

Он будто не услышал.

– Наверняка ты пришел сюда с какими-то принципами в голове. Не пойми меня неверно: принципы – это хорошо, – сказал он, ритмично пережевывая резинку, – Но если хочешь заработать, тебе нужно о них забыть. Понял меня?

– Кажется, да.

Ответ ему не понравился. На меня устремился взгляд стеклянных глаз. Директору было за 50, но ни единого седого волоска не было заметно на голове. Максимум на 40 выглядел. Из-за этого порой возникало ощущение, будто разговариваешь с кем-то ненастоящим, словно напротив тебя сидит механизированная кукла.

– Ну вот и отлично. Вперед, давай!

Я кивнул, и он отпустил меня. Вскоре я узнал на деле, как надо работать. От клиента поступила заявка на груз из Бельгии в Москву. Я договорился о перевозке со своим постоянным контактом – Станиславом Курцевичем. Наше сотрудничество всегда было приятным и взаимовыгодным, и больше всего заказов я закрыл именно с ним. Станислав вовремя присылал документы и быстро реагировал, если надо было что-то исправить.

В день бельгийской загрузки он мне позвонил. Сказал, что водитель стоит уже несколько часов, но никто его не грузит. Я связался с клиентом.

– О, я ошибся, – сказал он бесстрастным голосом, – Не Антверпен, а Брюгге. Кстати, места загрузки будет два. Щас на почту скину новую заявку.

И повесил трубку. Два места загрузки означали большую оплату услуг перевозчика. Не говоря о потерянном времени на простое. Впрочем, Станислав выслушал меня спокойно. Сказал лишь:

– Хорошо. Прошу доплаты в размере 150 евро.

Я передал директору. Он стер выступившие на лбу капельки пота, сдвинул брови и выдавил из себя:

– Давай посчитаем его расходы.

Из его расчетов выходило, что доплата клиента составляет пятьдесят евро. Я знал средние расценки на перевозки и понимал, что сумма Курцевича более правдива. Директор просверлил меня взглядом стеклянных глаз.

– Знаю, что ты думаешь. Ты и твои принципы… Но запомни, Андрей – мы не будем из-за прихотей пшеков перечить клиентам. Ведь тогда мы потеряем ДЕНЬГИ.

Он крепко стиснул лоб, на покрасневших висках вздулись крупные вены.

– Неважно. Пусть. Этот. Огородник. Евро-пан – ха-ха! – по буквам, ухмыляясь, выплевывал слова директор. – Пусть не выпендривается и едет. Так и скажи ему.

И он ушел в свой кабинет, хлопнув пластиковой дверью. Договаривайся, мол. Я немножко собрался с мыслями и набрал Курцевича. Долго-долго извинялся, используя весь запас известных выражений. Вдруг в трубке раздался голос директора. Оказывается, он все это время подслушивал наш разговор на линии.

– Бончик, хватит лепетать! Втирай увереннее! – прокричал он.

– Бончик? – переспросил Курчевич, – Твоя фамилия Бончик?

– Так.

– У меня работал один водитель давно. Збышек Бончик его звали.

– Из Нагоры? – спросил я, затаив дыхание.

– Так, из Нагоры. Отличный водитель и хороший человек был.

– Почему – был?

– А почему спрашиваешь? Разве ты знаешь, о ком я?

Я колебался: нужно было продолжать унизительные переговоры о цене, но в то же время очень хотелось расспросить Курцевича об отце.

– Нет… в суме, – выдавил из себя, а изнутри прямо рвалось: «Да, да! Я его сын!». Но директор подслушивал, и я не хотел уходить от темы.

– А, значит, у вас одна фамилия, но ничего больше общего, – разочарованно протянул Курцевич, – Збышек был героем. Пожертвовал собой ради своего края. Остальным бы учиться у такого человека. А такие, как ты – это офисные паразиты. Помогаете своему жадному хозяину потуже набить карманы. Пятьдесят евро? Пожалуйста! Но это моя последняя перевозка с вашей фирмой.

Курцевич положил трубку прежде, чем я успел что-либо сказать. Я перезвонил, но мне никто не ответил. Он отправил письмо с документами по электронке, и это было все. Курцевич оказался верен слову и больше никогда с нами не работал.

Я вышел на перекур и попросил у кого-то сигарету. До этого в жизни курил всего раз, а тогда вдруг захотелось. Из головы не шли его слова: «Збышек был героем», «Такие как ты – офисные паразиты». Да, беглец из меня был не очень – прошлое настигло даже в Москве. Но разве я мог что-то сделать со своим положением? Я был участником огромного спектакля, что разыгрывал мегаполис – одновременно актером и зрителем.

– Зритель спектакля, – повторил я шепотом про себя.

– Что говоришь?

Спросил парень, что угостил сигаретой. Никогда его раньше не видел. Новый сотрудник, видимо. Ухмыльнувшись, он повторил вслед за мной:

– Спектакль, значит.

– Это я так, о своем, – отмахнулся я.

– Крутая машинка, не думаешь?

Парень кивнул на автомобиль босса, стовший напротив нас на паркинге – надраенный до блеска BMW X5. Более дорогого автомобиля не было на парковке ни у кого.

– Я из этой фирмы, – сказал я зачем-то.

– О, видать, получаете нормально, – с восторгом выдал парень. А потом, хитро прищурившись, – Или точнее сказать – получает?

Я не понимал, к чему он клонит. Вернулся в офис и открыл таблицу с заказами. Неважно, что Курцевич знал отца. Неважно, что я обманываю людей ради денег. У меня нет выбора. Раз всем здесь нужны деньги, значит, они нужны и мне. Когда я принял такое мышление, оказалось, что обманывать перевозов по телефону было очень легко. По голосу, по манере общения я стал понимать слабости человека. Я тщательно подбирал слова в разговоре, научился уверенно лгать, и в конце следующего месяца закрыл больше сорока заказов.

Коллеги научили меня, на что следует тратить получку – на удовольствия. Вскоре я обнаружил себя в сомнительных компаниях – большой соблазн для молодого и энергичного, но без определенных устремлений в жизни, парня. Подсел на хороший синтетик (в Москве можно без труда найти любые наркотики) и нюхал даже во время перерыва на работе. Уверял себя, что это помогает концентрации. Так проходили дни за днем – работа, кутежи, сон.

Скоро пришло ощущение тупика – я зарабатывал, тратил, но не знал, что со всем этим делать дальше. Чувство потерянности и бессмысленности происходящего накрывало по вечерам. К своему стыду, я не могу даже отчетливо вспомнить, что происходило со мной за все это время. Мельтешение случайных людей, безумные наркотические вечеринки, бесконечные поездки в метро, расталкивание локтями людей в огромных толпах, общение с клиентами по телефону – все впечатления стали одним большим тягучим водоворотом, откуда мое сознание изредка выплывало на поверхность за глотком свежего воздуха. Вся моя жизнь как груда старых вещей, завернутая в покрывало, летела куда-то, словно ее пинком спустили с горы. А я катился вслед, ударяясь об ухабы. Разрядка была неминуема. И что это была за разрядка!

Однажды я задержался допоздна в офисе и уходил с работы одним из последних. Путь к метро лежал через паркинг. Машина босса еще стояла на своем месте. Когда я проходил мимо, дверь распахнулась и c заднего сидения лицом в снег – был конец зимы – выбросилась девушка. Выставила руки, чтобы смягчить падение, но не помогло, и она в нелепой позе распласталась на снегу. Следом из салона вылетели кружевные трусы и упали в снег рядом с девушкой. В нерешительности я застыл на месте – хотелось помочь ей подняться, но что-то сдерживало меня. Девушка тем временем поднялась, соскальзывая руками на снегу. Заметила меня, и ее лицо тут же залилось краской стыда. Она запахнула тоненькое пальтецо, плюнуло на лобовое стекло BMW и исчезла в темноте.

– Че смотришь, Пончик? Иди куда шел, – раздался громкий голос из салона.

На заднем сидении сидел босс.

– Я к столбу обращаюсь? Пошел давай! Не видел, что тут было, ясно тебе?

Лица его было не видно в темноте, но судя по голосу он был сильно пьян.

– Кто была эта девушка? – спросил я.

– Кто была эта…? – переспросил он и зашелся оглушительным хохотом, – Ты как вчера родился, Пончик, ей богу. Таких простаков еще поискать!

– Вам нужно извиниться перед ней, – сказал я. Голос мой дрожал.

– Извиниться? – выплюнул в ответ он, – Да я еще ей мало вмазал! А тебе что сказал? Вали отсюда, а то и тебе будет.

– Вам нужно…

– Да что ты заладил! Такой из себя правильный, да?

Он выкарабкался из машины.

– Я – твой хозяин! – голос его срывался визгливыми нотами, – Ты разве не понял, как все в этом городе устроено? Хочешь заработать, хочешь жить тут вообще? Тогда, сука, терпи!

– Сколько зарабатывает наша фирма? – спросил я.

– Какие тупые вопросы задаешь… Зарабатывает столько, что мне хватает! Ладно, Пончик, я предупреждал.

Директор крепко схватил меня за воротник пальто одной рукой и занес над головой кулак.

– Так и будешь стоять и терпеть? – раздался голос из темноты.

Под свет фонаря вышел человек в черном плаще. В руке он нес большую кувалду, а лицо его скрывала белая маска в форме черепа.

– Это еще что за шут? – буркнул директор.

– Трезвитесь, бодрствуйте, потому что противник ваш диавол ходит, как рыкающий лев, ища, кого поглотить, – громко продекламировал парень.

– Ты понимаешь, чего он бормочет? – обратился ко мне директор.

Голос его звучал испуганно. Незнакомец подходил все ближе.

– В мире, где все продается, даже идеи и принципы становятся товаром, – продолжал он, – Если мир перевернуть с ног на голову, истина станет ложью. Таков главный принцип Спектакля.

Наконечник кувалды раскрошил корку льда. Глаза в прорезях маски смотрели прямо на меня.

– Но есть те, кто прячется среди зрителей и актеров действия. «Я – такой же как вы», говорят плуты Спектакля. Но лишь они видят сквозь ложь и обман. И только они сорвут представление.

– Бончик, это твои друзья, да? – кричал, повизгивая, директор. – Я знаю полицию! Я знаю… Я много кого знаю!

Он по-прежнему крепко держал меня за воротник, и мне это надоело. Когда его мутные глаза подплыли прямо к моей голове, я крепко ухватил короткие, скользкие волосы и хорошенько приложился своим лбом к его. Бабушка Веся звала меня «чугунная голова» за то, что в детстве я часто бился лбом о дверные косяки и при этом не замечал боли. Директор громко взвыл и отскочил назад, нелепо приземлившись задницей на сугроб – туда, где еще пару минут назад лежала девушка.

– Пааааа-е-ха-ли! – воскликнул «череп».

Он ловко размахнулся кувалдой. Первый удар поставил трещину на лобовом стекле, второй разнес фару. Директор, раскрыв рот, наблюдал за разрушением своего сокровища. Парень не проявил к машине никакой пощады – он расколотил двери, сокрушил крышу и оставил огромные вмятины на сторонах автомобиля. Ничего, что не поправит страховка, конечно. Однако я чувствовал удовлетворение. Кто бы этот парень ни был, он делал то, что я хотел сотворить с этим ненавистным авто давным-давно.

Закончив погром, парень отбросил кувалду в снег и подошел к директору. Мой босс теперь выглядел жалким. Он в страхе смотрел на возвышающуюся над собой черную фигуру.

– Я знаю друзей… У вас будут проблемы, – все еще лепетал директор.

– Проблемы? Проблема – в таких как ты. Боровах, пожирающих объедки с богатого стола. Но для тебя все кончилось.

– Что? Что кончилось?

– Налоговая придет за тобой завтра. Мыльный пузырь иллюзии достатка, что ты так старательно надувал, лопнет. Твоей фирмы больше нет.

Директор попытался встать, но ноги его неуклюже разъехались, и он рухнул обратно в снег. Парень подошел ко мне.

– Пойдем. Он был никто. Нас ждет другая борьба.

– Нас?

Он снял маску. Сначала я не узнал его, но затем вспомнил – у него я просил сигарету во дворе после перевозки с Курцевичем. На вид был обычный парень. Что он мог?

– Меня зовут Мило, – представился он, – Пойдем со мной, плут. Борьба против Спектакля только началась.

– Не понимаю.

– Конечно, понимаешь, – возразил он. – Ты хотел, чтобы я здесь появился.

– Но ведь ничего не изменится, – проговорил я. – Завтра босс меня уволит за то, что мы сейчас наделали, а хуже того, вызовет полицию. Только с этим мне не хватало проблем!

Мило только улыбнулся на это. Ничего не сказал и исчез в темноте. Конечно, я не пошел никуда с ним в тот день. Не мог поверить, что жизнь может так круто измениться. А на следующее утро директор не пришел в офис. Автомобиль так и стоял разбитым на парковке. В обед мы узнали, что босса взяла полиция. Статей ему пришили много: от хранения наркотиков до отмывания денег. Контору, ясно, распустили, а я и все коллеги лишились работы. Впрочем, я-то вздохнул с облегчением: казалось, что с меня спали оковы и я вышел из заключения на свет. Мило, кем бы он ни был, действительно мог влиять на мир. В тот момент я пожалел, что не ответил на его зов.

Конец отступления

«Вот видишь – ты признал это сам. Без меня ты – никто»

– Но эта мысль была ошибокой, – вздохнул я. Из своих воспоминаний я вернулся в блестящую идеальной чистотой ванную.

«Как мило, что ты вспомнил встречу с Мило. Ха-ха! Но давай дальше – самое интересное впереди!»

– А я не буду вспоминать ни о чем другом. Это ведь очередной трюк. Я вспомнил наше первое знакомство, чтобы увидеть тебя настоящего. Увидеть, на какие жестокие вещи ты способен. Но я больше не поддамся твоим манипуляциям. Я – не ты.

Я встал с пола и открыл дверь. Нужно было прекращать слушать лунатика в голове. Я ведь могу и сам вспомнить, как здесь оказался. Достаточно поговорить с этими девушками.

Я вышел из ванной и оказался в темном коридоре. На розовых стенах висели репродукции одной и той же картины – цветок в разрезе, будто срисованный из ботанической книги. Одна из рамок свесилась набок. Что-то такое обычно продавалось в «Икее». Напротив меня было окно, и я выглянул наружу. Широкое поле, пара деревьев, горы вдалеке. По их положению я понял, что все еще в Купавах. Солнце мерцало за горизонтом последними лучами. Н-да, куда же ушел весь день?

Снизу раздавались громкий смех и голоса. Побродив в потемках внутри огромного дома, я наконец обнаружил лестницу. Осторожно спустился по сходам. Девушки сидели в большой общей комнате на белом диване. В одной из них я узнал Юлию, дочь Григория. Крашеные в черный и белый цвета волосы она теперь распустила, а вместо строгой формы на ней была футболка с надписью WSZYSTKO CHUJ. Другой девушки я никогда раньше не видел (или забыл, что видел?), и она была очень красива: длинные золотистые волосы, приятные черты лица, хорошая фигура. Однако было в этой красоте что-то броское, оберточное – любой парень, вошедший в зал, тотчас бы обратил внимание на нее.

Перед девушками стоял декоративный столик с вензелями, а на нем – пара открытых бутылок пива. Они не заметили моего появления: их внимание было сосредоточено на экране «айпада», что сжимала в руках златовласая.

– Вау, ты была в «Крейзи Дейзи»! – воскликнула Юлия с нотками зависти в голосе.

– Так, так. И подивись, кто был со мной.

– Дамиан?! Не верю, не верю! Это точно он?

– Угу. У его отца есть свой ресторан в центре, ведаешь?

– Но он был такой лузер в школе! Не думала, что его родители богаты.

– Недавно стали. Как поедем до Праги, я тебя сведу.

– Пффф. С ним как раз необязательно. В школе от него всегда смердело.

– Добра, добра, только молвят, что деньги не смердят.

– Ах ты сучка продажная! – вскричала Юлия со смехом в голосе и приложила златовласую большой подушкой с рисунком медведя.

Девушки упали на диван, схватившись в шуточном поединке. Они пыхтели и сопели, перекатывались в стороны, размахивая обнаженными ногами – кроме маек, на обеих были надеты только короткие шорты.

Наблюдать за их игрой было страшно неудобно, а я все не решался выдавать своего появления. Наконец, Юлия меня заметила. Запыхавшаяся, с красным лицом, она спрыгнула с дивана и воскликнула:

– Русек! Ты все-таки вышел.

Повернулась к подруге, которая лежала на спине, раскинув руки – очевидно, она потерпела поражение в схватке:

– Наталья, я же молвила, что выйдет.

Златовласая убрала прядь волос с лица и перекинулась на живот, подставив кулачок под голову.

– Это неожиданно. Сколько минуло? Две годины, так?

Юлия поглядела куда-то над моей головой. Я проследил ее взгляд. У потолка висели часы с маятником «под старину», с надписью под циферблатом на французском. Они с мерным стуком отсчитывали секунды. Показывали девять вечера.

– Три годины, – ответила Юлия, а потом хитро спросила меня: – Не хочешь присесть с нами?

– Конечно, хочу, – сказал я слишком уж расторопно, – Только где мы?

Девушки обменялись взглядами и прыснули от смеха.

– Сколько ты выпил таблеток? – спросила Наталья.

– Все.

Я подошел к ним и присел на краешек дивана. Передо мной стоял большой шкаф с чайными сервизами за стеклом. Рядом на стене висела плазменная панель. По сторонам – картины в рамках. На одной был изображен морской берег, а другая представляла собой умиротворяющую пастораль. Этот общий зал, а также дом в целом, производил ощущение простоты и элегантности – казалось, что рассматриваешь иллюстрации в книге по дизайну. В то же время в окружающей обстановке не было никакой индивидуальности и никаких следов связи с прошлым.

– Как ты живешь после такой дозы?! – вскричала Юлия и стала трясти меня за плечо, – Тебе не надо в госпиталь?! Не надо к доктору? Эй, русек, молви что-то!

– Споко, Юлия. Я справлю.

Наталья встала передо мной, уперев руки в бока, и заглянула в глаза. Я старался смотреть мимо нее. Как же я оказался в такой неудобной ситуации?!

– Совсем ничего не помнишь, так? – спросила девушка.

Она приложилась к бутылке с пивом, упала рядом на диван и провозгласила:

– Тогда поиграем в игру!

– Какую игру?

– Мы ведь тоже ничего не ведаем о тебе. Только, что ты в Москве жил, так?

– Но это супер! Я бы тоже хотела в Москве пожить! – вступила Юлия.

– Эй, на нас чекает Прага, памятаешь?

– Так, так! Только без смердячего Дамиана.

– Как хочешь, – вздохнула Наталья, – Но мы ушли в сторону. Итак, русек, мы поиграем в игру «Две правды и клямство⁸»! Юлия, ты тоже. Карабкайся ближе!

Дочь кузнеца села по другую сторону от меня. Она смела со стола бутылку и сделала несколько больших глотков. Слишком больших. Григорий ведь говорил, что она только школьница.

– Сколько тебе лет? – спросил я.

Юлия прищурилась в ответ.

– Неее мооо-жжж-на о том пыыы-тать, – протянула со скукой в голосе. Затем быстро, – А тебе сколько?

– Давайте играть! – перебила Наталья и плаксиво заколотила кулачками по обивке дивана.

– Я никогда не слышал о такой игре. Не знаю, как играть, – сказал я.

– И я! И я никогда не слыхала! – закивала Юлия.

– Разве непонятно из названия? Молвишь три факта о себе. Две правды. Одно клямство. Андрей, так? Давай ты зачнешь.

– Ладно. Но что рассказывать первым? Клямство или правду?

Наталья с силой хлопнула себя по лбу. Кончики волос взметнулись под силой шумного вздоха разочарования.

– А, я поняла! – вскричала Юлия, – Мы сами должны отгадать. Давай, русек, молви о себе три факта. Но только честно молви!

– Хорошо. Я жил в Москве шесть лет.

– Это мы ведаем. Что-то другое поведай!

– Ну тогда… Мой папа был из Нагоры, а мама из России.

– Может быть, – с интересом сказала Наталья и загнула палец на ладони, – Это раз. Теперь другой факт. Або клямство.

– Несколько дней назад я попал под лавину в горах.

– Ооо-кей. Слабо верю. Но ладно. Три?

– Хммм. Я вегетарианец.

– Добра. Лавина – клямство. Юлия, как мыслишь?

Дочь кузнеца пристально глядела на меня, связав руки узлом на груди. Словно хотела прочитать ответ в моей позе.

– Последнее – клямство, – наконец, произнесла она. – Я с детства не ем мяса и скажу: для вегетарианца вид у тебя довольно кровожадный.

– Юлия, ты угадала.

– Что? То есть, о лавине – правда? – взвилась Наталья, – Но где довод? Не верю!

– Споко, Ната, споко. Я верю. Моя очередь, так?

Юлия сомкнула пальцы обеих ладоней в замок и высоко подняла руки над головой. Ей не терпелось начать.

– Факт номер один! Мой отец – необразованный рольник.

– Разве такое считается? – спросил я, – Это просто твое мнение.

– Считается, считается! – пропыхтела Юлия, – Ты был вчера у меня дома, видел как он со мной! Не розумею, чему ты захотел ему помогать.

– Захотел помогать?

– Ну да, ведь ты для того… – начала было Юлия, но прервалась на полуслове.

– Очень вкусный суп был, хочу поведать! – громогласно заявил Григорий.

– Ты видишь, почему он необразованный рольник? Видишь?! Видишь?!

Юлия аж вскочила с места и повторяла мне эти слова в лицо как нечто очевидное, словно речь шла о цвете солнца.

– Да… эээх! – Григорий хотел было что-то сказать в ответ, но потом махнул ручищей-бревном, – Каролка, где чай-то?

– Несу, несу, – отозвалась тетя, – Кстати, я тут тоже вспомнила одну историю про нас с Марцелем…

И мы просидели за столом у тети до самого обеда, вспоминая безумные и забавные истории из жизни Купав. Я бы и дольше остался, но вдруг спохватился – до Радоницы ведь оставалось всего девять дней. Я пожелал тете, Григорию и его дочери всего хорошего («Не волнуйся. Мы с Марцелем будем в доме Веславы на Радоницу» – уверила Каролина) и отправился в дом престарелых на окраине Бойкова. Меня ждал разговор с дедушкой.

Глава пятая. Вольный Вильно

– Как вы поведали?

– Бон-чик, Ви-тольд, – повторил я как можно более четко.

Работница дома для престарелых сидела передо мной за столом и листала журнал регистраций. Закинув ногу за ногу, она так широко и быстро колыхала подвешенной ступней, что казалось, черная лакированная туфля слетит с ее ноги и прилетит кому-то в лоб.

– А, припомнила, – сказала, наконец, девушка, поднимаясь со стула. – Называем его «Еремит». Он уже давно в нашем доме.

Еремит… Отшельник, значит. Другого я от дедушки и не ждал.

– С 2004 года, если хорошо помню. Ему вроде как еда здесь нравится, – сказал я.

– Вы пришли его забрать? – спросила она. Прищурила взгляд, глядя на меня, – Родственник? Прошу паспорт. Вам должно быть восемнадцать.

Я протянул документ. Хорошо, что взял с собой. Так и думал, что здесь заправляли бюрократы.

– Все в порядке, – ответила сестра, возвращая паспорт, – А в целом, добре, что забираете.

– Это почему?

– Мест нам бракует¹⁸. Как началась эта программа «Из вески в столицу» год тому назад, так много старых людей к нам попало. Молодежь бросала дома в Купавах, в Паленице, а стариков куда? Вот и отдавали в дом престарелых.

– А почему молодые в Бойков их не берут?

– То мне не ведомо. Наверно, мешкання¹⁹ невеликие. Не хотят в одной комнате тесниться. Пойдемте, отыщем вашего еремита.

Сестра провела меня через общую зону дома престарелых. На диване трое старичков безмятежно смотрели какой-то старый фильм (кажется, на польском) на ЖК-телевизоре. Стены были раскрашены в унылый зеленый цвет, но в комнате было достаточно солнца. Вид за окнами скрывали плотные шторы. Люди здесь, наверно, редко смотрят наружу. Мы подошли ко входу в комнату в самом конце коридора. Девушка остановилась перед дверью в раздумии.

– Он у вас очень… дивный, – подбирая слова, сказала, – Писатель наверное, так? Как мы ни заходим, он все пишет и пишет. Говорят, что когда его привезли сюда, то он сразу попросил ручку и листок бумаги. Потом еще листок, и еще.

Описания донельзя походили на то, как дедушка вел себя в доме Веси в год перед уходом. В этом смысле ничего не поменялось. Но что же он все-таки пишет?

– Но листы – ничего, – продолжала сестра, – Вот недавно он поведал, что хочет виниловый проигрыватель, чтобы каждый день слушать на нем «Хорошо темперированный клавесин» или что-то такое. Молвит, это поможет ему писать. Молвит, что иначе может «случайно» упасть из окна. Какое нахальство, а?! Теперь нам приходится звать медбратьев каждый раз, как он выходит в общую зону.

– М-да, узнаю дедушку, – только и нашел, что сказать, я.

– Так мы ему уже купили стол, чтобы он писать мог! Вынудил нас – молвил, что иначе объявит голодовку.

И почему в моем лице она нашла собеседника, которому можно поплакаться в жилетку?

– А кем именно вы ему приходитесь? – спросила она.

– Внуком.

– О, сочувствую. Ведаете, о чем я…

Тут она обратила на меня сомневающийся взгляд: точно ли я понимаю? Я ответил сдержанной улыбкой.

После этой прелюдии она открыла дверь в палату, и мы прошли внутрь. Дедушка сидел на кровати у подоконника. Перед ним стоял коротенький икеевский столик, на котором громоздились кипы исписанных страниц и стопками лежали книги. На носу у Витольда сидели очки, и он сосредоточенно читал рукопись. Наше появление его нисколько не побеспокоило. Словно мы были мухами, что случайно залетели внутрь.

– Пан Бончек! – вскричала сестра, подходя к дедушке, – К вам внук пришел! Пан Бончек! Визитер! Да оторвитесь уж от своих папиров!

Дедушка никак не реагировал на нее. Я смотрел на него в нерешительности. Вспомнит ли он меня, если я с ним заговорю? Столько времени прошло, да и общались мы с ним мало. Я почти не знал деда.

– А, Малгожата, – хрипло произнес Витольд. Снял очки и поглядел на нас прищуром старых уставших глаз, – Чего тебе? Опять сиськами пришла трясти?

Малгожата закатила глаза и стремительно направилась к выходу. Я успел поймать ее трагический взгляд: «Ну, что я вам молвила?» – говорил он. Когда за ней громко хлопнула дверь, я подошел к дедушке и присел рядом на кровать. Я не был уверен, на каком языке начать разговор и решил поприветствовать деда на обоих.

– Привет. Витай. Дедушка, узнаешь меня?

– Конечно, узнаю, пес ты паршивый! Андрей тебе имя! – громко и быстро вскричал он. Я вздрогнул от неожиданности. От стиля его общения я, конечно, отвык. – Чего тебе?

Да уж, с ним нужно было сразу переходить к делу. Но только я начал про наказ бабушки, как дедушка перебил:

– О том уж знаю от Матея. На Радоницу приеду, не волнуйся.

И все? Так просто? Внутренне я возликовал. Но это было только начало.

– Я пришел тебя забрать. Будешь жить в хостеле несколько дней…

– Не поеду, – отрезал он. Взгляд его вернулся к строкам рукописи.

– Дедушка, так будет лучше.

– Это почему?

Я поведал деду о словах Малгожаты. В ответ Витольд взревел:

– Так и знал! Ватага брошенных суками щенят!

И как бабушка жила с ним все это время? Витольд посмотрел на меня – глаза аж пылали от гнева – и презрительно выплюнул:

– Это вы, молодые, виноваты! Власти творят, что хотят, а вы бездействуете! Просрали свою вольность!

Если он так реагировал не невинную формальность, то что будет, если я скажу ему про вырубку леса и программу переселения? Нет, лучше не говорить. А то пойдет в одиночку против Sun & Son, а на Радоницу он нам нужен целым и невредимым. Мне вдруг представилось, как дед, выплевывая проклятья, рулит в кабине огромного грузовика, набитого доверху свежим навозом. Я не выдержал и рассмеялся.

– Чего «га-га-га»?! – передразнил он, – Все равно никуда не поеду.

– Так тебе нравится здесь?

– Нравится, не нравится… Пишу я.

– Тогда расскажи о своей рукописи.

– Рукопись! – почти оскорбленно выдал дедушка, – Да у меня сотни рукописей! И все они мне нужны. Без них никуда.

Он показал рукой на уложенные ровными стопками на подоконнике листы, сшитые в небольшие брошюры. Я подошел к ним и стал перебирать. Книжки были сшиты вручную, видимо самим дедом, и у каждой присутствовал титульный лист с названием, вписанным от руки. «Ветер в Понарах», «Антокольские ночи», «Дядя Фади», «Штаны полковника», «Сказание о Жагарах» – гласили названия. За каждым титульником скрывалась своя история, десятки написанных от руки страниц.

– И это не все, – сказал дед, – В шкафах столько же.

– У меня идея. Мы с мамой и братом на машине приехали. Что если приедем в другой день и все это заберем, а?

– Бородатая свинья!

Видимо, это означало «нет». Дед погрузился в раздумья. В конце концов проворчал:

– Еда здесь хуже стала. Может и поедем…

– Ура! – обрадовался я.

– Но возьмем одну рукопись! – прогремел он, – Ту, что Матею полюбилась.

– У Матея есть любимая рукопись?

– Ясно, что есть, лысый ты скунс! И ты ее тоже прочитаешь! А не прочитаешь – не поеду!

– Но у нас нет времени на это!

Однако дедушка был неумолим. Я понял, что его не переубедить: в ответ на мольбы он лишь вернулся к своему тексту. Губы его беззвучно шевелились, перечитывая написанное. В конце концов я сдался, и тогда дедушка дал мне свой текст.

***

Отступление третье

Вольный Вильно

«Над осенним Вильно плакал дождь. Хмурые облака ленивыми улитками стелились над городом. Внизу, по изломам уличной мостовой студенты, прикрывая головы от капель, торопились на занятия.

Некоторые из них – это наверняка были первокурсники из деревень – невольно останавливались при виде старинного здания alma mater. Архитектура его действительно была необычна. За высокой колокольней скрывались старинные многовековые здания с барочными фасадами. Они манили новичков, а затем бросали в огромный лабиринт дворов, в которых ту колокольню было не найти. Один двор, потом другой – выхода нет. Проходя через арки, будто попадал в иной мир. Даже студенты старших курсов порой не знали как попасть в место, которое так манило из распахнутых окон аудитории.

Впрочем, большинство учеников, что проходили в тот день через двор Скарги – именно так называлась площадь, на которой стояла колокольня – были заняты другими делами. Группа взъерошенной молодежи о чем-то спорила, одиночки были погружены в раздумья, а на всех глядели свысока громилы в форменных фуражках, с лентами через плечо, у которых на лице был написан фанатичный патриотизм. В толпе выделялась одна сгорбленная фигура.

Вид у студента был растрепанный и неухоженный, словно у голодной дворняги. У каждого, кто на него посмотрел, молодой человек вызвал бы чувство неловкой жалости («Ну уж таким я точно не стану»). Свалявшиеся волосы были незнакомы с расческой, а по худым бледным ладоням расползались красные волдыри – следы от ожогов. Под мышкой он держал черную кожаную сумку, в которой хранил немногочисленные книги и тетради. Студента звали Карол Лос, и в момент, когда мы его застали, он шел на обед в столовую.

Для обеда, впрочем, было еще рано – даже не наступил полдень. Однако «mensa» университета была больше чем столовой – скорее дискуссионным клубом. В дыму дешевых папирос здесь обсуждали что угодно. В основном поэзию и политику, хотя одно не могло быть дальше от другого. Карол заплатил несколько золотых (а скорее, неловко бросил) за порцию водянистого супа и каменных котлет и присел за столик в самом углу. Тем временем в центре, за сдвинутыми столами, разгорался жаркий спор. Вильно, как и большую часть Европы того времени (за исключением, ясно, большевистской России) раздирал вопрос: национализм или социализм? Конечно, вариантов было больше, и Карол против воли расслышал их все.

– Ягайло или Витовт? Скажи мне, Ягайло или Витовт? Вот в чем вопрос! – кричал Микутович, выходец из литовской шляхты. Не то чтобы в Вильно это уже много значило.

– Знаешь, нам всем надо вернуться во времена Желиговского и пересмотреть идею Средней Литвы. Ты сам видишь, что Вильно совсем-совсем не Польша. Знаешь, как часто я слышу польский, когда иду по улице? Вот как часто, – показывал на пальцах Мейер. Его бабка происходила из семьи немецких купцов.

За другим столом сокрушался Семашко, сын машиниста:

– Слыхал? У русских уже вторая пятилетка заканчивается! Надо было пустить большевиков!

– Ты в своем уме? Хочешь, чтоб к нам пришел еще один Муравьев? – парировал Бобкис. Его отец был офицером в отставке. – Нет, нам надо всех погнать! Гнать литовцев, евреев, и этих… черных. Всех вон!

Вклинивались другие голоса, националистского толка.

– Кстати, о евреях. Вот все время этот еврейский вопрос.

– Как раз о евреях я бы не беспокоился. Они разбираются в жизни куда лучше нас с тобой. Живут в любых условиях. Ты квартал их видел? «Черный город», хе-хе. Настоящие трущобы! Со времен Вазы ничего не поменялось.

– Трущобы, говоришь? Это ты комнату, что я снимаю, не видел!

– …Нет, нет, мы не можем дать белорусам свою республику. Они народ слабовольный, ими легко манипулировать. Эдак можно их просто Москве на съедение отдать!

И так далее, и тому подобное. Карол слышал эти аргументы в той или иной форме каждый день. Наверняка подобные споры между «взрослыми» социалистами, эндеками и краевцами также разгорались в «Белом Штрале». С перерывами на кофе, разумеется. Посаженный Пилсудским режим полковников слишком укоренился, чтобы его можно было просто так скинуть. Санация и затягивание поясов разочаровали многих, но люди по инерции поддерживали беззубый Сейм. Социалисты были слишком разобщены, чтобы представлять собой силу, а националисты (или, как их называли по-другому – «эндеки») никогда не решились бы воплотить в жизнь свои планы. Все споры – что на высоком политическом уровне, что в университетской столовой – оставались на уровне импотентной демагогии. Они лишь давали иллюзию развития ситуации, скрывая факт тотального бездействия.

Карол, возможно, понимал это лучше остальных. Как и большинство современников, он ощущал разлад с окружающей действительностью, однако не видел выхода в партиях. Кроме одной: из всех (квази) политических групп, ему больше всего импонировали «Жагары». Авангардные поэты читали стихотворения, наполненные образами разрушения и хаоса, а в их строках сквозило предчувствие близкого конца. Карол жалел, что родился литературным бездарем: никто, кроме поэтов, не мог выразить лучше его душевное состояние. Его снедало специфическое чувство fin de siecle – грядущей катастрофы, что ответит на все вопросы и прекратит мучительное волнение.

«С танцами, цветущей сиренью, черемухой, венками в реке

            город валился в ничто, не зная о том» – вспоминал он строчку. Его внутренний монолог прервал бойкий голос.

– Котлеты, щадите, оставьте мне целые зубы!

А впрочем, не надо!

Я выпью компот, называемый супом!

Автор песенки, раскрасневший и запыхавшийся, упал на стул рядом с Каролом. Внешне он был полной противоположностью Лоса. Широкоплечий, подтянутый, с копной ослепительных русых волос, что стояли задиристым вихром, этот студент излучал во взгляде да и во всей своей фигуре такое доброе, позитивное спокойствие, что любое напряжение мгновенно улетучивалось, стоило ему появиться.

– Юзек?! – Карол был неподдельно удивлен, – Что ты здесь делаешь?

– Гегей, Каро! Я так, мимо проходил. Знал, что ты тут!

О Юзеке Мейштовиче следует рассказать отдельно. Более непохожих людей, чем он и Карол, представить невозможно. Юзек происходил из зажиточной семьи, его мать была служащей в банке; Карол приехал в Вильно из провинции. Безупречно одетый, всегда в достатке, Юзек появлялся на публике в приподнятом настроении. Университет он бросил в первый же год и стал заниматься собственным делом: издавал журнал, в котором высмеивал повсеместный катастрофизм и печатал авторов, что разделяли его взгляды. Карол, однако, считал все это фасадом, за которым скрывался тот же страх перед неизбежным. Как иначе было понимать тот факт, что Юзек за последние два месяца сменил три квартиры? От кого, а вернее, чего он убегал? Тем не менее, Юзек был единственным его настоящим другом в городе.

– Помнишь, как ты нахваливал чечевичный суп у меня? – весело толкнул друга под бок Юзек. – Не хочешь пойти отведать?

Карол помнил. Однажды Юзек повел его в гости к своей матери, в еврейский квартал. Они протолкались вдоль Жидовской, откуда с тротуаров продавали мебель, ношеную обувь и все на свете, и нырнули в дверь под распахнутыми лепестками оконных ставень. Бойкая старушка с черными волосами без единой проседи пригласила его к столу за миску с похлебкой. Только Карол взял одну ложку, как у него во рту словно взорвалась бомба. Вкус было трудно описать, и «отвратительный» было одним из самых пристойных определений. Поистине героическим усилием Карол преодолел себя и закончил целую порцию. Волосы его встали дыбом от ужаса, когда старушка принялась черпать половником добавку. Он сослался на неотложные дела и чудом выскользнул из-за стола. Дом гостеприимной старушки он покидал на трясущихся ногах, непрестанно благодаря – даже в состоянии, близком к обмороку, он не хотел выглядеть невежливым.

– Ты знаешь, – дрожащим голосом ответил Карол. – У меня сегодня много занятий…

– Понимаю. Но вообще у меня к тебе дело.

– Какое?

Вместо ответа Юзек запустил руку в карман пиджака и вытащил резную деревянную фигурку лошадки. Передал Каролу.

– Из дуба, из настоящего дуба! – воскликнул тот, тщательно рассматривая коника. – Где ты нашел такого?

– Секрет, – хитро улыбнулся Юзек, – А хочешь знать – пошли со мной! Занятия и так пустая трата времени. Ты ведь знаешь литовский?

– Каплю совсем… А ты по что спрашиваешь?

Юзек молча встал из-за стола и махнул рукой: мол, давай за мной. Интерес к фигурке был слишком велик: Карол оставил нетронутыми котлеты и суп, и вместе с Юзеком вышел под серое небо Вильно.

Перед железной дверью, ведущей на улицу с университетского двора, Карол встал как вкопанный.

– Куррче, закрыто, – пробормотал он и развернулся обратно. – Пойдем через главный выход.

Юзек потянул ручку на себя: дверь со скрипом отворилась.

– О, благодарю, – поспешно сказал Карол и юркнул в проем.

Пошли вдоль Бакшта. Юзек заговорил:

– Я и забыл, что ты метал не любишь. Не расскажешь, наконец, почему?

– Долгая история, – Карол передернул плечи.

– Как же так? Металл ведь – это прогресс.

– Отнюдь, отнюдь.

– А электричеством пользуешься? У хозяйки твоей есть, поди.

Карол взглянул на друга как на умалишенного.

– Есть-то есть, но я запаливаю свечи. А хозяйку попросил все железные украшения и статуэтки убрать подальше.

– Экий ты! – усмехнулся Юзек. – А вот я думаю, что в будущем все будет из металла. Даже люди, ха-ха!

– Тогда уж пусть жагаровцы окажутся правы, и мир этот сгинет в огне.

– Жагаровцы? – Юзек нахмурился, – Это потерянные люди, в которых ничего, кроме злой иронии, не осталось. Весь мир катится к чертам, а они упиваются своим отчаянием. Да еще других в нем топят.

– Это говорит человек, который желает прогресса метала.

– Каро, я серьезно, – нахмурился Юзек, – Если мы не будем действовать, всех ждет гибель.

– Я не хочу ни в какие партии. Сам видел – они шуты. Каждый тянет в свою сторону. А один человек все равно ничего не изменит.

– Напрасно. Вот скажи – ты любишь Вильно?

Ясно, Карол любил. Любил подолгу сидеть на скамейке возле Вилии, наблюдая за спокойным течением реки и гребцами на байдарках. Любил бродить по оживленному центру, где-нибудь по Бенедектинской. Любил теряться в районе Антоколя, где его чаровала дикая местная природа. Находясь в Вильно, Карол чувствовал то же единение с натурой, как и во время прогулки по лесу. Город был для него чудом – спрятанным в непролазных рощах сокровищем, как описывал его когда-то Мицкевич. Поддавшись импульсу, Карол стал декламировать те самые строки:

– Однажды Гедимин охотился в Понарах,

На шкуру он прилег в тени деревьев старых

И песней тешился искусного Лиздейки,

Пока не задремал под говорок Вилейки;

Железный волк ему явился в сновиденье,

И понял Гедимин ночное откровенье:

Он Вильно основал, и, словно волк огромный

В кругу других зверей, встал город в чаще темной.

– Вот уж интересно, – усмехнулся Юзек, – Будто перед учителем рассказываешь. Кстати, почему волк был железный?

– А? – Карол будто не расслышал.

– «Железный волк явился в сновиденье». Почему королю народа, который жил в лесах, явился зверь из металла?

– Возможно, это был волк в латах.

– Хм, в латах бы он особо не развернулся, – сказал Юзек, мысленно представляя себе подобную картину. – Кстати, мы уже пришли.

За деревьями недалеко высился Барбакан, но Юзек остановился перед неприметной аркой – а почти любая арка Вильно это портал в другой мир – и пригласил Карола внутрь. Двор выглядел вовсе непримечательно и был пуст. Юзек показал на сбитые каменные ступени, что вели в темноту подвала.

– Нам сюда, – сообщил с загадочной улыбкой.

Друзья спустились в каменный грот. По-другому было и не назвать: свет попадал внутрь только из стиснутых окошек, а стены были сложены из грубо обтесанных камней. Низкие косые проходы освещало пламя свечей. Пивница тянулась в обе стороны, скрытые нерассеянной тьмой. Когда его глаза привыкли к слабому освещению, Карол обнаружил себя в окружении сотен резных фигурок.

– Впечатляет, да? – Юзек довольно глядел на потерявшегося Карола, – Ты не стесняйся, гляди что хочешь. Можешь и потрогать.

– Как… Как ты нашел это место?

– А как в Вильно можно что-то найти? Это оно нашло меня.

Юзек подошел к одной из настенных полок и подозвал к ней друга. На полке рядами стояли небольшие фигурки. Одна изображала босоногого фермера, сеявшего семена. Рядом стоял худой мужчина в длинном платье. На руках он держал ребенка, а тот, в свою очередь, сжимал в ручках плетеную корзинку, полную фруктов. В углу женщина с растрепанными волосами и выражением решимости на лице шла против ветра. Карол сразу приметил гипертрофированные образы: большие головы, огромные глаза, уши и носы. Ни одна из фигурок не была разукрашена – само дерево. «И хорошо» подумал Карол «Краска бы только отвлекала».

Они прошли вглубь каменной пещеры. Карол следовал за Юзеком, жадно рассматривая полки. Была здесь и привычная утварь: ложки, вилки и миски. В дрожащем свете пламени рисовались причудливые маски, изображавшие ни то зверей, ни то божеств. Карол повернул голову и взрогнул от страха: в упор на него глядела огромная лошадиная голова с выпученными глазами и разинутым ртом. У стенной ниши стояли музыкальные инструменты: они напоминали русские гусли, но с боков были украшены вьюнками.

– Знаешь, что написано?

Юзек кивнул на литографию мужчин, которые столпились вокруг козы и все одновременно тянули за вымя. Карол пригляделся к надписи по-литовски.

– «Может, это козел?» – перевел он.

– Ха-ха! Неплохо!

– Юзек, это прекрасное место, без сомнения. Но для чего мы здесь?

Его друг взял с полки одну из ксилографий, поднес ее близко к свече. Пламя ярко осветило отпечатанную на дереве картину: группа людей вокруг большого костра.

– Ты уже понял, кто автор, так? – спросил Юзек. – И почему это все спрятано в подземелье?

Карол кивнул.

– Узнай полковники об этом, быстро бы отправили по ту сторону границы, – усмехнулся Юзек. – Это место – музей. А музей – это подушка памяти для каждого народа, который теряет равновесие. Если люди забыли нечто очень важное, что их объединяет – слова, символы, своих героев – они могут всегда прийти в музей и вспомнить.

– То есть, это музей для литовцев.

– Именно. Интересный народ, скажу тебе. Я уже несколько месяцев изучаю их культуру и знаешь, что обнаружил? В течение всей истории, вплоть до современности, литовцы оставались язычниками. Конечно, Ягайло крестил Литву, но это был политический ход, не более. У языческого народа нет и никогда не будет единой авторитарной фигуры. Да и зачем им правитель? Лес и природа – их правитель.

– Почекай. Ты случайно не…

– О нет, нет, – с усмешкой предупредил его слова Юзек, – Литовского во мне ничего нет, если ты об этом. С такой-то фамилией… Как раз для этого ты мне и нужен. Точнее, твой литовский.

– Но я знаю лишь несколько предложений. Что у тебя на уме?

– Я хочу рассказать людям о литовской культуре. Вот скажи: из-за чего мы спорим – поляки, литовцы, евреи, караимы? Из-за руин замка? Из-за еврейского квартала? Из-за нищих поветов, где земля настолько бесплодна, что растут одни сорняки? Это смешно. Нет, спор идет не из-за территории. Мы спорим, потому что каждый говорит на своем языке. Евреи – на русском, поляки и литовцы – на своих.

– Значит, твоя статья поможет читателям больше узнать о литовцах.

– Так есть. Чем больше мы знаем о других, тем меньше их боимся. Пойдем, поговорим с хозяином этого места. То есть, ты поговоришь.

Они прошли в самый дальний угол каменного грота, где на деревянном табурете сидел низкий старичок. В свете огня он аккуратно и неторопливо работал резцом над поделкой из дерева. Коренастая фигура мастера словно врастала в пол: казалось, что хозяин был с этим местом единым целым.

– Labas rytas, dievdirbys, – приветствовал Карол. – Mano vardas Karol.

Старик отвлекся от работы, медленно поднял глаза, и с вежливой улыбкой на лице поздоровался в ответ. «Курче, а что ему дальше говорить-то?» лихорадочно думал Карол, «Грамматики не знаю – сейчас как наговорю глупостей».

– Спроси его имя. Спроси, давно ли в Вильно, – зашептал Юзек.

Карол попытался связать вместе несколько слов, но, судя по удивленному выражению лица мастера, результат вышел крайне неудовлетворительным. Сконфуженный, Карол ретировался к стене и поднял руки.

– Эй, ты говорил, что знаешь литовский! – в досаде закричал Юзек.

– Я сказал, что знаю пару фраз!

– Я думал, это фигура речи такая. А ты действительно знаешь только пару фраз, – разочарованно протянул Юзек.

– Знаешь что? Мог бы в университете заглянуть в библиотеку и взять словарь на такой случай!

Кто знает, чем закончился спор друзей, если бы их не прервал голос хозяина.

– Ни к чему словарь. По-польски я говорю и понимаю. По-русски я говорю и понимаю. А имя мое Витаутас.

– Вы говорите по-польски и по-русски? – Юзек пребывал в крайнем замешательстве.

– Он только что сказал, что говорит, – всплеснул руками Карол. – Как ты сам этого не знал?

– Признаться, я никогда с ним не заговаривал. Только кивал в знак приветствия, – прошептал на ухо другу Юзек.

– Что присмотрели? – спросил старик. Он оценивающе оглядел пару друзей. Брови его постепенно сужались к переносице.

– Присмотрели? – спросил Юзек, – Но разве здесь все продается? Это же музей!

– Конечно, продается, – нахмурился Витаутас. Во взгляде открыто сквозило подозрение, – А вы для чего пришли?

«Плохи дела. Вдруг подумает, что мы от полиции» – мыслил Карол. Ему очень не хотелось покидать эту уютную пещеру, и его следующие слова немного разрядили обстановку.

– Все в порядке, я покупаю, – Тут же обратился к Юзеку, – Кажется, ты мне был должен за обед в «Виктории»…

– Это было год назад! С тех пор ты всегда обедал за мой счет, – невозмутимо ответил Юзек. Прищурился, считая в уме, – В точности двенадцать раз. Да и тот обед не считается – я не мог вынести стихов жагаровцев и ушел, забыв расплатиться!

Карол удрученно вздохнул и оттащил друга в темный коридор, где Витаутас не мог их услышать.

– Что ты делаешь?! Видишь – он нам не доверяет, – напряженно зашептал Карол, – Если мы купим что-нибудь, то можем его разговорить. И не надо про музей больше.

– Возможно… Но почему я всегда тебе занимаю? – ворчливо спросил Юзек.

– Потому что я потратил последние деньги в этом месяце на котлеты и суп. Которые, между прочим, я не успел съесть из-за тебя!

– Это, может, и хорошо. Хоть изжога не хватит.

– Да речь не о том! Просто купи здесь какую-нибудь безделушку. Необязательно даже для меня.

– Хорошо, так и быть, – вздохнул Юзек и полез в карман за кошельком. На мгновение замер и вынес вперед указательный палец, – Но я все помню. Я все считаю. Двенадцать обедов плюс сейчас… Это будет…

Пока Юзек пересчитывал в уме долг Карола, тот уже осматривал полки в поисках подходящего сувенира. Хоть он и сказал «какая-нибудь безделушка», к процессу выбора он подошел серьезно. Ему хотелось украсить свою холодную и мрачную обитель – квартиру, что он снимал в дряхлом, наполовину развалившемся доме – красивой резной работой из дерева.

Окрыленный этой мыслью, он отправился бродить по косым затемненным проходам. Наконец-то! Запах свежего дерева пробудил у Карола давнее воспоминание о доме. Ясно как день, перед ним предстал отец, стоящий по колено в воде. Огромными ручищами он садил мальчика в лодку, которую выточил сам. Мальчик прикасался к дереву, обработанному человеческой рукой – оно было теплым и приятным. Отец садился рядом, брал в руки весло, отталкивался им от берега, и они плыли вниз по течению. Солнце уже заходило, река дышала холодом, а со всех сторон зудели комары. Карол лежал на спине на дне лодки. Течение тихонько покачивало ее, будто мать – ясли. Порою мальчик проваливался в сон, но его будили удары весла по воде. Запах, форма, узоры на срезах – вот что для него было «настоящим», живым, и в течение следующих лет он привык ассоциировать дерево с домом. Пивница Витаутаса напоминала о руках отца, о той самой лодке, о стенах в прихожей и дубовой скамье возле печи, на которой он так любил греться зимой.

Но что это вдруг мелькнуло на одной из полок? Неужели? Карол присмотрелся. Позади гротескных изображений зверей, почти вплотную к стене, стояла фигурка волка. Зверь лежал, обернувшись хвостом, а вместо глаз на морде сверкали вкрапления из янтаря. Он словно пристально наблюдал за Каролом. Но испугало его совсем другое. Чтобы развеять сомнения, Карол потянулся дрожащей рукой к фигурке. Едва его пальцы коснулись поверхности, сердце схватил лед: волк был неприятно холодным, а бока неествественно гладкими. Фигурка была сделана из металла. «Но откуда? Откуда здесь металл?» – дрожа, задавался вопросом Карол, – «И почему волк?». В приступе паники он схватил фигурку и быстрым шагом вернулся к Витаутасу. Юзек уже что-то обсуждал с мастером. Разбитым, ломаным голосом, Карол вскричал, указывая пальцем на волка:

– Откуда это здесь?! Скажите, откуда?! Я думал… Почему волк?

И тут же бросил фигурку на стол напротив Витаутаса, словно она обжигала ему руки. Если бы Юзек в этот момент мог заглянуть внутрь душевного мира Карола, то воочию наблюдал крушение целой вселенной. Друг его бессильно опустился на пол, глаза – пустые темные впадины.

– Вы хотите сказать, что этой фигурке здесь не место, правда? – спросил Витаутас, глядя на Карола.

– Конечно! Как можно… – Карол захлебывался, не в силах подобрать слова.

– Каро, спокойно. Ты меня пугаешь, – Юзек совсем не знал как ему поступить в такой ситуации и лишь неуверенно похлопал друга по плечу.

– Я согласен с вами, – продолжал мастер. – Однако у этой фигурки интересная и необычная история.

– Какая такая история? – спросил Карол с возмущением, словно никакая история не могла оправдать нахождение волка в таком святом месте.

– Фигурку отлил мой дедушка Ажуолас, – после этих слов Витаутас погрузился в раздумья. Наконец, сказал, – Вы хотите выслушать мой рассказ?

– Да, пожалуйста. Я хочу вас послушать.

– Мой дед переехал в Вильнюс из деревни, – начал Витаутас, – Он хотел стать кузнецом, и это было возможно только в большом городе. То было время Вешателя, как вы говорите: посюду открывались тюрьмы и казармы, а люди боялись сказать лишнее слово. Дед мой смог пережить это время. Он был огромным великаном, чье лицо всегда было скрыто толстым покровом сажи. Когда я был совсем маленьким, видел, как пугались его другие дети и с криками бросались прочь. Соседи тоже его побаивались – все-таки не каждый умел укрощать метал, даже в Вильнюсе.

Однажды я спросил дедушку, почему он стал кузнецом. Как вы сами заметили, литовское искусство больше известно резьбой по дереву. И тогда он рассказал мне историю о Зворуне. Деревня, в которой он жил, была на берегу моря, со стороны окруженная большим лесом. Когда моему деду, тогда еще мальчишке, исполнилось шестнадцать, он ушел жить в лесную чащу. Этого требовала родовая традиция – мальчики должны были провести несколько месяцев в одиночестве в диких условиях. Дедушка собрал небольшой шалаш на холме, находил для еды ягоды и грибы, спал и смотрел по ночам в небо. Дикие звери не трогали его: кабаны и лоси не обращали внимания на человека, а медведи и волки обходили стороной.

Глава шестая. Козни Sun & Son

«Добро пожаловать в Бойков!

Или «Витамы!», как говорят местные. Чтобы сойти за своего в столице Нагоры, достаточно знать лишь несколько слов. Но даже если вы их забыли, не волнуйтесь – большинство местных прекрасно говорит на русском.

Нагора по праву считается скрытой жемчужиной Восточной Европы. Горные хребты Карпатских гор обрамляют живописный край со всех сторон. Водные потоки образуют озера, на склонах расстилаются зеленые луга, неотличимые от альпийских, а у подножий растут хвойные и буковые леса. Дикая природа и чистый воздух – хотя бы за этим стоит приезжать в отпуск в Нагору.

Люди жили в Нагоре испокон веков. Поляки, бойки, лемки, русские, сербы, а также другие народы нашли здесь прибежище в течение веков. Оседая на земле, они строили дома и возделывали поля. Эти люди жили своим ремеслом: плотничество, скотоводство, лошади. До времен коммунизма край был закрыт от контактов с остальным миром, если не считать нескольких нашествий и пары завоеваний. Культура и кухня Нагоры долгое время оставались тайной за семью замками. Но все это изменилось после краха коммунизма.

Компания Sun & Son, в те годы мало кому известная инвесторская компания с базой в Мюнхене, пришла в Нагору с одной лишь целью – чтобы край открылся для торговли и процветал. В те годы люди жили в крайней бедности и нищете. Бойков в начале 90-х представал серым и неприветливым местом, его улицы были безлюдны. Жителям не хватало еды, не хватало ресурсов – скрытая жемчужина Европы стремительно теряла блеск. Однако вложения Sun & Son вернули Нагору к жизни. Жемчужина вновь заблистала тысячами оттенков.

Были построены магазины и огромный торговый центр. Началась торговля с другими странами Европы – Германией, Францией и Польшей. Знаменитые сыры Нагоры – осцыпки – теперь ценятся гурманами на всем континенте. За деревянными поделками ручной работы приезжают любители древесного искусства с целого мира. И самое главное – столица Бойков из ветхого города-призрака стала ярким, оживленным местом (некоторые даже сравнивают ее с Прагой). К вашим услугам ночные клубы, бары в старом стиле и зажигательные танцполы дискотек. Сфера услуг способна удовлетворить даже самые безумные запросы!

Первый раз в столице Нагоры? Первым делом непременно посетите «Смока». Этот огромный торговый центр – одно из первых строений, возведенных на деньги Sun & Son в 2005 году. Площадь украшает архитектурная композиция по мотивам сказки о трех братьях – главного мифа Нагоры. Дракон, с которым сражались братья в сказке, предстанет перед вами во всем своем грозном величии. Обязательно сделайте с ним селфи! Кроме того, «Смок» – это настоящий рай для потребителей. Отдельную секцию супермаркета занимают осцыпки на любой вкус и цвет. Не забудьте купить для них клюквенный соус! Также непременно загляните в сувенирную лавку: из Бойкова нельзя уезжать без резных поделок местных и литографий народного парка.

Желаем вам приятного дня в Бойкове!»

Так гласил текст в брошюрке для русскоговорящих туристов в информационном центре. Бойков изменился – не те слова. Бойков было не узнать. Я редко бывал в столице до своего отъезда, и как раз по причинам, описанным в тексте. Это был город-призрак, где никто не хотел жить. В эпоху Советского блока партия квартал за кварталом возводила в столице соты однотипного серого жилья. Мало кто переезжал. Партия рассчитывала на переселенцев из других частей республики. Но их было мало. Среди них были родители Дарьи. По идее, переселенцев ждали работы в школах, в магазинах и на новых заводах. Но работы почти не было. Коммунистическая экономика не работала в Нагоре, и новая столица запустела.

Запустел и район «Малинка», в котором жила Дарья. Я чувствовал тоскливую безысходность, всякий раз проходя мимо длинных массивов невысоких панельных домов. Их строили на протяжении 80-х годов под девизом «Рабочие руки за жилье». Район должен был стать настоящим раем для молодых семей. Но когда я шел по дорожке из растрескавшихся плит мимо остовов молчаливых фабрик, то слышал лишь вой ветра. Особенно жутко было ходить через большой парк с редкими деревьями. Панельные дома окружали тебя серыми громадами, смотрели безмолвными прямоугольниками окон. Кажется, при каждой нашей встрече Дарья упоминала про отъезд. Про побег. Она всегда хотела убежать вместе.

Однако сейчас «Малинку» было не узнать. Если бы не знал точно дороги, то подумал, что заблудился. Пропали панельные дома. Исчезли фабрики. Вместо расколотых плит на земле лежала аккуратная плитка. Вдоль дорог ровными рядами стояли двухэтажные дома, которые я раньше видел только в кино или на картинках. Блестящие панели из стекла сотами ложились на здания со стороны улицы, обрамляя минималистичный остов. Но больше впечатляли задние дворы – заглянув со стороны, я увидел обширные теннисные корты, узкие тропинки между ухоженными лужайками и парковки для машин. О советском прошлом района не напоминало совсем ничего. Старая «Малинка» словно провалилась сквозь землю, а на ее месте вдруг появилось элитное жилье точь-в-точь из рекламных журналов.

Впрочем, народу на улицах было немного. Я заметил впереди себя молодую женщину, катившую коляску. Подошел, спросил по-нагорски: «Здравствуйте. Вы знаете Дарью Влученга?». Она лишь развела руками, во взгляде читалось непонимание, словно я говорил на неизвестном ей языке. Я останавливал других незнакомцев – все без толку. Задумчивость во взгляде всегда завершалась медленными покачиваниями головы. Они ничего не говорили, только кивали. В конце концов, в беседе с курносым пареньком, я стал беспорядочно выкривать все фразы на иностранных языках, которые знал. После вопля на немецком лицо моего собеседника посветлело, и он радостно спросил: «Шпрехен зи Дойч?». «Найн, найн» обескураженно выдохнул я. Что здесь происходило? «Малинка» превратилась в Баден-Баден для европейцев?

Единственная зацепка, что у меня была – визитка, оставленная Дарьей. Я потянулся к заднему карману, как вдруг ладонь и руку в области плеча словно сжало тисками. Я не успел понять, что происходит, как сильная хватка вывернула мою ладонь тыльной стороной вверх, заставив согнуться и присесть на колени. Крепкие руки потащили туловище куда-то вбок, одновременно с этим довольно чувствительно надавив на локтевой сустав. Я издал короткое «ой», а потом опустился грудью на землю, лицом к шершавой брусчатке. В финальном аккорде моего унизительного подчинения некто прочно уселся на меня сверху.

– Отпусти! – беспомощно стуча свободной ладонью по брусчатке, взмолился я.

«Как ты жалок. Даже побитая собачонка воет более грозно. Потерял хватку, Андрей»

Слова подействовали. Ладонь освободилась, а в поле зрения передо мной появилась пара крепких черных берцов. Так же резко как прижали меня к земле, крепкие руки потянули вверх, и тогда я уже смог как следует разглядеть нападавшего.

Одет он был странно для этого места. В кондо точно не жил, а будто спустился с гор. Причем, из афганских. Колючие глаза смотрели поверх обмотанной вокруг шеи арафатки. На плечи была накинута серая плотная куртка с нашивкой на груди. Я прочитал на бляшке: Sun & Son Security. Он поднял правую руку, из-под нее вынырнул ствол АК-47. Сердце ощутимо подпрыгнуло в груди. Но мужчина лишь накинул ремень оружия через плечо, опустив ствол вниз. Дал команду своим напарникам, которые все это время стояли позади меня. Языка я не понял: это точно был не русский и не нагорский. Меня легко, но настойчиво толкнули в спину.

Мы пошли по брусчатке вслед за человеком с АК. Видимо, он был их лидером. Только кого – «их»? Это точно была не милиция – парни Бориса не носили огнестрельного оружия. Другой вопрос: куда меня вели? Я бросил взгляд обратно через плечо – да уж, порядочные амбалы, у которых жестокое военное прошлое читалось на лице в форме глубоких шрамов.

«Думаешь, они расстреляют тебя у стенки? Или будут сначала пытать? А в этой Нагоре веселее, чем я думал. И не думай, что обойдешься без меня»

В конце концов, мы подошли к невысокому серому зданию, что располагалось чуть в стороне от дороги, скрытое деревьями. Вошли внутрь, и я оказался в полутемной комнате без единого окна. Посередине, в конусе света, стояли два стула. Под одним из них на полу виднелись засохшие темные пятна. Не хотелось задумываться, что это было. Громилы усадили меня как раз на этот стул, крепко сжав запястья за спиной. Главарь в арафатке неторопливо опустился на стул напротив. В наступившей тишине было слышно, как где-то капала вода.

– Можно спросить, зачем мы здесь? – прервал я гнетущую тишину. – Вы не из милиции, судя по оружию. Или этот автомат игрушечный?

Он ответил молчанием. Только смотрел на меня, не отводя взгляда и не моргая. Я не выдержал и перевел глаза в сторону. Тогда он усмехнулся, встал со стула и протянул мне большую грубую ладонь.

– Меня зовут Зоран, – представился с неожиданным дружелюбием в голосе, – Русский, так?

Наверно, понял по акценту. Спрашивал-то я по-нагорски.

– Да, – ответил я осторожно, но руки не подал, – Андрей меня зовут.

– Это место тебя пугает. Я вижу страх в твоих глазах. Но не волнуйся, Андрей. Мы охраняем «Малинку». Близко горы, а сам знаешь, что там.

– Вот как раз не знаю. А разве не милиция защищает Нагору?

При слове «милиция» лицо Зорана исказила кривая усмешка. Он наклонился совсем близко к моему лицу так, что я увидел прожилки вен в белках глаз. Один из краев арафатки спал с шеи, и мое внимание сразу привлек длинный косой шрам в форме стрелы точно под его правой скулой. Выглядело, будто след от сильного ожога.

– А что сделает твоя милиция? – сухим голосом спросил Зоран, – Что она сделает, когда солдат с оружием заберет твою мать, твоих братьев? Поставит к стенке, а потом выстрелит в затылок? А ты будешь смотреть, зная, что следующая очередь – твоя?

«Ха-ха-ха! Мне нравится этот парень!

Забудь, что я говорил – мы с ним точно подружимся! А впрочем… кого-то он мне напоминает…»

– Нагора – отличная страна, – продолжал Зоран, – Тихая, мирная. А кругом такая красота… На Кират похоже, мой родной город. Слышал про Кират, Андрей?

– Кажется… Бывшая Югославия?

– О да. В начале 90-х это уже была Босния. Я родился и вырос в Кирате с двумя братьями и сестрой. Отец любил водить нас по лесам. А по вечерам мама готовила для нас долму. Я до сих пор помню аромат этой долмы. Ты пробовал когда-нибудь?

– Кажется…

– Может и пробовал, – быстро перебил Зоран. Говорил он сейчас очень возбужденно и с силой в голосе, – Но ты не пробовал ту долму, что моя мать готовила. Это было самое вкусное блюдо на свете! Словом, мы жили и ни о чем не заботились. Конечно, слышали про войну, но думали, что она далеко от нас. Думали, что Европа нам поможет. Но вот однажды в наш город пришли солдаты с оружием.

Зоран прервал рассказ и вдруг резко сбросил с плеча АК. В груди у меня сразу стало тесно. Я инстинктивно поежился и заерзал на стуле. В ответ на мою реакцию Зоран улыбнулся. Осмотрел с интересом автомат, словно видел его впервые в жизни.

– Какая все-таки разница между безоружным и человеком с автоматом, – произнес он, – Стоит ему направить на тебя ствол – и ты в его власти. Вот и мы были беспомощными, когда в Кират пришли солдаты. У нас не было армии. У нас не было даже милиции. Солдаты не стреляли по нам – они ходили по домам и приказывали всем садиться в автобусы. Мама и сестра сели в отдельный. Я больше никогда их не видел. Мне, братьям и отцу сказали, что Кират в опасности, а нас отвезут в безопасное место. «Все это на время» – говорили они, «Пока война не закончится». Тогда мы подумали, что это солдаты из НАТО и доверились им. Больше всего мне запомнился запах в автобусе, когда мы ехали. Это был запах пота вперемешку с машинным маслом. Он был такой сильный, что болела голова.

Нас привезли в пустое, брошенное здание. Кажется, это раньше была школа. Прошло несколько дней без еды и воды. А потом людей стали уводить, и они не возвращались. «Они вернулись в Кират. Война окончилась», – говорили нам. И мы верили. Вскоре настала очередь выходить и нам. Но нас привели не к автобусу, а в чистое поле за пределами школы. Земля вокруг нас была вся перекопана. На головы надели повязки, руки связали за спиной и велели стоять смирно. Кто бежал, в того сразу стреляли.

Зоран снова замолчал. Рука его будто ненароком скользнула к шее, как раз к тому месту, где виднелся шрам. Потом он резко опустил руку и закинул автомат обратно через плечо. После этой странной паузы продолжил свой рассказ:

– Аллах спас меня. Или проклял… Когда нас поставили в ряд, я так испугался, что обмочился и потерял сознание. Пришел в себя от запаха крови. Повязка спала с глаз. Была уже ночь, а я лежал под грудой мертвецов. Шея моя нестерпимо болела. Как оказалось, выстрел совпал с моим падением, так что пуля попала мне не в затылок, а только задела шею. В темноте я слышал, как кто-то стонал и плакал. Потом раздался выстрел, и все стихло. Солдаты ходили и добивали тех, кто еще был жив. Я прикинулся мертвым и подождал, пока шаги в темноте не прекратятся. Потом выбрался из-под мертвых и стал искать среди них отца и братьев. Напрасно тешил себя надеждой: мои родные были мертвы.

После этих слов Зоран что-то приказал своим напарникам. Они резко подняли меня со стула за оба локтя и повели к выходу. В дверном проеме мы остановились. Зоран сделал глубокий вдох.

– Посмотри вокруг, Андрей, – сказал он. – Что видишь?

Я видел людей, прохаживающихся по дороге мимо нас. Была и женщина с коляской, у которой я спрашивал дорогу раньше. Завидев меня, она почему-то резко опустила голову.

– Мир и спокойствие, правда? – продолжил Зоран, – Но представь, что сейчас из гор спустятся солдаты с оружием. И все эти люди окажутся беспомощны вот перед этой штукой.

И он показательно похлопал свой АК-47.

– Страна, у которой нет армии – как сладкая косточка для собаки, – продолжал Зоран, – Она словно говорит соседям: «Мы беспомощны, придите править нами, о, Цезари». И Нагора всегда была такой косточкой. Как был когда-то мой Кират. Быть беззащитным – что для человека, что для страны – большая глупость.

– Ты хочешь сказать, что вы – кем бы вы ни были – теперь защищаете Нагору? – спросил я.

– Мы защищаем «Малинку», – ответил Зоран, – Остального не касаемся. По крайней мере, пока наш хозяин не скажет по-другому.

– И кто же ваш хозяин?

Зоран посмотрел на меня с недоумением.

– А я думал, ты из Нагоры, Андрей. Разве не знаешь, кто сейчас во главе всего края?

Зоран вновь отдал не понятную для меня команду, и хватка, не отпускавшая руки весь последний час, наконец, отпустила.

– Прости, если напугали тебя, Андрей. Надо было проверить, кто пришел.

– Ничего страшного. Только можно как-то… более деликатно задерживать людей, что ли, – ответил я. – А ты наверное знаешь всех, кто живет здесь? Дарья Влученга – имя такое слышал?

– Нет, таких точно нет, – ответил он. – Видишь, в «Малинке» нагорцы и другие с Восточной Европы не живут. Слишком дорого.

– А кто тогда?

– Немцы, в большинстве.

– Постой, а прошлые жильцы куда переселились?

– Того не знаю. Мы здесь недавно – с момента, как появилась угроза террористов, хозяин нас позвал.

– И много эм… «вас»?

– Больше, чем видишь сейчас. Только так могу сказать, – произнес Зоран.

На этом наш разговор был закончен. Зоран с верзилами вернулся в здание, а я пошел по дороге, которая вела к центру Бойкова. Беседа оставила у меня двоякое ощущение. Кто же все-таки Зоран – друг или враг? И знает ли Борис, что прямо в столице находятся вооруженные люди?

«У меня чувство, что мы еще встретимся с этим мальчиком, который выжил. Эту историю я слышал раньше»

***

Магазинчик Дарьи назывался по ее фамилии – «Влученга». На визитке, что она оставила маме, было указано расположение на миниатюрной карте с обратной стороны – Скарбница. Каждый, кто был в Бойкове хотя бы раз, знал Скарбницу. Это было переплетение пешеходных улиц в самом сердце города, «туристический рай», по задумке Советов. Впрочем, на моей памяти туристов там всегда было мало. В магазинах с пыльными витринами скучающие продавцы продавали безделушки с символикой Бойкова (чаще всего брали маленького дракончика, или Смока, как он звался по легенде), а на улицах дородные барышни в псевдо-традиционных нарядах стояли за прилавками с наваленными на них осцыпками. Но с тех пор Бойков сильно изменился.

От «Малинки» я пошел в центр города по главной улице. Улица эта длинной витиеватой линией бежала от выезда на Купавы до самого входа в народный парк, пронзая город насквозь. Закончив застройку столицы, коммунисты назвали ее «Триглавской». После падения режима Великий Совет после непривычно долгого собрания и бурных споров согласился на новое название – улица Трех братьев. Взглянув на карту из туристического центра, я узнал, что улицу переименовали вновь. Она звалась теперь «Имени Кацпера Собепанка».

Сейчас на ней было оживленно – не в пример старому Бойкову. Тут и там маршировали отряды туристов с экскурсоводами во главе. Звучали фразы на немецком, французском и других языках. Время от времени по булыжной мостовой тарахтел забитый под завязку «Мелекс», люди на задних сидениях, кто равнодушно, кто пытливо, глазели по сторонам. Когда я подошел ближе к центру, на улице появились одетые в квазисредневековые наряды зазывалы с табличками на груди. Каждый, громко сотрясая воздух, звал в музей. «Музей истории Нагоры», «Музей сокровищ Потоцкого», «Музей Смока», «Музей трех братьев» – читал я на табличках. Все опять же на россыпи западноевропейских языков.

В Скарбнице я будто перенесся в другой мир. Вокруг меня ходили люди, рядом цокали лошади, запряженные в повозку, из раскрытых окон доносились пряные ароматы, а по всем улицам разносился оживленный гвалт сотен голосов. Серая, пустая столица, которой я помнил город до своего отъезда, стала живым, пульсирующим водоворотом людей, встреч, событий. Поток увлек меня, и вскоре я будто растворился, слившись с несшим меня течением.

Пришел в себя на тесной улочке, рядом с магазином цветов. Милая женщина за прилавком обворожительно улыбалась, посылая невербальный сигнал «КУПИ». Я спросил у нее дорогу. Она с улыбкой, до предела вежливо и учтиво, направила меня. Я вдруг вспомнил, что Дарья любила маргаритки. Но при этом не вспомнил, как они зовутся по-нагорски и просто показал на большой букет. С цветами в руках, в приподнятом настроении, я теперь чувствовал себя как деревенский бездельник, который вдруг нашел бесхозную горсть золота на лавке.

Поплутав по закоулкам Скарбницы, я, наконец, нашел ее магазинчик. Неброскую входную дверь украшала маленькая вывеска «ВЛУЧЕНГА». На витринах были выставлены картины, изображения из бисера и другие ручные поделки.

Я собирался войти, но увидел надпись на двери по-нагорски «Сегодня одпочиваю²⁰». Рядом с ней болталась на веревочке простенькая кукла – девочка, сладко уткнувшаяся щекой в подушку. Вот незадача – если Дарьи нет, получалось, я потратил зря целый день. А в моем положении времени терять было никак нельзя. На всякий случай я толкнул входную дверь. Она неожиданно поддалась, приглашая внутрь.

В магазине приятно пахло лавандой. За прилавком никого не было. Я положил цветы на стойку и неспешно осмотрелся. На голубых стенах висели небольшие картины в простых, сколоченных из деревянных планок, рамках. Все до одного – узнаваемые виды Нагоры. Триглав в дымке, вид с лодового гребня на Котлину, золотистая долина в тюках сена. Нарисованы они были пастелью в приглушенных цветах. Помимо этого, ничего особенного они не представляли: такие рисуют туристам на память.

Рядом со стойкой привлекала внимание высокая шкаф-витрина. За стеклом, будто большое семейство людей-лилипутов, лежали куклы. Игрушки были небольшого размера – я взял одну в руки, и она спокойно уместилась на ладони. Каждая тряпичная поделка была уникальной и изображала разных персонажей. Вот крестьянин из деревни: широкие темные штаны, светлая, с национальным цветочным узором, рубаха подпоясана тканью с узлом на животе, а на символической, без признаков глаз, рта и носа, тряпичной голове красовалась шапка-магерка. Рядом стоял шахтер в праздничном наряде: темный мундир и штаны, на голове кивер с шахтерским знаком – перекрещенные молот и кувалда. Впечатлял уровень деталей: на груди были заметны разные медали и знаки отличий, край воротника украшал маленький знак горняков, тот же, что и на кивре, а на плечах выделялись нашивки с указанием ранга. Я знал этот костюм, потому что отец Дарьи во времена коммунизма работал шахтером. Однажды при мне он надел эту форму. А я тогда совсем маленький был, и мне показалось, что вошел какой-то солдат.

Позади хлопнула дверь, я заслышал обрывок фразы по-немецки. Обернулся – это была Дарья, а с ней еще одна девушка. Дарья что-то говорила подруге, но, увидев меня, оборвала фразу.

– Ты! – воскликнула.

В руках она держала грейпфрут. Длинные пальцы цепко хватали плод за бугристую шкуру, тянули, мяли, с треском обнажая розовую мякоть. Неожиданно она подняла плод вверх, словно бейсболист, готовящийся к броску. Я метнулся к прилавку – скорее выставить цветы как защиту! – но не успел дотянуться до букета. Грейпфрут с хлопком расплющился о дерево прямо перед моим носом. Я нырнул за стойку, затем осторожно выглянул. Дарья со свирепым выражением лица заносила над головой второй грейпфрут.

– А ну вылезай! – прокричала.

Я схватил цветы со стола и поднял их над головой. Помахал будто белым флагом. Через секунду почувствовал, как стебли сотряслись, а часть маргариток вылетела из букета и рассыпалась по полу. Одновременно с этим о стену напротив размазался второй грейпфрут.

– Есть еще? – спросил я, с опаской выглядывая из укрытия.

– Увы, нет, – ответила девушка, подходя к стойке, – А жаль.

Я поднялся, держа букет в руках. Кажется, угроза миновала. Дарья стояла передо мной, в глазах – озорной блеск. Это сбило меня с толку: я думал, она действительно зла на меня. Признаться, я никогда до конца не понимал ее. Наверно, это меня в ней и привлекало.

И необычная красота, конечно. Она была невысокого роста, с тонкой фигурой, и во всем ее облике ощущался аристократизм и чувство собственного достоинства. Маленькие ладошки сочетались с необычно длинными тонкими пальцами, что придавало им изящный и деликатный вид. Пышные каштановые волосы бархатными волнами спадали на плечи. На светлом и чистом, как у ребенка, лице никогда не было макияжа. Широкие скулы и изящный с закруглинкой нос придавали ей сходство с изображением древнегреческих богинь. В то же время в ее внешности было что-то неуловимо славянское.

Она выхватила у меня из рук цветы.

– Это мне? – сказала будто удивленно. Потом пожала плечами и безразлично: – Стокротки – это пошло. Разве ты не знал?! Их все дарят.

И вдруг внезапно, с драматизмом в голосе:

– Их натура противоречива. Они одновременно печальные и веселые. За них покупают чувства, с них начинаются «отношения», но все равно они суть символ человеческого одиночества.

– То есть, тебе нравятся? – спросил я.

– Конечно, нравятся. Так и быть, ты выиграл десять минут моего времени. Я засекаю.

Да уж, не так я себе это представлял. Дарья вдруг спохватилась и притянула ближе свою подругу.

– Вот я неучтивая! – деланно упрекнула себя, – Знакомься, это Дорота. Мы вместе учимся в Германии. Она любезно составила мне компанию.

Дорота с милой улыбкой протянула руку для знакомства. Впрочем, за улыбкой читалось легкое замешательство. Даже подруга не понимала Дарьину игру, куда уж мне. Дорота поздоровалась по-нагорски, и я удивился.

– Почему вы тогда все по-немецки болтаете? – спросил я.

– Практикуем язык! – Дарью будто ошеломил мой вопрос, – Если бы знала, что будешь такие глупости спрашивать, дала бы пять минут. Кстати, сейчас осталось восемь.

– Стой! Девять. Я считал в уме.

– Нет, восемь! – не отступала она.

Дорота вдруг ухватила Дарью за руку.

– Андрей может помочь. Не думаешь?

– Покинув мой магазин? Конечно… – начало было Дарья, но осеклась, – А, ты имеешь в виду, на фестивале.

– Что за фестиваль? – спросил я, зацепившись за шанс остаться. Мог поклясться, что Дорота едва заметно мне подмигнула.

– Фестиваль Смока, – нехотя растягивая слова, сказала Дарья, – Выгляни в окно.

На улице был припаркован «Фолькваген Т1» – тот самый микроавтобус, так любимый хиппи в 60-х.

– Ничего себе динозавр, – присвистнул я, – Это на нем вы приехали? Понятно, почему на границе задержали.

– Это почему понятно? – ухватилась за последнюю фразу Дарья. Тонкие пальцы угрожающе сомкнулись в острый кулачок.

– Нууу… – я отчаянно подбирал слова, – Очень редкая модель. Борис любит все раритетное, знаешь… Наверное, спрашивал тебя про двигатель, карбюратор…

– Кстати, у нас там что-то с тормозами, – задумчиво проговорила она. – Но я в машинах не разбираюсь. Ты смыслишь? Глянешь?

– Я тоже не очень, – развел я руками.

– Ну какой от тебя толк! И вообще ты хотел пошутить про наркотики, не так ли? – выпалила Дарья. Кулачок поднялся на уровень груди.

Все могло кончиться весьма жестоко, но вновь спасла Дорота.

– А у вас всегда так?

– Как? – спросили мы вместе с Дарьей.

– Ну ненависть-любовь, все такое, – с неловкой улыбкой проговорила Дорота.

Ответили мы тоже хором. Дарья – категорическим «Нет!», а я сказал: «Последнее время да».

– Мне неважно, какие у вас отношения, – объяснила Дорота, заламывая руки, – Просто может мы объясним Андрею, что это за фестиваль? А потом я оставлю вас наедине.

– Спасибо! – воскликнул я, – Здравая мысль!

– Дорота, я тебя убью, – краснея, проклокотала Дарья.

Впрочем, ей пришлось сдаться.

– «Смок» – это большой торговый центр недалеко отсюда, – стала объяснять Дорота, – Великий совет решил устроить фестиваль, на котором местные бы продавали сувениры. Никакой платы за аренду, просто успей договориться и занять место на площадке. Вот мы это и сделали. Теперь надо просто погрузить картины и куклы в автобусик.

– Что значит «просто погрузить»? – вмешалась Дарья, – Нам нужно будет подвинуть еду.

– Какую еще еду? – спросил я.

– Не помню. У нас там целый морозильник в автобусе. Картошка фри, сосиски, булочки. Еще фритюрница, гриль и прочее.

– Так вы продаете сувениры или фаст-фуд?!

– Не спрашивай меня, это была ее идея, – Дарья кивнула на Дороту.

Девушка в ответ довольно закивала.

– В Германии это все очень хорошо работает. Нужно продавать одновременно фаст-фуд и всякие безделушки. Если людям не понравится одно, они обязательно купят другое. Это обычная практика на фестивалях.

– Погоди-погоди, ты что, назвала мои картины и куклы безделушками?! – в голосе Дарьи слышалась смертельная обида.

– Ну я в целом, обобщенно, – смутилась Дорота. – Твои работы замечательны!

Теперь была моя очередь ее спасать.

– А зачем вообще ехать на фестиваль? Туристы ведь и так заходят в магазин. Думаешь, это окупится?

Дорота неуверенно посмотрела на подругу: мол, сказать ему или нет? Дарья пожала плечами.

– Сегодня я закрываю магазин и уезжаю Нагоры навсегда, – просто сказала она.

Посмотрела на меня выжидающе. Хотела увидеть реакцию. Но я не знал, как реагировать. Я абсолютно ничего не понимал. Тишина затягивалась. Троих сейчас было слишком много.

– Ну добра. Я подожду вас, ребята, снаружи, – оценив ситуацию, сказала Дорота и спешно вышла за дверь.

Только дверь закрылась, как Дарья обрушилась на меня:

– Зачем ты пришел?! День так хорошо начинался!

– Я хотел объяснить, почему я уехал тогда.

– Думаешь, мне интересно? Я уже сказала: время ушло.

Молчание. Она была права – объясняй не объясняй, оправдания моему поступку все-таки не было. Дарья опустилась на стул возле стойки, уткнула локти в стол.

– Я просто до смерти устала. Совсем нет сил ни на что. Продать магазин, уехать – только это на уме.

Я нашел табурет и опустился на доску рядом с ней. Сейчас на лице девушки читалась блеклая, печальная меланхолия. Я придвинул руку чуть ближе к маленькому плечу. Никаких резких движений.

– А что случилось с твоей квартирой?

– Был в «Малинке», так? – Дарья улыбнулась, но взгляд ее был мрачен, – Нет у меня никакой квартиры. Они давно все забрали. Последние пять лет, до переезда, я жила в магазине.

– Ты говоришь про Sun & Son? Они забрали?

– «Обязательный закон о реновации». Кажется, так называлось, – вздохнула Дарья, – Началось после того, как ты уехал. Великий совет наказал «изменить облик Нагоры к лучшему». Те, кто владел квартирами в коммунистических блоках, должны были платить за обязательную реновацию. Либо продать за гроши. Такой выбор. А у нас с родителями не было денег – мы в то время как раз вложились в эту мастерскую. Я надеялась начать свой бизнес в дивном новом мире капиталистической Нагоры. А получилось – осталась только с магазином.

– Доплата за реновацию? – я не мог поверить в то, что она говорила, – Серьезно? Народ бы не согласился на такое. Да здесь бы погромы начались. Не помнишь, как с моим дедом было? Вся страна за него.

– Ты, как всегда, ничего не понимаешь, – с разочарованной усталостью в голосе отозвалась Дарья, – Нагоры, которую ты знал, больше нет. Постепенно, шаг за шагом, Sun & Son все захватил. Сначала Великий совет, затем – весь край. Никого больше не волнует, что здесь происходит.

– Но люди-то остались.

Она ткнула пальцем мне в грудь – ау, довольно остро было!

– Какие люди?! У кого свой дом в деревне, не волнует, что делается в столице или в горах. Молодежь едет в Бойков работать в барах или на улице сувениры продавать. Остальные бегут в Европу в поисках доходов. А новые переселенцы не знают, что такое Нагора. Но они знают, что такое потребление и развлечение. Нагора сейчас – не более, чем веселый аттракцион для туристов, Андрей. А я – просто еще один хомячок в колесе.

Дарья окинула презрительным взглядом полки и витрину магазинчика.

– Посмотри на эту мазню, на эти поделки! Дорота права – все пустые безделушки. Картины я писала быстро, они для нетребовательных туристов. Знаешь, чтобы они заходили, кричали «ух ты, горы!» и сразу покупали. Туристов ведь интересуют недорогие вещи, которые бы напоминали о месте, где они были: магнитики, фигурки-символы города.

– А что насчет тех кукол? – Я кивнул на шкаф, где расположилось семейство лилипутов, – По-моему, они отличные.

– Ого, ты заметил, – сарказм не скрыл ее воодушевления. Беседа повернулась в приятное для нее русло, – Куклы – моя настоящая страсть. Есть парочка постоянных покупателей, заинтересованных моим творчеством. Но на них, к сожалению, магазин не вытянешь. Нельзя низко оценивать свой труд. Не зря же я столько над всем этим работала, верно? А обычные туристы просто заходят, глазеют и уходят.

Глава седьмая. Великий совет

Суд над Кацпером Собепанком проходил в самом вычурном здании Бойкова. Раньше я его никогда не видел. Выросло на месте заброшенного пустыря как из-под земли. Барочные волюты на стенах, фасад с рустиками, маскароны на окнах в обличьи не то зверей, не то людей – всем своим видом здание кричало: «Я уважаемая старина! Глядите на меня и восхищайтесь!». Какое барокко имеет отношение к правосудию, я не понимал. Скорее, подошел бы классицизм. Плашка на двери гордо сообщала, что здание было построено на деньги Sun & Son. Пфф, как же иначе.

Я поднялся по широкой лестнице на второй этаж, где ждали главные действующие лица. За трибуной в конце просторного зала стоял Фагас в богатом одеянии. Под красным контушем с небольшими оборками и отворотами на рукавах, выглядывал жупан, опоясанный слуцкой лентой со вставными украшениями. Рядом с ним за столом сидел Собепанек, в той же черной куртке и с вылизанными до блеска черными туфлями. За длинным высоким столом, стоявшим вертикально к трибуне, сидели трое мужчин. Только я вошел, как меня встретил Борис в парадном мундире. Пропыхтел, обняв за плечи:

– Андрейка, рад, что пришел. Маэшь диктофон?

– Диктофон? – вопрос озадачил, – Ты не говорил принести диктофон.

Борис поскреб лоб в задумчивости.

– На смартфоне есть функция, если что, – ответил я, – Борис, скажи правду, зачем я здесь? Ведь тебе не нужен толмач. Тут все по-нагорски говорят.

– Тихо, тихо, – Борис понизил голос, повернул нас спиной к трибуне. – Мне нужна запись суда. Можешь зробить?

– Зачем тебе запись суда?

– На всякий случай. Розумешь… – Борис запнулся, шумно вдохнул, – Мы судим очень опасного преступника. Нужно побольше доводов.

– Борис! – раздался голос Фагаса. Глава Совета показательно посмотрел на часы, – Уже пора начинать.

– Ну что, Андрейка, зробишь? – быстро спросил Борис.

Вместо ответа я достал телефон и нажал кнопку диктофона. Мы подошли к столу прямо напротив трибуны Фагаса и сели на стулья. Суд над Кацпером Собепанком начался.

Дальнейший текст представляет собой транскрипцию записи судебного заседания на диктофон. Речь участников полностью переведена на русский (в последнем мне помогали мама и брат): Борис сказал, что планирует связаться с российским правительством и предоставить им запись вместе с остальными доказательствами. Кроме того, я стремился к ясности изложения фактов. Особенности речи нагорцев имели второстепенное значение.

***

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Вальдемар Фагас, глава Великого совета и Судья

Кацпер Собепанек, глава господарства, обвиняемый

Борис Марков, воевода Нагоры, обвинитель

Богдан, cтароста Подхалы

Петр, cтароста Паленицы

Симон, cтароста Купав

Андрей Бончик-Рублевский, толмач на русский

Свидетели со стороны обвинения пожелали остаться неизвестными до начала суда

АКТ I. Обвинение

ФАГАС:

Добрый день всем присутствующим. Я прошу прощения – обращаюсь прежде всего к нашим старостам – что так поспешно выдернули людей из привычной жизни. Однако правила Нагоры требуют того. Как вы наверняка помните, в случае, если безопасность страны находится под угрозой, воевода имеет право созвать Совет в течение суток.

СТАРОСТА КУПАВ:

Ну ничего, ничего. Сегодня Олька все равно должна коров пасти.

СТАРОСТА ПАЛЕНИЦЫ (в ответ СК):

Кстати, как Ола поживает? Сто лет у вас, за горами, не был.

СТАРОСТА ПОДХАЛЫ (Фагасу):

У меня крестины племянника в обед. Уже и свинью закололи. Надолго это собрание сегодня?

ФАГАС:

Я надеюсь, все разрешится быстро. (читает с листа бумаги) Воевода Борис Марков обвиняет главу господарства Кацпера Собепанка в… (удивленно) в подаче ложной информации? Борис, верно то, что я сказал?

БОРИС:

Абсолютно верно.

Громкая мелодия прерывает собрание. Звонит телефон Андрея.

ФАГАС (раздраженно):

Разве не ясно, что нужно выключать телефон на суде? И, кстати, почему он у тебя на столе лежит? Ты случайно не записываешь это собрание?

АНДРЕЙ (судорожно меняет настройки на вибрацию):

Нет-нет, конечно, нет.

ФАГАС:

Запись собрания Великого суда на диктофон или на камеру запрещена законом. Все, что здесь сегодня произойдет, останется в пределах этого зала.

АНДРЕЙ:

Я прошу прощения. Я никогда раньше не был на собраниях Великого совета. Тем более, на судебных. Есть еще какие-то правила, о которых мне нужно знать?

ФАГАС:

Борис тебе ничего не рассказал? (недовольный взгляд на воеводу) Конечно, правила есть, но объяснять их для одного человека? (обращается ко всему залу) Кто-нибудь еще хочет услышать правила судебного заседания?

СТАРОСТА КУПАВ:

Да, пожалуйста. Я вот вообще ничего не помню. Даже не знаю, зачем тут сижу.

ФАГАС:

Ейку, Симон, ты же присяжный. Все старосты – присяжные! Вы должны будете голосовать, виновен обвиняемый или нет.

СТАРОСТА ПАЛЕНИЦЫ:

Ты его пойми, Вальдемар. Память совсем не та, когда тебе за девяносто. Да и последний суд был в 2000-м, как «Чорно сонце» выгоняли.

СТАРОСТА ПОДХАЛЫ:

Вот я все прекрасно помню. Давайте быстро пробежимся, поднимем руки да я поеду.

ФАГАС (терпеливо):

Я бы рад, Пётрек, но вижу, придется объяснять. Прошу внимания! Вот основные правила судебного заседания. Правило первое – никто не говорит, пока Глава суда, то есть я, не даст ему слова. Правило второе – никакой еды во время собрания. Даже если завтрака не было, есть нельзя! И третье правило – запись на диктофон или камеру запрещены. Точка.

Таковы правила. А теперь я оглашу порядок заседания. Обвинитель – в данном случае Борис Марков – выдвигает обвинение. После этого обвиняемый – Кацпер Собепанек – оглашает, согласен он или нет с обвинением. Если не согласен, обвинитель выдвигает доказательства и призывает в зал свидетелей. Когда все доказательства и все показания свидетелей будут озвучены, голосуют присяжные – наши уважаемые старосты. И, наконец, в конце заседания я вынесу вердикт и решу, виновен обвиняемый или нет. Надеюсь, повторять не придется.

СТАРОСТА КУПАВ:

Как-как? После правил плохо расслышал.

СТАРОСТА ПОДХАЛЫ (раздраженно):

Симон, просто поднимешь руку вслед за всеми, ясно? Вальдемар, давай начинать.

СОБЕПАНЕК (поднимает руку):

Прошу прощения, могу я что-то сказать, Судья?

ФАГАС:

Всенепременно, глава господарства.

СОБЕПАНЕК:

Ха-ха, как любезно. Но разве это в духе судебного заседания? Сейчас следует называть меня «обвиняемый». Неважно. Борис, я обращаюсь к тебе. Если это единственное твое обвинение, то я признаю вину.

ФАГАС (ошарашенно):

КАК?

СОБЕПАНЕК (не обращает внимания на судью):

Я подал ложную информацию о террористах в горах – это твое обвинение? Сто процентов правда. Признаю. Следующий твой вопрос – зачем, верно?

БОРИС (с интересом):

Не совсем. Но раз уж ты хочешь объяснить – я внимательно слушаю.

СОБЕПАНЕК:

Я ведь отвечаю за экономику, помнишь? Террористы в горах – отличная реклама для туристов.

АНДРЕЙ:

Как это?

ФАГАС (стучит большим молотком):

Тихо! Сейчас говорит обвиняемый. Борис, если твой толмач снова перебьет, я удалю его из зала суда.

СОБЕПАНЕК (с усмешкой):

Действительно: террористы в стране, зачем туда соваться? Еще пристрелят, не дай Бог, верно? Ха-ха, нет, нет и еще раз нет! Люди в Европе устали от стерильных развлечений, друзья! Поехать посмотреть на банальности вроде Лувра, Берлинской стены, Колизея, потолкаться в толпе туристов, наделать кучу фотографий – это скучно. Гораздо интереснее поехать туда, где опасно, где случиться может что угодно, где приключения и азарт. Разбойники, стерегущие сокровища в горах – завязка для приключения. И ради этого приключения люди поедут в Нагору.

БОРИС:

Неужели?

СОБЕПАНЕК:

Посмотри доходные отчеты парка – посещаемость за последние полгода выросла на сто процентов. Это при том, что большая часть парка закрыта. Не знаю, сколько заработали в музеях и торговом центре за это время, но думаю немало. Ты сам вчера видел, какая толпа собралась на площади. Народ идет, еще как идет, ха-ха!

ФАГАС (хлопает в ладоши):

Великолепная идея, глава господарства, просто великолепная!

БОРИС:

Вальдемар, как ты можешь такое говорить? Как Глава совета, ты должен был знать об этом так называемом «плане». Выглядит, будто Собепанек сам все решил и не поставил никого в известность.

СОБЕПАНЕК (всплескивает руками):

А никто и не мог знать. Разве бы ты делал свою работу, Борис, если знал, что угроза пуста? Признаю, это было против правил, но в конце концов это обернулось выгодой для Нагоры. А значит мои действия были оправданы.

БОРИС (качает головой):

Неважно, выгода была или не было. Так раньше в Великом совете дела не делались. Собирались старосты деревень, собирались простые жители, садились в круг – и давай спорить. Если что-то на повестке дня, то будь готов терпеть бесконечные разговоры в течение нескольких часов или даже дней. У каждого свое мнение, и каждый его хочет высказать. Глава ничего не решал, пока не услышал голоса всех. Так было. Что я вижу сейчас? Мы делаем так, как нам говорит глава господарства. Даже не Глава совета, а глава господарства.

ФАГАС:

Борис, мы не на собрании Совета, мы на суде. Если тебе не нравится, как сейчас принимаются решения, будь добр, подожди собрания. Сегодня в этом зале мы обсуждаем вину главы господарства. И, честно говоря, я не вижу вины. Уж точно никакой угрозы безопасности краю.

БОРИС (с легкой усмешкой):

Но я еще не закончил. Кацпер, если ты признаешь, что пустил слухи о террористах, то ты также признаешь, что специально подослал своих людей на границу? Мы задержали несколько человек, которые на допросе заявили, что причастны к националистической группе, а их тайное логово находится в горах.

СОБЕПАНЕК:

Все верно. Я заплатил паре человек, чтобы они сыграли роль. Дал им побрякушки – якобы украденные сокровища.

БОРИС:

И эту побрякушку тоже? (Протягивает вперед руку, показывая присутствующим маленький серебряный портсигар)

СОБЕПАНЕК (всматривается, потом пожимает плечами):

Наверно. Сейчас трудно вспомнить.

АНДРЕЙ (обрушивает кулак на стойку, гневным голосом):

Вспоминай! Откуда твои люди его взяли?!

ФАГАС (хмуро):

Я предупреждал. Это второй раз, когда толмач вступает без разрешения. Борис, удали его из зала суда. Тебе все равно не нужен никакой толмач.

СОБЕПАНЕК (внимательно смотрит на Андрея):

Постой, Вальдемар. Такой гнев, такие эмоции! Как будто жизнь и смерть на кону. Очень интересная реакция (меняется в лице) А я вспомнил, где тебя видел! Хостел «Джинжер паппи». Ты был на стойке. Андрей Бончик. Это имя не забудешь. Как же – сын Збигнева Бончика, героя Нагоры! Пусть останется, Вальдемар, пусть останется!

ФАГАС (растерянно):

Ну хорошо… Пусть толмач останется!

СТАРОСТА ПАЛЕНИЦЫ (старается шепотом на ухо соседу, но его слышно):

Что за фарс тут творится? Фагас как ошалевший, а ведь должен быть судья. Разодет в сармата, совсем не по обычаю. Сидим, не пойми где. Это вообще не здание для суда, вроде музей хотели сделать из этого балагана.

СТАРОСТА КУПАВ (в ответ):

Куррче, сколько этих музеев настроили.

ФАГАС (оскорбленно):

Молчать! Я Судья, и я все решаю! (К Борису гневно) Обвинитель, как этот предмет относится к делу? Кацпер Собепанек уже признал свою вину. Однако его преступление настолько смехотворно, что никакого…

БОРИС (громогласно):

Но это ложь! У Кацпера была другая причина, по которой он распустил слух о банде. По этой же причине закрыли часть парка. Ему нужно было отвлечь мое внимание.

ФАГАС (устало):

Отвлечь внимание от чего? Борис, у меня ощущение, ты что-то выдумываешь. Прекрати этот нонсенс или суд закончится прямо сейчас.

БОРИС:

Как раз напротив: только сейчас он начнется. Обвинений против Кацпера Собепанка у меня много. С чего начать? Подкуп членов совета?

В зале суда воцаряется тишина на добрые несколько минут.

ФАГАС (слегка растерянно):

У обвинения есть доказательства?

БОРИС:

Я бы хотел вызвать в зал первого свидетеля. Перед вами выступит бывший глава господарства Нагоры Григорий Лысыганич. Именно его сменил на этом посту обвиняемый Кацпер Собепанек.

АКТ II. Долг, который нельзя выплатить

Бориса сменяет за стойкой Григорий.

ФАГАС:

Здравствуй, черный кузнец. Давно мы с тобой не виделись. Как хозяйство, как дочь твоя?

ГРИГОРИЙ (отстраненно):

Ты знаешь, где я живу, Фагас. Если правда интересно, приглашаю в гости. За десять лет мог бы и приехать раз. Может, тогда и знал бы, как мою дочь зовут.

ФАГАС (мрачно):

Пусть свидетель начнет свою речь.

ГРИГОРИЙ:

Здравствуйте, уважаемые старосты. Я хотел бы начать с небольшой притчи. В наших горах однажды жил баца. Он владел большим хозяйством, и всего у него было в достатке. Люди из деревень уважали его и каждое лето доверяли ему выпас своих овец. Баца был ответственным пастухом и заботился о стадах. Он всегда вовремя рассчитывался с пастухами и делал для них осцыпки и сметану. Никогда у него овцы не болели и не пропадали, а сыры были – объедение.

Однажды весной, перед новым сезоном, пришла к нему группа крепких молодых людей. Баца их не знал и никогда не видел раньше. «Будем с тобой работать, старик» – сказали они. Он удивился: «Но мне не нужны помощники». А они будто не слышали. «Твои методы устарели. Доить руками – брррр. Сыр ты делаешь долго. Так не годится». И не успел баца ничего сказать, как они взялись за дело. На выпас приехали грузовики с рабочими и начали строить фабрики. Одна – для автоматического доения, другая – для сыров. Как обычно, жители деревни пригнали ему свои стада, только принимал их уже не баца. Работники оттеснили его и повели овец на выпас.

К концу лета хозяева стад вернулись, чтобы забрать свое хозяйство. Все как одного, их переполнял гнев. «Ни осцыпков, ни сметаны, ни молока за все лето!» бушевали они. Но баца только разводил руками. «Отдай нам наших овец! Больше не доверим тебе ничего!» кричала толпа. Но только они увидели свою скотину, все до единого испустили вопль ужаса. Овцы едва держались на ногах, а сквозь шерсть проглядывали кости. Хуже того – от пышного стада каждого хозяина осталось только две-три овцы. Тут к ним подошли работники. «Старик, мы уходим», – сказали они, – «Но радуйся – фабрики теперь твои». Но баца совсем не знал, что ему делать с фабриками. Он всегда работал по старинке, а теперь, когда жители деревни ему не доверяли, им овладело отчаяние. Работы больше не было, а значит не было еды.

Спустя несколько дней после отъезда работников, на пороге его дома появился высокий человек в элегантном костюме. Он бесстрастно протянул хозяину расписку, на которой значилась сумма с шестью нулями. «Это что?» спросил баца, в непонимании уперев взгляд в бумажку. «Как что? Ваш долг» сказал неизвестный гость с заметным акцентом. «Но я не брал ни у кого деньги» – ответил баца. Тогда человек кивнул на фабрики и сказал: «Вы взяли деньги на строительство вот этого. Мы хотим их назад. Если не заплатите, то мы заберем всю вашу землю». Давая понять, что разговор закончен, он развернулся и покинул хижину.

Делать было нечего. Баца спустился с гор и стал ходить по деревням, объясняя старостам, как поступили работники. Сначала с ним и разговаривать не хотели. Однако баца не сдавался: ходил из деревни в деревню, бывало по несколько раз, пока, наконец, его не стали слушать. «Плохо дело» задумались старосты, «Если не заплатим, то станем невольниками у этого немца». На общем совете решили, что долг будут платить потихоньку, своими силами. Родились новые овцы, молока с каждым годом становилось все больше. Баца договорился с заграничными торговцами и стал продавать молоко и сыры в другие края. Шли годы, долг постепенно уменьшался. Конечно, деревням доставалось меньше молока, чем раньше, но все думали, что делают благое дело. Каждый понимал, что терпит тягости во имя свободы.

И все было хорошо, до тех пор, пока не наступил голодный год. Лето выдалось холодное. Овцы болели и дохли, молока почти не было. Запасы сыра быстро иссякли, и люди в деревне стали питаться одним хлебом. Старосты жаловались на злодейку-судьбу. В глубине души они начинали жалеть о своем выборе. «С немцем, может, так бы не голодали» думали они. И тогда в крае появился богатый купец. Увидел он, как тяжко приходится жителям, и пошел к старостам с предложением. «Я возьму на себя долг», сказал он, «А взамен построю у вас магазины для заграничных товаров. Тогда вы можете забыть о голоде». Посмотрели старосты на него (а выглядел купец роскошно – с красивыми перстнями на ладонях и в дорогой одежде) и задумались. Но в желудке у каждого урчало, а дома сидели жены с детьми, у которых животы урчали еще сильнее, и тогда они согласились на предложение купца.

Прошло лето. Хозяева овец не приходили к баце, и тогда он сам спустился в деревню. Какого же было его удивление, когда он увидел на каждом шагу магазины, а в центре деревни стоял большой и сверкающий торговый центр. Он пошел к старостам за разъяснениями. Каждый из них теперь жил в большом новом доме со сверкающей черепицей. «Нам больше не нужны твои услуги, баца» качали головами старосты, «Пасти овец ради молока и сыра? Это долго. Да и надоели нам твои сыр и молоко. У нас сейчас всего в достатке. Какую хочешь еду выбирай». И рассказали ему про чудесного купца, который согласился взять на себя долг. «Так что бросай свое дело в горах и приходи к нам жить» – наставляли они. Но баца молча развернулся и ушел. Он вернулся к себе в горы и жил в достатке до конца дней своих. В деревне к тому времени не осталось ни одного жилого дома, а покуда хватало глаз, до самого горизонта тянулись торговые центры.

СТАРОСТА КУПАВ:

Интересная история. А где это такой баца жил? Я знаю одного паренька в горах с собакой.

СТАРОСТА ПОДХАЛЫ (чуть раздраженно):

Да не было никакого бацы. Эта вся история – метафора.

СТАРОСТА КУПАВ:

Мета… что? Я таких слов не знаю.

СТАРОСТА ПАЛЕНИЦЫ:

Это значит, что вся история вымышлена, хотя герои и места списаны с реальности.

СТАРОСТА КУПАВ:

Тогда о чем эта притча на самом деле?

СОБЕПАНЕК (громко и задорно):

Об истории Нагоры, конечно! Вот уж не думал, что из тебя такой сочинитель выйдет, Григорий. Все-таки правильно, что я тебя сменил, да? Каждый человек должен быть на своем месте. Я за рулем господарства, а ты – сочиняешь байки.

ФАГАС:

Григорий, в чем была необходимость этой долгой и утомительной истории?

ГРИГОРИЙ:

Печально, что в Великом совете вовсе перестали думать. Я-то полагал – напрасно, как вижу – что мораль истории лежит на поверхности. Скажите мне, уважаемые старосты, как надлежит поступать с долгом?

СТАРОСТА ПОДХАЛЫ:

Это смотря какой долг.

ГРИГОРИЙ:

Неважно – я сейчас о долге в более широком смысле говорю. Мой вопрос звучит скорее так: как положено поступать с долгами в Нагоре? С позволения судьи я расскажу еще одну историю, в этот раз – из хорошо известного вам источника. (Достает большую пыльную книгу с ветхими страницами) В моих руках «Нагорная рукопись». Это свод историй из жизни нашего края от времен самых первых поселенцев до конца XX века. Я прочту для вас историю, которая называется «Богатырь и поэт». Была она написана в XV веке во времена сражений между княжеством Литовским и Тевтонским орденом (Находит нужную страницу и надевает очки)

«Рассказывают о двух друзьях – о воине Бориславе и о поэте Божидаре. Их объединяла страсть к поэзии и воинскому делу. В битве при Грюнвальде раздобыл Борислав щит неописуемой красоты. Мастер, его сотворивший, изобразил на щите сцены сказаний, а между образами вставил блестки золота и драгоценные камни. Каждый, кто смотрел на этот щит, не мог отвести от него глаз. Когда Борислав отправился к Божидару, то взял щит с собой. Божидара не было, и Борислав, согласно традиции, прождал друга три дня. И все равно Божидар не явился, и тогда Борислав оставил щит в качестве дара, а сам ушел.

Когда явился Божидар, то сразу увидел щит. Пораженный его красотой, он спросил, кто оставил его. Ему сказали: «То дар Борислава воителя. Он ждал тебя три дня, чтобы вручить лично в руки». Сказал на то Божидар:

– Какой глупец! Как же я могу отплатить ему за такой дар?! Он думает, я буду сидеть и сочинять в честь него песню всю ночь? Скорее, я вскочу на коня, догоню и зарублю его!

– Борислав уже далеко, – ответили ему, – Он уже за Карпатами, в княжестве Польском.

И тогда Божидар сложил для друга хвалебную песнь».

Григорий захлопывает книгу.

Я мог бы прочитать еще несколько рассказов, которые описывают отношения долга. К сожалению, у нас нет столько времени. Скажу лишь, что богатые подарки в Нагоре часто считались оскорблением. Если ты хотел посрамить врага, ты подносил дар, на который он не мог бы достойно ответить. Известны даже случаи, когда получателю ничего не оставалось, как лишить себя жизни в ответ. Тогда ответным даром становилось имущество покойного.

ФАГАС:

Ты говоришь всего лишь о раздутом чувстве гордости наших предков, не более того!

ГРИГОРИЙ:

Отнюдь. Наши предки понимали, что роскошными дарами можно сделать из человека раба. И поэтому долги должно было выплачивать. Не заменять один долг на другой. А именно так поступили члены этого уважаемого совета в 2005 году. Хотя нет, хуже того. Вы сменили долг, оставленный Советами, на рабство.

СТАРОСТА ПОДХАЛЫ (сердито):

Да что ты несешь такое! Никакие мы не рабы!

ГРИГОРИЙ:

Не рабы? Тогда как объяснить, Богдан, твой большой и шикарный дом, который ты построил спустя всего пару лет после прихода Sun & Son? Как объяснить, что твоя дочь учится в Америке?

СТАРОСТА ПОДХАЛЫ (с вызовом):

Считаешь чужие деньги, а, Григорий? Мне нечего скрывать. Действительно, я получил щедрое пожертвование от господина Собепанка. А кто нет, а? (нервно смотрит по сторонам) Мы все… мы все получили. Отказаться, когда другие приняли, было бы глупо.

СТАРОСТА КУПАВ (с удивлением):

А что мы получили? Я не помню ничего такого. Господин Собепанек приходил ко мне лично с какими-то бумагами. Больше ничего.

ГРИГОРИЙ:

С какими бумагами, Симон? Он просил тебя подписать закон?

СТАРОСТА КУПАВ (чешет макушку):

Дай Бог памяти… Что-то про столицу там было.

ГРИГОРИЙ:

Программа переселения «Из вески в столицу»?

СТАРОСТА КУПАВ:

Да… Да, точно так было! Я, правда, не читал особо…

ГРИГОРИЙ:

Симон, знаешь ли ты о строительстве дороги в Купавах? Об опустевших домах?

СТАРОСТА КУПАВ:

Я редко выхожу из хаты в последние дни. Спина болит, проклятая. Вон, коров и то дочка выгоняет.

СОБЕПАНЕК (насмешливо):

Похоже, наш Симон и не знает, что делается у него под носом. Говоря честно, я сделал ему такое же предложение, как и остальным. Но он, похоже, просто не умеет читать.

ГРИГОРИЙ:

И что же это было за предложение? Можешь озвучить его перед судом?

ФАГАС (опускает с громким стуком большой молоток):

На этом обсуждение прекращается! Обвинение ушло слишком далеко от изначальной темы.

СОБЕПАНЕК:

Вальдемар, ну зачем же так? Портишь все удовольствие. Григорий хочет поиграть в героя. Это в Нагоре популярная тема – геройство! А может, он завидует, что ему ничего не досталось.

ГРИГОРИЙ (гневно):

Тебе надо было предложить, Кацпер. Еще как надо было! Я бы эти бумажки бросил тебе прямо в лицо!

ФАГАС:

Оскорбление обвиняемого! Штраф и исключение из зала суда! Борис, я прошу тебя увести свидетеля.

ГРИГОРИЙ:

Мы еще не закончили!

БОРИС (встает с места, обращается к Григорию):

Ничего не поделать, нам придется играть по правилам. Спасибо за твои слова, Григорий. Я продолжу.

Григорий испепеляет взглядом Собепанка, но все-таки удаляется из зала.

БОРИС:

С позволения суда, я перечислю самые значимые изменения, которые принесла в Нагору компания Sun & Son. (Достает лист и зачитывает) Первое: «Закон о реновации». Обладатели старых, коммунистических домов в столице Бойков были обязаны либо заплатить за реновацию, либо продать квартиру за фиксированную сумму. В результате большая часть жителей продала свое имущество. Второе: программа «Из вески в столицу», о которой уже упомянул Григорий. Согласно программе, дом в деревне можно было обменять на квартиру в Бойкове. Программа была призвана завлечь население из деревни в город. Что ведет нас к пункту номер три: создание большого количества работ в сфере услуг в столице Бойков. Я говорю про вакансии продавцов, работников баров, ночных клубов и так далее. Большинство тех, кто так работает – молодежь, переехавшая в столицу из деревни.

В результате этих трех законов население Купав, Паленицы и Подхалы сократилось более чем наполовину. Когда молодежь уехала в столицу, многие дома опустели. А тех, кто был слишком стар для работы в поле и не мог переехать, молодые отдавали в дома для престарелых. В свою очередь, те, кто жил в Бойкове до 2000 года, были вынуждены продать дома. Они просто не могли позволить себе обещанную реновацию из-за цены. Многие из них в итоге покинули край. Вы видите лес за деревьями, уважаемые старосты? Старое поколение Нагоры – поколение, прошедшее через трудности 90-х и 2000-х, жившее своим трудом в поле и огородах, постепенно вытесняется из края. На смену ему приходит поколение, живущее в рабстве наемного труда.

ФАГАС:

Это рассуждения из области этики, Борис. Мир вокруг нас стремительно меняется. Нагоре тоже настала пора меняться. Какое это отношение имеет к твоему обвинению?

БОРИС:

Самое прямое. Я уверен, что ни «Закон о реновации», ни «Из вески в столицу» не были бы одобрены старостами и Главой совета, если бы Кацпер не сделал для вас щедрые подарки. Проще говоря – Петр, Богдан и Вальдемар просто закрыли глаза на действия Собепанка в обмен на обещание богатства. Симона это в меньшей степени касается – человек настолько стар, что ему можно было подсунуть любые бумажки на подпись.

ФАГАС (смеется):

И ты туда же, Борис! Ты думаешь, я бы не подписал «Закон о реновации» без щедрого дара со стороны Кацпера? Это был великолепный в своей гениальности закон! Столица стояла мертвая и пустая. Бездыханный труп, оставленный коммунистами! Мы вдохнули в нее жизнь!

БОРИС:

Я еще вернусь к Бойкову, Вальдемар. А сейчас хочу напомнить вам еще два важных события. Полагаю, они связаны друг с другом. Во владение компании несколько лет назад перешел Народный парк. Тогда началось создание инфраструктуры: фуникулеров и домов отдыха для туристов. Большая территория парка недавно была закрыта. Если точно: была оцеплена Ванда и Лодовый гребень. Официально – чтобы искать националистов. В свою очередь, на западе от Народного парка, в Купавах, вырубили Ильмень-рощу с трехсотлетними вязами, а также осушили болото. Все – для прокладки дороги, которая бы соединила дорогу на Балканы со столицей.

СТАРОСТА КУПАВ (испуганным голосом):

Как Ильмень-рощу вырубили?! Не может быть! Я там ребенком играл, святое место!

БОРИС:

Наверное, среди тех бумаг, что дал тебе Собепанек, было что-то и про вырубку, Симон. Если бы только ты их прочитал…

СТАРОСТА КУПАВ (смотрит на Собепанка неверящим взглядом):

Неужели… Неужели правда вырубили?!

Собепанек разводит руками.

БОРИС:

Зачем нужна эта дорога? И зачем закрыли парк?

СТАРОСТА ПОДХАЛЫ:

Чтобы облегчить поток туристов из других частей Европы, очевидно же. Это все на благо края, пусть и с небольшими жертвами.

СТАРОСТА КУПАВ (тоскливо):

Ни одна жертва не стоила Ильмень-рощи.

БОРИС:

Действительно, на первый взгляд – все для процветания экономики туризма. Но не кажется ли вам подозрительным, что время строительства дороги и «нападения» террористов совпало?

ФАГАС:

К чему ты клонишь?

БОРИС:

Что если наш уважаемый глава господарства, распространяя слухи о террористах, хотел отвлечь наше внимание от настоящих преступных действий? Все мы знаем, что убежище «Чорного сонца» в 90-х располагалось где-то на Триглаве. Тогда почему не закрыли эту гору? Разве не логично предположить, что эти «новые» террористы воспользовались старым убежищем?

ФАГАС:

Ты не помнишь? Тогда, в 2000-м мы так и не нашли их логова. Взяли всю банду в горах, но где они прятали сокровища осталось загадкой. Скорее, и не было никакого убежища.

БОРИС:

Есть и другое объяснение. Логово было настолько хорошо укрыто от невооруженного глаза, что преступники пользуются им и поныне. А конкретно, бывший член «Черного сонца» – единственный, кто ускользнул в 2000-м от нашего правосудия.

ФАГАС (задумчиво):

Ты говоришь про «бухгалтера», так? (внезапно лицо его обращается в бледную маску) Уж не хочешь ли ты сказать…

БОРИС (решительно кивает):

Несколько лет подряд он методично подготавливал в Нагоре почву для ведения своих незаконных дел. Избавлялся от коренного населения, строил дороги для транспорта и обращал членов Великого совета в послушных марионеток. Не так ли, Кацпер Собепанек?

АКТ III. Чорно сонце

Взоры присутствующих обращаются в сторону главы господарства. Собепанек показательно зевает, но ничего не говорит.

ФАГАС (натужно смеется):

Борис, что ты сейчас сказал – это лишь предположения и догадки. Тебе не нравится новая политика Нагоры, и это стало отправной точкой для обвинительной речи. Но есть ли в ней истина?

БОРИС:

Я хотел бы пригласить за трибуну второго свидетеля. Его знают в нашем крае как «Брат-сонце».

В зал входит человек в кольчуге, с изображением солнца на груди. Лицо его скрывает шлем с узкими прорезями для глаз.

БРАТ-СОНЦЕ:

Кланяйтесь брату-сонце!

ФАГАС (растерянно):

Думаю, это необязательно.

БРАТ-СОНЦЕ:

Кланяйтесь брату-сонце!

СТАРОСТА ПОДХАЛЫ (задумчиво):

Что у него с голосом?

СТАРОСТА ПАЛЕНИЦЫ:

Да, как будто старик говорит. Странно, я думал, там под доспехами молодой парень.

ФАГАС:

Свидетель, бросьте повторять одно и то же и перейдите к своему рассказу.

БРАТ-СОНЦЕ (указывает пальцем на Собепанка):

В Нагоре злодеям не место!

СОБЕПАНЕК:

Забавно. Ведь злодей здесь именно ты. Знаешь, что за последние несколько лет навредил моей фирме достаточно, так? Порча недвижимости, словесные оскорбления, недвусмысленные угрозы. Даже… (подбирает слова) использование нашей символики в непотребных целях. (Из-под шлема Брата-сонце доносится смешок) Я бы попросил Бориса арестовать тебя прямо здесь и сейчас, но он меня, конечно, не послушает.

БРАТ-СОНЦЕ:

Памятай про Чорно Сонце. Вы – не господаре для нагорцев!

ФАГАС (сердито):

Свидетель, что вы бросаетесь односложными лозунгами? Мы ждем вразумительной речи.

БРАТ-СОНЦЕ (воздевает руки к потолку):

Кланяйтесь брату-сонце!

ФАГАС:

Уффф, с меня хватит. Борис, что за балаган?

БОРИС:

А сейчас вы все сами поймете. Брат-сонце, я прошу тебя снять шлем. В этом зале тебе нечего скрывать.

Брат-сонце стаскивает с головы часть доспеха. Под ней обнаруживается взъерошенная голова подростка. Все ждут от него слов, но парень молчит.

ФАГАС:

Ну что же ты, Брат-сонце? Представься хоть.

АНДРЕЙ:

Простите, но он не может.

ФАГАС:

В каком смысле, не может?

АНДРЕЙ:

В буквальном. Этот человек – мой брат, Матей Бончик. Он немой с рождения. В младенчестве он пережил очень тяжелую болезнь и лишился возможности говорить.

Глава восьмая. Золотая юла

«Милая Анна,

Этой ночью я долго не мог заснуть. А когда все-таки задремал, то привиделся мне тревожный сон. Вместе с ним пал на меня целый ворох злых воспоминаний. Я знаю, что негоже начинать письма с вестей о плохом своем душевном состоянии, потому заранее прошу у тебя прощения. Однако лишь с тобой могу поделиться тем, что снедает, одной тебе могу поведать гнетущие мысли. Кроме моих писем тебе, все, что здесь пишу – отчеты в Петербург, донельзя сухие и статичные. Штабс-офицер Дувинг – человек хороший, опытный начальник, но нужно быть не в своем уме, чтобы поделиться с ним такими мыслями.

Не будем, впрочем, спешить. Давно я не писал тебе писем, о многом обязан рассказать. Нет у меня, не было и никогда не будет, более благодарной и внимательной читательницы, чем ты, дорогая Анна. Последний раз писал тебе, если память не подводит, года три назад, спустя всего несколько дней как началась моя служба в Иркутске. Злосливый, раздасадованный «ссылкой» своей в седьмой округ, я тогда настрочил много пустого.

Никто не хотел ехать в Сибирь. «Няньки для декабристов» – так шутливо, с ехидством, крестили тех, кого направили в Иркутск. Помню, как из окна брички глядел на столб – место, где Европа заканчивается, Азия начинается – а он весь исписан прощальными надписями бедных дураков. Сразу представилось, как шли они здесь в кандалах, забытые, убогие люди. И подумалось: «Какая может быть у человека надежда в таком месте? Зачем мы там? Зачем ты, Александр Арсеньев, едешь на край света, в глушь, в нечеловеческие холода?». В дороге колесо нашей повозки завязло в грязи. Всей нашей братии пришлось вылезать и толкать проклятую бричку. Спотыкались, падали в грязь, все измазались как свиньи. А конюх вовсю хлестал тощую клячу, бестолково и с каким-то нечеловеческим надрывом. «Но! Но, окаянная!» – врезалось мне в уши.

Это было первое впечатление, и я надеялся его развеять, когда нас расквартируют и я смогу приняться за работу. Казармы наши были на берегу реки Ушаковки, в притоке Ангары, что обтекает город. Место оказалось в глуши, на окраине города. У того была особая причина, о которой я догадался позже. Добрались мы туда затемно, изрядно поплутав по неосвещенным улицам. На месте оказался заспанный денщик. Нехотя впустил нас, а на следующий день я предстал перед штабс-офицером Дувингом.

Он проглядел рекомендательное письмо от князя Долгорукова, смерил меня оценивающим взглядом. Следующие слова были неожиданны: «У вас в наградах бронзовая медаль в память о Восточной войне. Могу взглянуть?». Я оказался в замешательстве: конечно, ее с собой у меня не было. Кроме того, сама награда была предметом моего стыда и глубокого презрения. Я отсиживался в береговой батарее Кронштадта во время Балтийской кампании, в то время как другие умирали на защите Севастополя. Завидев мое смущение, Дувинг рассмеялся и сказал: «Да бросьте вы! У меня самого такая медаль. До сих пор как гляну на нее, так плохо становится». Потом его увлекло в пространный монолог, о том каким унижением и пятном позора стала эта война для всего нашего Отечества. Я терпеливо слушал, пока он, наконец, не перешел к делу. «Вот вы думаете, что вас сюда, за тридевять земель, прислали за декабристами приглядывать? – спросил он, – Как бы не так! Сами подумайте: куда они денутся? Я вам больше скажу: ссыльные нам рады как своим. Знаете, как их чинуши здесь притесняют? Мы для них – единственная защита от произвола. В этом и состоит наша истинная задача – выбивать дурь из местных негодяев».

Анна, я стоял перед ним в изумлении, не в силах вымолвить и слова. Совсем не так я представлял себе первый день на службе. Он продолжал и продолжал свою гневную тираду против управленцев всех мастей. Такие слова, как «гнилой» и «воровство», упоминались по нескольку раз. На выражения он не скупился. Досталось всем: министерство юстиции – публичный дом, в котором заседают продажные девки, министр народного просвещения – грубый невежда. Чиновничество он с глубочайшим презрением в голосе обозвал бандитским ремеслом. «Ни один честный человек не станет чиновником, – наказывал Дувинг, – Только прохвосты, лицедеи да мошенники. Они и сами изворотливые. Когда для инвалидов войны выделили пенсионный фонд, эти ушлые негодяи все разворовали».

Мне удалось вставить слово, и я спросил, как же мы собираемся бороться с произволом. «Назавтра у нас как раз назначена важная операция. Пришло донесение, что один из иркутских полицейских занимается взяточничеством. Надобно его изобличить», – отвечал Дувинг. Я допытался, кто автор донесения. «А не все ли равно? – недовольно ответил Дувинг, – Я ж тебе говорю – они там все воры. Сейчас придет Федька, ты ему выдашь меченые ассигнации». Я вскричал: «Позвольте! В Петербурге так дела не делаются». Эти слова рассмешили моего собеседника: «Забудь про то, как поступают в столице. Там у вас люди, изнеженные комфортом, в роскошных особняках обсуждают европейские ценности. Все на виду, прямо под боком у царя. Куда ни плюнь – наверняка попадешь в кого-нибудь важного. А в Сибири мужики знаешь как говорят? «До Бога высоко, до царя далеко».

В дверь кто-то вошел, и наш разговор прервался. То был низенький мужичок в подпоясаном тулупе. Его-то и звали Федькой. «Вот-с пришел, барин, что изволите» – с поклоном к штабс-офицеру. Дувинг на него как замахнулся: «Какой я тебе к чертям барин?! Ведомо ли тебе, Федор Савельев, что царь твой Александр даровал тебе волю?». «Да какая ж это воля? – взмолился Федор, – Дали чуточек земли, да еще наказали за него платить! Барин хоть и злой был, порол, да мы прокормить себя могли. Вот мне давеча один поляк сказал, что у них крестьяне никакого выкупа за землю не платят». «Ссыльные тебе много чего наговорят, чтобы шкуру свою спасти. А ты и рад уши развесить» – отвечал ему Дувинг. Отсчитал ассигнации. Передал деньги мне, изложил нам свой план. Я должен был схватить подозреваемого с поличным в случае, если он возьмет у Федора деньги. Мы договорились встретиться на рынке пополудню, когда полицейский выйдет на дежурство. «Как схватишь его, сразу готовь отчет, – закончил Дувинг, обратившись ко мне, – Я уже накопил достаточно доказательств. Отправим их в Петербург вместе с твоим делом».

Я вышел из кабинета, в голове моей была неразбериха. Я все еще не мог примириться с методами моего начальства. А Федор уже дергал меня за рукав. «Барин, слышь, барин, – приговаривал, – Отдай ты мне эти ассигнации, а сам скажешь, что потерялись. У меня во дворе семь душ, за каждую выкуп 200 рублей. Смилостивись». Стало мне тоскливо после этих слов, и я погнал его прочь. На улице встретил денщика. Он вдруг спросил, как прошел наш с Дувингом разговор. Я отвечал осторожно, по уставу – не понимал, почему он спрашивает. «Начальник наш любит пригубить с утра. Я к нему обычно не суюсь в это время» – нашептал он мне и многозначительно подмигнул.

Мне сразу стала понятна причина удаленности нашей казармы: губернаторы вовсе не хотели, чтобы жандармы лезли в их дела. Нас поместили туда, где «царских ищеек» будет не слышно и не видно. Очевидно, просчитались. Но довольно уже о первом впечатлении, что оставила служба. Перейдем к описанию того, что есть веселое и прекрасное в этом месте.

Анна, знаешь ли ты, что такое Иркутск? Это, не поверишь, зеркало Петербурга. Домики с ручной барочной резьбой, необычными искусными узорами совсем не померкли бы в сравнении с доходными домами петербургских купцов. А река! Я взял в привычку прогуливаться по крутому берегу Ангары. Представь: внизу как на ладони расстилается широкая водная долина, поток несет чистые, безмятежные волны. Погода здесь капризная, как говорится, с сюрпризом. Впрочем, она в Сибири везде такая. Под Новый год падает капель, а в июне гуляет метель. К суровости этого края я привыкал долго.

Еще одно сравнение с Петербургом, если позволишь, – сюда приезжает довольно именитых людей. Тех, кто перестал быть в фаворе, naturlich. Еще Петр отправлял сюда презренных стрельцов, а позже предатели и негодяи всех сортов и мастей, а часами просто недалекие простофили, жертвы заговорщических козней и игр при дворе, отправлялись сюда на каторгу. Сибирь, Тобольск да и Иркутск вызывают в столичном сознании трепет, и любые разговоры на уровне beau monde²⁵ о судьбах декабристов, петрашевцев и прочих вольнодумцев неизменно включают слова сочувствия и участия. Так вот, спешу тебя уверить, что дела обстоят совершенно не так. Люди живут здесь так, как во всех других местах. Такие личности, как Радищев, Бакунин и прочая братия, здесь не считаются преступниками. Имеет место обратное: они исправляют и воспитывают местное общество. Высокие гости, понимаешь.

Конечно, много здесь и людей мелкого пошиба. Знаешь, таких революционно настроенных мятежников, что растрачивают свой пыл, последовав за факелом чьей-то идеи. В Сибири этих людей узнать можно по потерянному взгляду. Бродят всуе, горемычные, и не знают, куда теперь себя применить. За годы ссылки они так и не стали своими на этой земле. Однако есть и другая категория людей, их я называю «узнанные сибиряки». Об одном из них я тебе сейчас расскажу. Случай, который толкнул меня на написание этого письма, напрямую связан с этим человеком. О, как бы я хотел забыть его слова, его лицо и его деяния после всего, что расскажу!

Итак, я должен был сопровождать Федора на базар. Все шло как задумано. Он сунул полицейскому мзду. Сначала я не поверил, что тот в самом деле возьмет. Однако страж закона, ни толику не смутившись, взял деньги, да еще отчитал бедного Федора, что тот мало принес. Наличие вокруг посторонних ушей его совсем не смущало. Я собирался последовать за полицейским, пока он не успел растратить ассигнации. Сделав пару шагов, я ощутил как мне в бок уперлось что-то острое, а сильная рука ухватила за плечо. «Жить хочешь?» – прохрипел в ухо чей-то голос. Угрожавший стоял позади меня, и я не видел его лица. «Раз хочешь, то возвращайся назад, царская ищейка. А за ним не иди. Понял?». Я стоял, не шеелясь. Мимо нас проходили люди, но казалось, им и дела не было до всей этой сцены. Один человек приставляет нож к спине другого – здесь, видимо, это было дело обычное.

Неожиданно раздался другой голос, низкий и раскатистый: «Брось его, челдон». Кто-то коротко вскрикнул за моей спиной, орудие со звоном упало на камни. Я мгновенно оборотился, но увидел только спину своего недоброжелателя. «А, Гришка Скарабей. Ты осторожнее с ним. Тот еще змей: зарезал свою жену, а ребенка удавил, – сказал человек, что стоял подле меня, – А хочешь, дай пять рублей, и он мертвец. Давно хотел землю избавить от мерзавца».

Говоривший был воистину огромного размера, что называется великан. Добрая сажень в высоту, аршин в обхват. На голове, от щеки до самой шеи, длился узкий белый шрам с рубцами. Руки крепкие, мозолистые, привыкшие к труду. В глаза мне бросился угольно-черный крест, выбитый у него на запястье. Лицо у таких людей обычно имеет недалекое, даже туповатое выражение. Что природа дает в теле, то забирает из головы. Однако собеседник мой смотрел свысока, с умом и ехидством во взгляде. «Здесь вам не столица, – ухмыльнулся гигант, – Впредь смотрите в оба». Это меня слегка задело. «Вы второй за сегодня, кто говорит мне эти слова» – ответил я. «Первым был Дувинг, я прав? – улыбнулся великан, – Знаком с ним лично, оказывал пару услуг. Так ты, значит, его новый адъютант. Ничего, скоро привыкнешь к нашим порядкам». Меня задело, что он так резко перешел на «ты», и я прямо спросил, кто он такой. «Айда чаевать. Базар не лучшее место для разговоров», – ответил он.

Мы зашли в харчевню. Ни за что бы не нашел этого заведения, а если бы нашел, то не ступил бы внутрь ногой. Грязное место, а за столами – подозрительные сборища. Спутник мой был при деньгах и заказал для нас позы и то, что он назвал горлодером. Я напомнил, что мы так и не представились и назвался по имени. Он усмехнулся и сказал в ответ: «Очень приятно. Я Муравьев-Амурский». «Я спросил серьезно», – холодно бросил я. Мне не нравилась его игра. «Нессельрод», – последовало. «За кого вы меня принимаете?», – я хотел было подняться и уйти. «Да бросьте вы. Что вам даст мое имя? Вы даже не представляете, в каких разных местах я жил, и в каждом звали по-разному. Почему бы не сойтись на Нессельроде? В конце концов, именно так меня кличет ваш начальник». «Так значит, вы избавляетесь от людей по его наказу? Так, как предложили мне там, на базаре?». Он не ответил. Взглядом показал, что вопрос был лишним. «Вы анархист? – продолжал я, – Поэтому вас сослали? Заметил черный крест на руке». «Этот крест ничего не значит», – отмахнулся он. «О нет, он весьма говорящий. Объясняет ваше пренебрежительное отношение к человеческой жизни». Это его развеселило. «И чем же, по-твоему, занимаются анархисты? Да хоть любые из этих… революционеров». Сказал он это слово, «революционеры», с явно пренебрежительным тоном.

«Я давно был в Петербурге, кажется, уже лет десять минуло, но разве что-то поменялось? – голос его теперь был серьезным, – Дай угадаю. Все так же сидят по кофейным, обсуждают злодейства ancien regime²⁶. Люди, которые ни дня в своей жизни не работали. Знать не знают, что такое честный труд и выдержка, но уже горазды кричать о свободе и революции. Студенты, юристы, артисты – непризнанные, в основном – да просто люди с большим честолюбием и огромными амбициями – они последуют за любым лидером. Просто потому что таков сейчас air du temps²⁷. Это я из опыта говорю: я тоже считал себя революционером, когда позволял возраст. Заговор становится образом жизни, чтобы прятаться от вас, жандармов. Гений Николая, о котором он и не помышлял, состоит в том, что, учредив Третье отделение, он придумал замечательную игру в кошки-мышки. Привнес направленность и смысл в жизни большого количества потерянных молодых людей! «Мы проведем существование в борьбе за лидера, чьих идей даже не понимаем!» так мог бы вскричать любой из нас в то время.

Такой образ жизни соблазняет, без сомнений. Нет ничего более увлекательного, чем скрываться на квартирах, использовать тайный код и встречаться в неудобных местах. Но если убрать элемент игры, что останется? Пустота. Ибо не было никакого центра, никакой программы действий. Не осталось зачинателей: тех, кто прошел в двенадцатом году до Парижа, увидал тамошнюю вольность и поговорил с французскими либералами. Они не хотели больше жить на родине под кнутом, довольствоваться пошлостями полковой жизни и терпеть произвол тех, кто у власти. Как же! Во Франции правил народ, а у нас в провинциях ради забавы ездили друг к другу верхом на евреях. Стыдно-с. А вместе с ними исчез весь пыл – новое поколение понятия не имело о их началах. Я же уставал от пустой болтовни, я человек действия, Александр. Однажды я должен был взять в руки оружие и действовать».

«И поэтому вы здесь», – закончил я. «Именно. Это место прекрасно избавляет от иллюзий. Избавит и тебя тоже». Он показал мне на сомнительные компании, окружавшие нас. «Здесь есть все. Вон польские националисты сидят, участники какого-то там восстания, я уж со счету сбился. В том углу радикалы с социалистами. В самом конце зала либералы… всякие. Анархистов пока не вижу, они приходят ближе к вечеру. Вот и скажи мне, можешь отличить одних от других?». «Конечно, нет. Они все для меня ссыльные». «Правда. Но не только поэтому. Они не ведут более разговоров о государственном устройстве. Это там, на Западе, они могли спорить о высоких идеях. Но здесь болтовня закончилась. Здесь все равны. Теперь обсуждаются вещи куда более приземленные – земля, женщины, дом».

«Убийства тоже?» вставил я. «Не исключено. Понятия о правосудии здесь довольно простые». «Вот как? Но эта земля принадлежит Российской Империи, а значит, на нее распространяется власть царя. А мы здесь, чтобы устанавливать порядок», – твердо сказал я. «Земля царя? Ты хоть сам в это веришь? Думаешь, твои цари долго продержатся?», – усмехнулся Нессельрод. «Я должен рассматривать твои слова как угрозу? Не забывай, что я представляю здесь власть», – осадил его я. «Разве я могу угрожать царю из этой лачужки за тысячи верст от Петербурга? Кроме того, я не Пестель: у меня хватает ума понять, что на место одного самодура придет другой». Тут я не выдержал и предупредил его: «Еще одно слово в таком духе, и я пишу донесение в штаб». Он неприятно заулыбался: «Ну полноте, не хотел я разгневать нового дувингского адъютанта. Бросим о царях. Скоро ты и так все поймешь, коли не слепец. В Сибири никакого управления нет. Ей невозможно править. Губернаторы, вице-губернаторы – обычные приживалы. Побыстрей наворуют, а потом поминай как звали. Здесь нет государства, нет экономики, нет политики – кабинетной тобишь – зато много вольности. Той вольности, за которую с такой готовностью умирают там, на Западе. А тут ее пригоршнями черпай, хоть купайся в ней. Многие обаче в ней и тонут». «А ты?». «А я держусь. Если прискачет гонец с письмом от самого царя, в котором сказано, что мне жалуют богатый особняк в Петербурге с роскошными садами и фонтанами, я откажусь. Даже думать не буду! Эта земля моя, и я отсюда никуда». Он встал из-за стола и расплатился за еду. Напоследок сказал: «Напомни Дувингу, что он должен мне десять рублей».

В отделение я возвращался с пустыми руками и твердым желанием выяснить настоящую личность Нессельрода. Дувинг ничего мне не поведал на его счет. Сделал лишь кислую мину. Показал его досье в картотеке ссыльных. Какого же было мое разочарование, когда я ее просмотрел! Имя и фамилия его были самые обычные, таковые вовсе не остаются в памяти. Биография тоже непримечательная: родился в провинции, в семье статского советника, жил в Петербурге. Служил в армии, но сбежал из нее. Вопреки моему первоначальному впечатлению, у анархистов не состоял. Был он человек более «раннего» времени. Общался с видными вольнодумцами на собраниях у Петрашевского, но на Семеновский плац не попал. Пойман отрядом охраны возле Зимнего дворца за то, что громко прокламировал угрозы в адрес царя. При обыске у него была обнаружена заряженная пистоль. Осужден и сослан на каторгу в составе других заключенных в 1852 году. Получалось, что в Сибири Нессельрод проживал чуть менее десяти лет, однако годы эти в его биографии не были отражены.

Мне показались очень странными обстоятельства, при которых был он схвачен. Сам шел в руки охраны, словно единственной целью его выступления была угроза, словно хотел попасться в их руки. Но оружие! В то время никто еще не брал в руки оружия, чтобы угрожать власти. Революционеры надеялись повлиять на массы лишь через журналы. Они не представляли большой угрозы, как совершенно справедливо отметил в нашем разговоре Нессельрод. Нужно было лишь знать имена видных деятелей, добиться их арестов, и дело сделано. Однако если бы каждый из них взял пистолет… Или хуже того, бомбу! Если бы он настолько не считался с жизнию своей, а ненависть его к царю была так чрезмерной, то при достаточной ловкости… Нет, не хочется и думать об этом! Но в голове у меня все еще отзвук тех слов Нессельрода. Слов, что он сказал перед кончиной на Кругобайкальском тракте.

С момента нашей первой встречи судьба сводила меня с ним несколько раз. Нессельрод участвовал во многих операциях, которые задумывал Дувинг. Со временем я смирился с его теневой ролью в нашем округе. Он всегда выполнял то, о чем просили, и мы никогда не спрашивали о методах. Он был интересным собеседником, этого не отымешь – несмотря на сомнительные моральные качества. Его фигуру можно было емко описать французским словом louche²⁸. Я никогда до конца не понимал, какой же силой он обладал перед Дувингом. Штабс-офицер готов был вытащить его из любых передряг, в которые Нессельрод влипал во множестве. Их связывал долг? Или, возможно, родство? Впрочем, однажды Дувинг все-таки не смог его спасти. Великан убил в пьяной драке казака, молодого парнишку с Тобольского конного полка. Позже оказалось, что тот приходился племянником Генерал-губернатору. Лишь вмешательство Дувинга уберегло Нессельрода от повешения. Его отправили на строительство Кругобайкальского тракта. Летом сего года я посетил это место.

Дувинг послал меня в Култук, маленькое поселение на побережье Байкала, через которое проходил участок дороги. Моим заданием было донести ответ из Петербурга поляку по фамилии Потоцкий. Он был схвачен в Волыни во время восстания в 1863 году и отправлен вместе с остальными в Сибирь. По приезду объявил, что был схвачен по ошибке, «знает людей» и немедленно попросил отправить письмо знакомой особе в Петербург. Дувинг долгое время игнорировал эти просьбы (поляков он сильно не любит), а затем махнул рукой. Через несколько месяцев пришел ответ. Да не от кого-либо, а от самого Долгорукова. Он приказывал как можно скорее снарядить бричку, упрячь в нее лучших лошадей и отправить Потоцкого в Петербург. Причин помилования не называлось. Дувинг с огромным раздражением в голосе наказал мне ехать к поляку с извещением.

Скажу тебе, что к полякам я равнодушен. Той самой «природной ненависти», о которой писал Геденштром, во мне нет. Однако любой жандарм в Третьем отделении сплюнет при упоминании о Царстве Польском и сию же минуту начнет распинаться о неблагодарных провинциях. Я отдаю себе отчет в том, откуда берется такое отношение. Польша не приносит нашей империи ничего, кроме хлопот. Ее нужно снабжать, ее нужно оборонять. Какое бы управление мы им ни дали, они всенепременно восстанут. Но стратегическая роль Польши для империи коллосальна. Она является нашим щитом перед всей Европой. И ради этого щита царь пойдет на любые жертвы, в том числе на уступки в виде местных конституций.

Мы никогда больше не отдадим Москву. Никогда больше не должно случиться двенадцатого года, никогда больше иноземцы не войдут с армией в сердце империи. Петербург может быть головой, но Москва всегда будет сердцем. Конечно, поляки всего этого не понимают. А даже если и понимали, это бы их распалило еще сильнее. Поди им объясни, зачем они должны умирать за чужого царя. Они так сильно укоренены в своем католицизме, а точнее в той разновидности христианского мессианизма, который делает человека слепым, что последуют за любым, у кого хватит ума использовать эту иллюзию. Они боготворили Наполеона, который ничего для них не сделал, но обещал свободу. Именно за свободу, эту их пресловутую «вольнощчь», всегда сражались и будут сражаться поляки.

Такие мысли занимали меня, когда я переступил порог дома Потоцкого. Большинство рабочих в Култуке жили в наскоро сколоченных хижинах. Однако Потоцкий жил лучше других. Каторжником он все-таки не был. Спать на грязных нарах и дышать гнилым воздухом ему не приходилось. У него было свое жилище, даже какой-то огородик на заднем дворе, где он растил картофель и горох. Внутри было прибрано. Но все равно поляк представлял собой удручающее зрелище. Худой и бледный, в грязной белой рубахе на голу грудь. Только глаза его показывали ярость и презрение к царскому посланнику.

Услыхав от меня вести, он вскричал: «Три года я ждал ответа! Наконец! Карета уже снаряжена?». Я осадил его, сказав, что нам потребуется время для этого, и уезжает он отнюдь не сегодня, и даже не завтра. Он вознегодовал: «Я должен отправляться немедленно! Я не могу жить в таких условиях». И тут же протянул ко мне худые руки. По локоть они были усыпаны желтыми пятнами. Я пригляделся и сразу отшатнулся в омерзении: то были клопы. «Я шляхтич. Мой род старинный и уважаемый, – продолжал он с претензией, – Вам повезло, что в том письме я не упомянул по имени тебя и твоего штабс-офицера». «Пока ты не сядешь в эту бричку, для меня ты ссыльный, пусть даже твой близкий друг сам князь Долгоруков, – отчеканил я, – Да и шляхты давно нет. Вы все теперь подчиняетесь царю». Поляк только прыснул на эти слова: «Понятовский отдал Королевство этой женщине Екатерине, не я». Он использовал грязное слово вместо «женщина», но мне бы не хотелось воспроизводить его в письме.

Я был крайне раздасадован ходом беседы и хотел как можно скорее ее закончить. «Я не пришел сюда спорить с тобой о политике. Бричка в Петербург будет готова в конце недели. Ты должен успеть к тому времени сделать все необходимые приготовления». С тем я и собирался уйти, но Потоцкий снова воскликнул, что не может ждать. Затем он выглянул в окно, потом за дверь и быстро приник ко мне. Начал шептать на ухо: «Шарамович и Целинский готовят восстание в ближайшие дни. Двое рабочих вчера на тракте обсуждали, кому из них резать телеграфные провода. Когда все начнется, польется кровь. Никто не выберется отсюда живым». «Выдаешь своих?», – удивился я. «Эти хлопы за окном мне не ровня», – с презрением высказался он. Затем распахнул сундук и, осторожно оглядываясь, достал небольшой сверточек. Отогнул краешек ткани, показывая мне, что было внутри. «Знаешь что это?» – спросил не без гордости. В ткань был обернута маленькая игрушка, по видимости, волчок. Таким забавляются дети богатых домов у нас в Петербурге. Игрушка ярко блестела золотом. Я пожал плечами – мне ни о чем не говорила эта вещь. Потоцкого моя реакция, очевидно, оскорбила. «Это фамильная ценность! – вскричал он, – Станислав Потоцкий – слыхал такое имя?». Я снова пожал плечами, и поляк в горечи взмахнул рукой. Убрал статуэтку обратно в сундук и бросил напоследок: «Я не могу здесь сгинуть. Бричка должна быть готова завтра. Прошу донести мою просьбу до твоего штабс-офицера».

Я вышел на побережье Байкала и задумался над словами Потоцкого. Правду ли он говорил о восстании? Если так, куда они надеялись бежать? Вдали виднелись скалистые берега над озером. Там были поселения, была какая никакая дорога. А за ними – всяческие косогоры, глубокие логи и прочие чертоломные места. Нужно быть безумцем, чтобы идти по ним вслепую. Среди ссыльных нет картографов. Я знал наверняка, что никто из поляков не имел географических знаний ни о Восточной Сибири, ни тем более о Монголии. Разве что они бы заручились поддержкой кого из местных. И все же мне не хотелось списывать со счета предупреждение Потоцкого. Я решил отыскать Нессельрода. Если кто и знал, что здесь творится, так это он.

Я застал старого знакомого за сооружением тракта. Он нес на плече здоровенное бревно так, словно это была соломинка. При виде меня положил его на землю и лукаво улыбнулся: «Чем могу помочь тебе, старый друг?». Несмотря на его дружелюбное приветствие, выглядел он поникшим. О подготовлении к восстанию слыхом не слыхивал. Подтвердил мои мысли словами: «Куда им бежать? Мы с поляками как со своими общаемся, нам-то все равно, как они там, на главных фронтах, набурагозили. Я бы знал, что они замышляют». «Ты ведь мне лгать не будешь?», – я пристально поглядел в его глаза. «Какая мне выгода во лжи?, – вскричал он так, словно я нанес ему смертельную обиду, – Ты знаешь, что я с этих мест никуда. А там глядишь, можно и о женитьбе думать». Мы оба расхохотались, и вопрос был исчерпан. «Это кто тебе про восстание рассказал?», – спросил Нессельрод. Услышав про Потоцкого, он странно оживился. «Говорят, что у него там в лачуге есть одна вещица. Что-то блескучее, как из золота, говорят. Он ее хранит как зеницу ока. Никому не показывает, даже своим». Мне стало понятно, к чему клонит гигант, и я отсек: «Не вздумай и пальцем тронуть Потоцкого. У него друзья в высоких местах. Если с ним что случится, тут всем несладко будет». «Да ты что, я не то имел в виду, – Нессельрод сделал оскорбленный вид, – Хоть одним глазком на высокое искусство хотел посмотреть». Он снова расхохотался, только вышло как-то невесело, обреченно. «Пойду дальше пластаться. А ты чаще приходи, чаевать будем», – были его слова напоследок. Возвратившись в Иркутск, я ничего не сказал Дувингу о предупреждении Потоцкого. Однако Нессельрод солгал мне.

Поляки восстали через несколько дней после моего визита. Мы не успели отправить Потоцкого к тому времени. Все случилось, как предрекал шляхтич: людей повели пианист Шарамович и бывший офицер русской армии Целинский. В Култуке им удалось найти двух проводников, они лишили поселение лошадей, повозок и седел. Взяли Мурино, Мишихо, в конце окопались у Быстрой. Генерал-губернатор мобилизовал крестьян, призвал казаков. В Култук вступила царская армия. Обреченность предприятия бунтовщиков всем была ясна с самого начала. Услыхав вести о выдвижении войск, Дувинг брызгал слюной: «Теперь что, целая армия собирается, когда объявляются клопы? Пусть остаются там, где есть. Скоро тайга их заберет». Но местная власть опасалась, что восстание захватит всю Сибирь. Очевидцы говорили, что восставшие несли штандарт «За нашу и вашу свободу». Однако этого не произошло. Скоро взяли главных зачинщиков, и спустя неделю восстание было подавлено.

Когда царские силы вступили в Култук, Дувинг немедля велел мне туда выезжать. «Проведай этого нашего Курфюрста Саксонского. Надеюсь, свои же его и прикончили», – плюнул с недоброй усмешкой. Жилище Потоцкого пустовало. Собирался он впопыхах: об этом свидетельствовали разбросанные всюду вещи. Сундук был раскрыт, а все его содержимое лежало на полу. Все, кроме свертка, который показывал мне поляк.

Я не думал, что шляхтич присоединился к восстанию: слишком хорошо он понимал тщетность такого действия. Да и знал, что скоро за ним приедет спасительная «карета». Я расспросил местных, в том числе тех, кто подсказывал полякам дорогу, но никто не видел Потоцкого. Зато один паренек наблюдал, как в хижину кто-то заходил, кроме Потоцкого. «Такой великан был. Я видел, как он ушел на Шаманку», – сказал мальчик.

Шаманкой местные звали мыс, который выдавался в сторону озера, в нескольких километрах от поселения. Был он на пути строившегося тракта, и ходили слухи, что ссыльные во время прокладки находили там черепа и кости. Согласно местному преданию, на этой скале был погребен великий древний шаман. Поселенцы боялись к ней приближаться и меня отговаривали. Однако это был мой единственный шанс узнать, что случилось с Потоцким.

Мыс возвышался крутыми скалами над водой. Его соединял с землей лишь узкий перешеек. От того, что мне открылось возле каменных исполинов, похолодело в груди. С окончания мыса в сторону берега вел темный след. Я приник к песку и почувствовал характерный запах. Сомнений не осталось – это была кровь. Неужели Потоцкого? Я погнал прочь дурные мысли и отправился по следу.

Зловещая дорожка заканчивалась у кромки воды. Волны с шумом разбивались о берег. Я остановился, всмотрелся на мгновение в бушующий Байкал. В пене бурунов вдалеке от берега виднелась человеческая фигура. Даже с такого расстояния я без труда узнал исполинское сложение Нессельрода. Разгребая воду могучими руками, великан шел вперед. Волны накатывали, разбиваясь ему о грудь. Я громко прокричал его имя. Рука моя, согласно инстинкту, скользнула на пояс. Но, конечно, оружия при мне не было. Нессельрод продолжал бороться со стихией – грохот волн скрыл мой оклик. Сам он, в то же время, распевал: «Бродяга к Байкалу подходит, рыбачью он лодку берет..». Я стянул с ног сапоги, бросил их на песок и вошел в воду.

Потный и липкий, переступая с ноги на ногу в потемках – чудо, что мы еще не грохнулись – я молился, чтобы вся эта забава поскорей завершилась. Дарья тоже ничего не видела со своей колокольни – ее бедра крутились то в одну сторону, то в другую, но никогда в направлении ударов. Вдруг ботинок мой повстречал что-то твердое на пути, и наш слепой дракон пошатнулся. Я пытался удержать равновесие, но в тот момент Дарья качнулась в другую сторону. Обреченно вздохнув, я сдался силам гравитации, и мы полетели на землю. Обошлось без синяков – меня подхватили крепкие руки братьев.

Я снял с лица накидку и стал шумно глотать воздух. Дима и Матей сидели рядом на корточках и хохотали во весь голос. Дорота помогала подняться Дарье – она еще покачивалась в попытке поймать утраченный баланс.

– Почему… – в середине фразы кончился воздух. Я набрал полную грудь и продолжил, – Почему бы вам с Доротой не залезть в этого дракона?

– Ой, да что ты за нудяк такой! – воскликнула девушка и показала мне язык.

Появилась Лори с тарелочкой чизкейка в руках.

– Эй, что вы делаете? – спросила она с неподдельной тревогой в голосе. – Все живые, все в порядке?

– Лори, ты пропустила самое главное! – отозвалась Дорота.

– Пропустила? То есть, вы уже съели барбекю? – округлила глаза Лори.

– Нет, мы его еще не трогали. Кстати, насчет барбекю… Почему мы не едим?!

Вопрос был адресован всем нам, и мы с жадностью накинулись на печеную картошку, овощи и сосиски. А после – кричали, пели, веселились. Дима взял в руки гитару – «Веточка вишни» запела в его руках, а ночной воздух расцвел богатством полутонов и оттенков звука.

Матей подкинул дров, снова разжег костер. Я сидел и смотрел, как пламя накидывается на большие головешки. Наваленные одна на другую, они быстро темнели от плясавших на них огней. Огонь рвался к ночному небу огромными острыми стрелами. Я поглядел наверх, в направлении их спорадического движения. На горизонт яркой белой точкой горела звезда. Или планета? Я слышал, что в этих числах в ночном небе хорошо была видна Венера.

Гитару тем временем взяла в руки Дорота. Она громко запела какую-то печальную песню на польском. К ней, поначалу вразнобой, затем консонансом, присоединились голоса Дарьи и Димы (хотя он даже не знал польского). Да что там – даже Лори подпевала как могла! Многоголосие поднималось в небо, смешивалось с всполохами огня и растворялось в ночной вышине.

З ним бендзешь сченсливша,

Дужо сченсливша бендзешь с ним.

Я цуж – влученга, неспокойны дух,

Зе мнон можна тылько

Пуйшчь на вжосовиско

И запомнечь вшыстко.

Яка эпока, яки век,

Яки рок, яки мещонц, яка джень,

И яка годзина

Коньчы ше,

А яка зачина.

Мы сидели у костра и пели, а я вспомнил те дни, когда в хостел приходили запыхавшиеся, с рюкзаками, вросшими в спину, туристы, потерянно спрашивали меня или Лори, где здесь хостел, а потом с улыбкой нашедшего оазис в песках странника валились, обессиленные, за порог. Молчаливые австралийцы, улыбчивые «фейк-смайл» американцы, тактичные британцы, громкие немцы, сумасшедшие бельгийцы, «свои в доску» поляки, вежливые белорусы – да кого только ни принимали мы с Лори. А когда гости собирались у костра, национальности растворялась в их единодушном порыве идти, исследовать – покорять горы.

«Пир во время чумы. Как отвратительно»

Его голос раздался в голове так неожиданно, что я сказал вслух:

– Замолчи!

– Ты кому это? – Дарья нахмуренно на меня.

– А что? – я лихорадочно выдумывал ответ, – Я сказал «замечательно».

– Нет, Андрей, я все слышала. «Замечательно» нельзя спутать с «замолчи», – она продолжала пристально на меня смотреть.

«Пока вы здесь сидите, тираны сжимают этот хлипкий край в своих могучих кулаках.

И он вот-вот с треском лопнет»

– Я просто вспомнил одного… знакомого из Москвы. Неприятный тип был, – оправдался я перед Дарьей второй раз.

– Он сказал тебе что-то настолько ужасное, что фраза застряла в твоей голове?

«Ты только посмотри на нее. Более тщедушного представителя женского рода я никогда не встречал. Она плачется, как ей плохо живется при Sun & Son, но и пальцем не пошевелит, чтобы изменить свое положение. Возносит Брата-сонце, но слишком труслива, чтобы присоединиться к борьбе»

– Да, можно и так сказать, – ответил я Дарье с натужной улыбкой, – Давай лучше не будем вспоминать.

Слова Мило сделали свое дело: праздничное спокойствие было омрачено. Я осознал, что мама еще не вернулась из магазина, хотя прошло больше часа. Тут идти от силы полчаса. Едва ли она задержалась где-то по дороге. А что там Борис? От него тоже никаких вестей. Я позвонил на номер воеводы. Абонент недоступен. Незримые, но цепкие коготки тревоги тихо заскреблись в голове. От нагнетающих мыслей отвлекла Лори:

– Эндрю, забыла сказать! На компьютер пришел имэйл, который ты ждешь.

– От Каролины?

– Да. Сорри, это упало из ума. Так вы говорите?

– Не совсем. Я тебя позже научу.

Я мгновенно оказался перед компьютером на стойке. Зашел в почту. Сообщение начиналось: «Андрей, прости за качество. Сам снимок был размытый, но надеюсь, что лицо хорошо видно. Лукас стоит справа от Марцеля».

Я вгляделся в прикрепленную картинку. Одет он был совершенно по-другому, за исключением обуви – даже на мутном снимке были хорошо заметны чистые блестящие ботинки. Черты лица под лохматой прической угадывались с трудом, однако сомнений не оставалось: передо мной на фото был тот, кто сейчас называл себя Кацпером Собепанком.

«О Лукасе я знаю очень мало. Да почти ничего, честно сказать. Они учились вместе на медицинском в Кракове. Кажется, Лукас хотел стать хирургом, как и твой отец. Они приезжали в Купавы несколько раз. Лукас был молчаливым, о себе мало рассказывал. Очень много знал анекдотов из советского времени. Я удивилась даже: откуда он столько знает? А потом он перестал приезжать и будто вовсе пропал. Это все, что могу вспомнить. Надеюсь, тебе помогло как-то».

Помогло как-то… Читая эту последнюю фразу, я почти рассмеялся. Какая ирония: все это время Нагорой управлял забытый всеми друг моего отца, а Каролина даже не знала этого. Наверно, она просто никогда не интересовалась, кто такой Собепанек. Если бы только она увидела сходство сама, то я бы… А что бы я сделал? Пошел к Собепанку поговорить за жизнь? Спросил бы: «Вот вы с отцом дружили, не знаешь случайно, куда он пропал?». Но он точно что-то скрывает про отца. И потом еще эти его загадочные фразы на суде. Я не мог составить полной картины происходящего и чувствовал раздражение. Скорее бы Борис дал о себе знать.

Я пролистал письмо до конца. После фотографии следовало:

«Говорят, что в Бойкове объявили военное положение. У меня с этим плохие ассоциации. У вас там в порядке? Дай знать».

Какое еще военное положение? Только я это подумал, как монитор погас. Да не только монитор: во всем хостеле погас свет. Звуки гитары и песен во дворике утонули в гуле двигателя и шуме колес. Кто-то подъехал к хостелу на большом автомобиле. Слишком большом – это была не мама. Предчувствуя неладное, я ринулся к двери. Цепляясь в темноте за шкафчики и расставленную обувь, я наконец добрался до выхода во дворик, но дверь распахнулась мне навстречу. Огромный темный силуэт в проходе. Я не видел лица – свет падал снаружи, да еще незнакомец посветил мне в глаза фонариком. Я закрылся от слепящего света ладонью и услышал:

– Андрей Бончик. Вот мы и встретились вновь!

А потом мое лицо будто встретилось с наковальней, и все померкло.

Глава девятая. В логове дракона

Мы стоим на высоком холме. Ветер треплет наши волосы и полы одежды. На нем черная куртка и надраенные до блеска дорогущие туфли. Позади нас бушуют волны бескрайнего моря.

– Где мой отец? – рычу я, гневно сверкая глазами, и с готовностью сжимаю кулаки.

– Мвуха-ха-ха-ха!!!! – хохочет Собепанек зловещим смехом. Глаза полыхают безумным пламенем. Скрючив пальцы, он поднимает руки в экзальтированном порыве, – Время покончить с вашим родом раз и навсегда!

Я внимательно слежу за его действиями. Он пришел на мыс один, но я уверен, что его сообщники вот-вот выпрыгнут из теней предрассветного часа с «Калашниковыми» в руках. Я гордо бросаю своему оппоненту:

– Сейчас я тебе наваляю!

– Вуа-ха-ха-ха!!!! – его смех на этот раз еще противнее, чем раньше, – Все проблемы решаются силой? Вот это я понимаю! Ну давай!

Собепанек сбрасывает с себя куртку. Под ней обнаруживается майка-алкашка. Меня неприятно поражает размер его мускулов. На одном плече красуется татуировка с логотипом Sun & Son.

Небо над нами раcкалывает молния, и гром, словно колокол на ринге, возвещает о начале схватки. Я бегу на него, он на меня, ну и начинается! Рвется одежда, хрустят кости, мы валимся в заросли кустов и, высмаркивая травинки, снова прыгаем друг на друга. Собепанек исхитряется повалить меня на кусачий гравий и начинает сильно бить ногами в бок. От боли я даже не могу кричать, только воздух вырывается из легких, когда я раскрываю рот. Но тут приходит неожиданное спасение: появляется мой отец. Ему удалось-таки бежать от своих мучителей. Патлатый, небритый, с волосами, выросшими до плеч, он бросается на Собепанка и валит того с ног.

– Невозможно! – кричит наш заклятый враг и получает в тыкву от моего отца.

Я гляжу на батю с радостью и восхищением – трудно представить, как долго я его уже не видел! Исхудавший, бледный, он теперь тень былого себя – здоровенного улыбчивого добряка-дальнобоя. Засмотревшись, я зеваю момент, когда в руке Собепанка хищно сверкает острие кортика. Отец хватается за бок и падает на землю.

– Настало время закончить этот цирк, – хищно произносит Собепанек, – Я расправлюсь с вами обоими.

Он поднимает нож в намерении добить отца. Из последних сил, напрягая мускулы побитого тела, я ползу в сторону черных лакированных туфлей. Отец жив: я вижу краем глаза, как поднимается и опускается его спина. Вот я уже близко-близко, сейчас схвачу его за ноги и повалю на гравий. Все будет хорошо. Так и случилось. Однако иначе, чем я ожидал.

Из теней на Собепанка бросается Брат-сонце – в блестящей кольчуге, с белым плащом за спиной. Лезвие падает из рук Собепанка. Злодей получает затрещину и валится лицом в землю. Брат-сонце скручивает ему руки за спиной и оставляет, злого, источающего яд ненависти, лежать на краю холма.

– Спасибо, Матей, если бы не ты… – протягиваю я руку нашему спасителю.

Но он укоризненно цокает и снимает шлем. Оказывается, что все это время с Собепанком сражалась Дарья.

– Боже, ну ты и тюфяк, – презрительно бросает она.

И тут я просыпаюсь.

***

Зябко, мокро и противно – накатили ощущения. «Где я?» «Что случилось?» завертелись мысли в голове. Калейдоскоп событий последних дней, недосыпы и постоянные мотания по Нагоре сбили мышление с привычной колеи. Я не понимал: то, что мне сейчас привиделось, на самом деле было сном или странной явью? Но стоило мне открыть глаза, как послесонное смятение сокрушила холодная реальность. Холодная в прямом смысле. По ощущениям я лежал на тонком матрасе и на чем-то твердом. Вокруг меня была кромешная тьма. Пахло мокрым камнем.

Как от прорыва плотины, голову наполнили воспоминания о событиях прошедших дней. Суд над Лукасом. Тревожное ожидание в хостеле. Письмо от Каролины. А потом кто-то дал мне в лицо, и я отключился. Лицо, как ни странно, не болело. Зато, потянув вверх руки, я почувствовал резкую боль в одеревеневших суставах. Руки и ноги ломило так, будто на них кто-то танцевал всю ночь. Пальцы рук сгинались с ноющей болью, словно были не предназначены для этого. Спины я вообще не чувствовал. На то, чтобы подняться с места, у меня ушло около десяти минут.

Но где я вообще был-то? Глаза постепенно привыкали к темноте, и я все лучше различал очертания места, в котором оказался. Спереди и сзади меня окружали гладкие каменные стены явно не рукотворного происхождения. Они смыкались над головой и уходили косым туннелем куда-то вглубь. Пол тоже был каменным – такие бывают в пещерах. Из темного коридора почувствовалось дыхание ветра. Морозный поток воздуха обжигал руки до дрожи в теле – я обхватил себя за плечи в попытке согреться.

Вскочил с места и, следуя лихорадочной мысли в голове, побежал в ту сторону, откуда дул ветер. Меня хватило ненадолго. Уже после нескольких шагов грудь словно стиснули огромные клещи, и я почувствовал, что не хватает воздуха. Я раскрыл рот и часто задышал. Стало полегче, хотя в голове все равно было мутно. Казалось, что меня вот-вот вырвет. Что со мной происходило? Все это время я чувствовал себя нормально.

Стараясь не обращать внимания на странные симптомы, я добрался до конца туннеля. Пространство пещеры, или где бы я ни находился, сужалось до размера узкой расщелины, сквозь которую пробивался слепящий свет. Проход был слишком узким, чтобы я мог протиснуться в него. Постепенно отведя ладонь от глаз, я всмотрелся в открывшийся мне вид.

Застилавшая глаза белизна постепенно растворилась в голубое небо, которое прочерчивали тут и там скалистые очертания. Я был в горах, и, судя по вершинам ближайших пиков, которые находились намного ниже уровня глаз, я был весьма высоко в горах. Если так, то становилось понятно, что со мной только что произошло. Я испытывал типичные симптомы «горной болезни». Но она обычно проявляется на высоте более 2500 метров. А в Нагоре есть только один пик такой высоты.

– Ты уже все знаешь. Зачем себя обманывать?

Я вздрогнул и молнией обратился в сторону говорившего. Я подумал, что сошел с ума, когда увидел, кто был передо мной. Точнее даже не «кто». Рядом с расщелиной, костяной спиной к стене, лежал скелет. Мой взгляд пропал в безднах глазниц, когда до ушей донеслась следующая фраза:

– Закончишь так же, если не будешь меня слушать.

В голове помутилось. Опираясь ладонью о стену, я опустился на корточки. Кончики пальцев сильно дрожали. Совсем не от холода. Мне хотелось не то кричать от ужаса, не то хохотать. Странное ощущение, да еще когда в твоей компании – говорящий скелет. Или напротив – это нормально? Чувство реальности происходящего ускользало из-под ног, из-под рук, из головы. Мир вокруг стремительно сжимался, набирая критическую плотность, грозя в любую секунду сорваться и обрушиться на меня.

– Плохо тебе, да? – продолжал голос, – Ничего, скоро пройдет. Это обычные симптомы на такой высоте.

– На какой высоте? Где мы?! – сорвался я.

Мне не хотелось заводить разговор с костяным собеседником. Я боялся, что окончательно сойду с ума.

«Ты что, думаешь, скелет с тобой говорит? Тогда все гораздо хуже, чем я думал. Ты больше не можешь отличить вымысел от реальности»

Теперь все встало на свои места. Скелет, конечно, не говорил. Мило вернулся.

– Тебя здесь нет, – я отчаянно помотал головой.

«Ну брось. Это уже не работает. Ты мне ответил – значит, я здесь. И давай взглянем правде в глаза – из этой передряги тебе самому не выбраться»

– Какой передряги? Ты можешь сказать, наконец, где я?

«Хм, а я считал тебя умеренно одаренным интеллектом. Ты ведь уже понял, что мы можем быть только на Триглаве. Сложи два и два в уме. Мы в тот самом месте, где «Чорно сонце» проворачивало свои грязные дела. В том самом месте, где Потоцкий спрятал свои сокровища. Мы с тобой – в логове дракона»

– Но почему?

«Это мне пока неизвестно. Но не думаю, что хозяева этого провинциального спектакля задумали для тебя программу развлечений. У них что-то более изощренное на уме»

– Да что я тебя слушаю!

Я поднялся с места. В голове немного прояснилось, и паника прошла. Делая один глубокий вдох за другим, я пошел в другой конец пещеры. В какой-то момент пальцы натолкнулись на колючий металл – дорогу мне преграждала высокая решетка. Она полностью закрывала проход. Прутья были массивными и тяжелыми, а расстояние между ними такое узкое, что я не мог даже просунуть руку.

«О нет, ты теперь зверь в клетке. Редкое животное, которое надо держать взаперти. Но дай мне волю – и они узнают, что у тебя есть острые когти»

– Так, замолчи, – бросил я, бессильно сотрясая рамку моего заключения.

«Ты все еще питаешь иллюзии о спасении? Разве не помнишь, что написала Каролина? В Бойкове объявили военное положение. А это значит, что весь край уже лежит под железной пятой очередного тирана»

– Ты не знаешь этого наверняка. Борис не будет сидеть, сложа руки. Он уж наверняка что-то сделает.

«Ты ждешь, что он вызволит тебя и героически спасет Нагору? А что если героев больше не осталось? Что если легкого пути нет?»

– Я больше не слушаю тебя, Мило. Всегда есть мирное решение. Собепанек, или Лукас, раз уж мы знаем его настоящее имя – неглупый человек. Он что-то хочет от меня, если держит взаперти. А значит, можно договориться.

«Только не говори, что пойдешь на унизительные уступки. Плут спектакля не может опуститься до такого. Вспомни нашу первую встречу. Я видел огонь в твоих глазах. Огонь борьбы»

– Ладно, Мило, раз хочешь поговорить, давай поговорим, – вздохнул я.

Игнорировать голос было уже невозможно. Увидев решетку, я окончательно понял, что нахожусь в заключении. Лучше уж было говорить с воображаемым собеседником, чем предаваться тревогам о том, что меня ждет.

– Вот борьба твоя, – начал я, – Я никогда не понимал, за что мы боролись. Мы били ушлых бизнесменов в переулках и портили вечеринки продажным звездам телешоу. Это было просто мелкое хулиганство. И какой вообще толк от борьбы, если нас было мало? Когда поймала полиция, все стало как прежде.

«Мы послали круги по воде. Круги, из которых постепенно вырастут волны. Пусть наши действия не имели больших последствий, но они дали пример другим. И скоро люди вступят в самую древнюю и самую важную борьбу на свете»

– Вот опять. Какую на хрен борьбу?

«Испокон веков на свете велась лишь одна борьба – богатых против бедных. Москва, Нагора – все одно. Тираны во всем мире поняли, что деньги, товарооборот и массовые развлечения гораздо лучше держат население под контролем, чем любая армия. Обрати к их алчущим ртам маленькую струйку из большого крана – и никто не будет роптать»

– Я тоже не в восторге от капитализма, Мило. Но таков выбор людей. Хотя и жаль, что случилось с Нагорой.

«Как долго ты еще хочешь оставаться в стороне? Даже находясь в тюрьме своего заклятого врага, ты надеешься на чудесное спасение. Но сейчас настал решающий момент»

– Хватит нести чушь! – взорвался я, – Тебя нет! Тебя здесь нет!

И Мило замолчал. Я в неверии подождал какое-то время, ожидая привычного диалога в голове. Но его не было. Мило ушел. Или затаился на время. Да и черт с ним! Я тратил время на болтовню с воображаемым собеседником, тогда как мне следовало подумать о своих родных. Дарья, Матей, дедушка Витольд, Дорота, Лори, мама, Дима – что случилось со всеми, кто был в хостеле? Они тоже заключены где-то здесь? Где бы это ни было… Но тогда они должны быть рядом! Следуя порыву, я стал громко кричать в непроницаемую темноту перед собой. Без толку, конечно. Голос скакал по стенам, растворяясь в лабиринтах ходов. Я думал о том, что случилось с моими родными. Я мог простить Sun & Son захват Нагоры, но если они что-то сделали с братом, или с мамой, или с Дарьей…

Я еще раз прошел из одного конца пещеры в другой. Тьма уже не так застилала глаза, и я мог лучше разглядеть пространство моего заключения. Надеялся найти что-нибудь, чем можно разогнуть прутья решетки, но в моей тюрьме ничего не было. Кроме грязного матраса и скелета. Я еще раз встал возле расщелины – моего единственного окна на свободу – и просунул в отверстие руку. Нет, пролезть сквозь нее было никак – даже локоть еле проходил. Да и кто знает, что там, снаружи? Наверняка отвесная скала без всяких выступов.

Я ходил от решетки к расщелине несколько раз в бесцельной надежде, что я все-таки что-то упустил. Что где-то крылся ключ к спасению. Как тигр в зоопарке, я бродил из одного конца пещеры в другой, пока движения не превратились в чистый автоматизм. В конце концов, обессиленный, я повалился на матрас. Раз уж побег невозможен, оставалось только ждать. Страшно хотелось есть. В животе не просто было пусто, там зияла черная дыра, которая потихоньку всасывала желудок, а скоро за ним пошло бы и все остальное. Чтобы отвлечься от мыслей о еде, я стал думать о чем-то другом.

Лежа в холодной темноте на отсыревшем матрасе, я вспоминал слова Собепанка на суде. «Никто не помнит о бедном Лукасе», говорил он. Теперь уже было понятно, что он говорил о себе. Если бы только знать, что они делали вместе с отцом тогда, в 90-е… Я впервые почувствовал стыд, что ничего не знал о молодости бати. Не расспрашивал его о годах студенчества. Отец закончил медицинскую академию имени Коперника в Кракове, немножко поработал медбратом в одной из польских больниц, а потом внезапно оставил врачебное дело и пошел работать на стройку. И это после долгих лет учебы. Возможно, он чувствовал досаду, что зря потратил столько лет своей жизни – вот и замкнулся в себе. Но все равно почему никогда не рассказывал о Лукасе? Наверно, это как-то было связано с перевозками для «Чорного сонца». Да что уж гадать беспочвенно.

А еще что он сказал про Матея – считаю я ли его младшим братом? Вопрос, очевидно, дурацкий. Как может быть иначе? Впрочем, в одном Собепанек был прав – я не помнил его рождения. У нас была разница в три года, а мои первые сознательные воспоминания о брате были как раз из возраста, когда мне было три или четыре. Однако странно, что мама почти никогда не говорила о Матее и вообще часто вела себя так, словно его не существовало. Она почти не общалась с ним, их не было на совместных фотографиях. Повзрослев, я стал думать, что дело было в его немоте. Мама просто не знала, как общаться с ребенком, который не может говорить. Но разве это правда? Ведь любящая мать – а моя мама была именно такой – не станет избегать своего ребенка, просто потому, что он «не такой». Нет-нет, если я был полностью честен с собой, в моменты ясного сознания из темных уголков чулана в голове прокрадывался вполне простой вопрос: «А что если Матей нам не родной?».

Да нет, чушь какая-то. Не может быть, чтобы Матей был нам чужим. Эта его напористость, бунтарский дух, безрассудная отвага – он весь был в дедушку Витольда. Неудивительно, что они так хорошо ладили друг с другом. Так что это получается? Мы – семья бунтарей? Или мы – семья героев? В принципе, одно отличается от другого лишь точкой зрения. Если властитель края поддерживает наши душевные порывы бороться со злом и несправедливостью, то мы – герои. Так было в случае с отцом. А если же краю невыгодно встать на нашу сторону, нас окрестят бунтарями. Так же, как Собепанек объявил Брата-сонце преступником. Неважно, как мы называемся – бунтари, герои, плуты спектакля – в сердце каждого из членов нашей семьи, в глубине нашей сущности, полыхает яростное пламя. И оно поглощает нас целиком всякий раз, когда в мире творится несправедливость.

Размышляя таким образом, я погрузился в сон. Мне ничего не снилось. Пару раз я просыпался от, как мне казалось, шорохов во тьме – скорее всего, это было лишь мое воображение. Я по-прежнему был один в своем заточении. Сколько времени уже прошло с того момента, как я попал сюда? Я поднялся и вяло поплелся к моему единственному окну во внешний мир. Снаружи было светло – точно так же как и раньше. Выходит, и дня не прошло. Или это уже начался день следующий? Я совсем потерял привычные ориентиры времени. Опустившись на холодный камень рядом со скелетом, я снова заснул. В тягучем мороке сознания стали проступать чьи-то контуры. А потом я заслышал слова:

– Вставай, Андрей.

Я подумал, что голос мне почудился, пока тиски чьих-то рук не подбросили меня вверх – так что желудок чуть не выскочил. Я вернулся в реальность. Размытая фигура приобрела ясные очертания. Черные берцы, серая куртка, сидевшая на нем словно вторая кожа, потрепанная арафатка, скрывавшая шрам-стрелу на шею – я снова встретился с Зораном. И снова наша встреча началась не лучшим образом.

– Зоран, есть вода? – пробормотал я.

Язык заплетался и прилипал к небу – во рту было совсем сухо. Я ничего не пил с самого приезда в хостел. А это было несколько дней назад! В руке у Зорана появилась небольшая фляга, и он призывно поднес ее к моему лицу. Я припал губами и сделал жадный глоток. Но только жидкость коснулась глотки, я почувствовал нестерпимый жар во рту. Содержимое тут же отправилось в воздух пещеры широкой струей. Курче, что за дрянь это была – спирт, водка? Теперь пить хотелось еще сильнее, а во рту словно пылал небольшой костер.

– Пришел в себя, а? – спросил Зоран насмешливо.

После этих слов он ловко завел мне руку за спину. Другой легко толкнул меня в затылок, по направлению решетки – дескать, иди.

– Куда мы идем? – спросил я.

Зоран молчал и только сильнее толкал меня в затылок. Я какое-то время упрямо стоял с ногами, вросшими в камень, но общее мое слабое состояние не позволяло долго противиться. Вяло ступая одной ногой перед другой, я медленно пошел туда, куда он меня толкал.

Решетка оказалась открыта. Я почувствовал, как Зоран задержался у двери. Судя по звуку, искал что-то в кармане куртки. Клещи на запястье ослабели – это был мой шанс. «Мило, давай!», – мысленно позвал я. Но Мило молчал. Никаких насмешливых ремарок, ни одной пафосной речи не прозвучало в голове. Конечно – как раз в тот момент, когда его помощь нужна была сильнее всего, он где-то прохлаждался. Ну и ладно, справлюсь без него!

Я рванулся вперед, освободившись из хватки Зорана. Во тьме споткнулся о выступ и растянулся на холодных камнях, но сразу же вскочил. Падение сбило меня с толку: я крутил головой в поисках Зорана, но нигде его не видел. Что-то сверкнуло справа от меня – я повернулся. Тут же в левый бок что-то врезалось. Крепкие руки снова повалили на камень и без труда скрутили запястья. Я колотил ногами в воздухе, изо всех сил рвался из его хватки. Все без толку – с каждой секундой борьбы я только тратил напрасно энергию, которой и так почти не осталось в теле.

– Андрей, нет смысла. Нет смысла. Успокойся, – качал головой Зоран.

В его голосе чувствовалась жалость. И я был в тот момент жалок. Сломленный и униженный, я не был ни героем, ни бунтарем. Я не был готов сражаться из последних сил, да у меня их и не было. Я сдался. Что бы ни готовил для меня Собепанек, мне было все равно. Зоран помог мне подняться на ноги, включил фонарь и, освещая косые стены из камня, повел вглубь пещеры.

***

Я сидел на холодном стуле и пытался разобрать, что было вырублено на скале передо мной. Это были лица. Да, скорее всего, лица. Сначала я не понял, потому что они были вырезаны очень грубо и примитивно – как будто над ними работали первобытные люди. Первое лицо было хмурым, с косыми линиями бровей над овалами глаз. Лицо рядом изображало радость – по крайней мере, там, где полагалось быть рту, виднелся полукруг. Третье лицо не выражало никаких эмоций. Просто глаза и рот. Под каждым лицом виднелось углубление в скале. Будто языческие божки какие-то. Да и место было соответствующим.

Зоран привел и оставил меня в большом каменном зале. Иначе было не описать: потолок здесь уходил заметно выше, чем в моей недавней тюрьме. Стены были гладко вытесаны чьей-то рукой. Большая часть зала скрывалась в полутьме, и мне оставалось только гадать о его истинных размерах. Пространство словно выныривало из окружающего мрака в свете пляшущих огоньков свечей. Никаких других источников освещения в зале не было.

Я повернулся всем телом, чтобы хорошенько рассмотреть пространство позади меня, и тут же в запястья вгрызлись металлические оковы. Я слишком сильно натянул цепь наручников, которыми приковал меня Зоран. Сторожевой пес Собепанка пристегнул руки к стулу и оставил здесь одного. Интересно, что они собирались со мной делать? Принести в жертву этим трем божкам во время кровавого ритуала? Я хотел развеселить себя этой последней мыслью, но на душе стало только хуже.

Из темноты где-то позади меня донесся лязгающий грохот, а затем я услышал мерную поступь. Стук-стук! Звук от туфлей Edward Black был особенным, а может, дело было в его походке, но только перед тем, как обернуться, я точно знал, что увижу перед собой довольную ухмылку Собепанка.

– Витай, Андрей.

Я промолчал. Отвечать на пустые приветствия не было смысла. Пусть переходит к делу. Собепанек кивнул на вырезанные в стене лица.

– Как думаешь, сколько этим ребятам лет? – спросил меня, – Они старше Нагоры. Вот ты знаешь историю края? Я недавно узнал. По моему указу все-таки поставили три музея.

– История в них тоже поставленная?

– Отнюдь. Нагора была частью Галицкой Руси в XII веке. Потом ей правила Польша: Казимир Великий брал все без разбора в этой стороне света – Бещады, Нагору… Только нагорцы не признавали никакую власть. Это ты должен знать, Андрей. Но ты, наверно, не знаешь, что именно здесь, в Нагоре, задолго до всяких княжеств и империй жил отдельный вид пещерных людей.

– Я думал, ты бизнесмен, а не палеонтолог. К чему эта лекция по истории?

– Ха-ха! Я человек широких интересов, Андрей. Как я уже сказал, здесь, в этом каменном зале, жили пещерные люди – близкие потомки обезьян. А эти лица, – он кивнул на изображения на камне, – были их первыми божками. Представь себе: в одних набедренных повязках они скакали по горам, охотясь на диких коз, добывали воду из горных потоков, а затем молились на эти каменные лица.

– Зачем?

– Это ты скажи мне, зачем. Почему в Нагоре вообще все с цифрой «три»? Гора с тремя пиками, в сказке – трое братьев, Великим советом правят три главы.

– Мне все равно! Я хочу знать, где мы!

В бледном свете огоньков улыбка моего пленителя выглядела особенно зловещей.

– Мы с тобой на Триглаве, Андрей. На высоте 2600 метров, если не ошибаюсь. Выше – только боги. Вот эти трое, наверно.

Мило говорил правду. Я действительно был на самом высоком пике Нагоры. Но тогда получалось…

– Здесь Потоцкий оставил сокровища на вечное хранение, – с прищуром сказал Собепанек, – И здесь крепко окопалось «Чорно сонце». Это я тоже узнал, когда был в музее.

– Да неужели? Ты же лично был здесь в 90-е. Верно, Кацпер Собепанек? Или давай бросим притворяться, Лукас.

Он долго молчал, затем прицокнул языком и притащил из темноты стул. Сел напротив меня, и я сразу подумал, до чего же непримечательно он выглядел. Низенький, с короткими волосами, в простой одежде – на такого человека я бы даже не обратил внимания на улице. Тем не менее, так теперь выглядел новый властитель Нагоры. Я заметил, что руки он по старинке держал в карманах. Какая раздражающая привычка! Хотя, пожалуй, меня должно было больше волновать безнадежное мое положение.

Глава десятая. Три брата

– Чудовище…

Он рычал, захлебываясь слюной. Булькая, она вырывалась из-под его губ вместе с кровью. Неплохо я его приложил. Но это только начало. Прижавшись спиной к грязной стене туалета, Загребайло уже не выглядел таким грозным, как тогда, на слушании против брата. Испуганный взгляд его скакал с моего, скрытого под маской, лица на окровавленную трубу в руке. Он судорожно раздумывал, что же я сделаю дальше. А я чувствовал себя котом, который смотрит на потуги мыши бежать, после того как переломал ей все кости.

– Тебе конец… – хрипел Загребайло. – Я и не таких сгноил. Скотина!

Запугивание? Тщетная попытка. Как раз его-то глаза выдавали страх. Пора было кончать с этим жалким представлением. Я замахнулся трубой – проломить уроду череп. Я собирался убить его. За то, что он сделал с Димой.

– Ну что? – спросил я, не узнавая свой рокочущий голос, – Загребайло огребает, да?!

– Сука, только попробуй! – заверещал свинтус в пиджаке и поднял руки в попытке защититься.

Я вложил всю силу в размах. Труба со свистом прочертила дугу к морде хряка. Загребайло протяжно заголосил. Но вдруг – бац! – мое орудие зависло в сантиметрах от цели. Я повернул голову – в маске было очень неудобно смотреть по сторонам. Трубу крепко держал обеими руками Дима. На лице его читались одновременно ужас и злость.

– Ты что творишь?! – вскричал он, – С ума сошел?

Я отпустил трубу, отшатнулся в сторону.

– Но как? – Весь пафос ушел, и теперь я лишь беспомощно лепетал, – Он же… Он же…

– Гнилой ублюдок, да, – сказал брат и бросил трубу на пол. Она беспомощно зазвенела, – Но то, что ты делаешь, еще хуже.

– Ты кого гнилым назвал? – поднял голос Загребайло. Теперь этот хряк снова осмелел, – Да это я… Это я тебя сгною! Слышишь?!

Дима не обращал внимания на его слова. Подошел ко мне, схватил за плечи. А я пребывал в каком-то шоке, будто парализовало всего. Гипноз Мило еще не рассеялся, но я уже осознавал себя. Будто Андрей был заперт в теле Мило. Хотя было-то наоборот. Дима хорошенько тряхнул меня, закричал прямо в лицо:

– Андрей, это не ты! Очнись!

После этого я много раз вызывал в памяти эту сцену. Я с трубой, с конца которой капает кровь, нависаю над беспомощным человеком. Ублюдком, конечно, но все-таки человеком! И очень четко вспоминается это намерение в голове – убить, убить подонка! Но это был не я, это был Мило – ведь он сподвиг меня на эти бессмысленные, жестокие действия! Из-за него я мог стать убийцей!

Но даже после нескольких лет терапии, консультаций с психотерапевтом и избегания любых конфликтов, я все равно иногда видел – порой во снах, порой в спонтанных воспоминаниях – эту проклятую сцену. Почему я возвращаюсь к ней? Ведь я решил для себя, что это желание убить заложил в меня Мило и его чертов гипноз. Но что-то скребется глубоко в душе: «А что если нет? Что если я, Андрей Бончик, сознательно желал чьей-то смерти?» И эта мысль – бездна, в которую я никак не хотел заглядывать.

Я встряхнул головой – сбросить очередное наваждение. Я обойдусь без Мило, потому что помощь пришла с неожиданной стороны. Ко мне на подмогу пришли Лалу и Снежка. Мой трюк с ремнем, который я провернул почти бессознательно, сработал. Ремень выпал из расщелины, побился о камни, и звон привлек внимание Лалу. На счастье, паренек и его верный друг в то время как раз спускались с Триглава. Снежка учуяла знакомый запах – она тащила меня из сугробов после лавины – и по нему нашли ремень, а потом и место моего заключения.

«Сложно то было» вздыхая, рассказывал Лалу сквозь просвет. Оказалось, что расщелину скрывала выступавшая гряда камней и ее не было видно с шляха. «Я смотрю и смотрю. Нема гостя! Но Снежка гавчет и гавчет!» Наконец, пес уткнул морду в невидимый снаружи лаз, который и привел к тому, что на меня обрушились потоки слюны.

У Лалу были с собой в сумке краюха осцыпка и хлеб («Всегда беру, как в горы иду», объяснил). Он дал их мне, увидев, что я едва на ногах держусь. Я набросился на них со свирепостью голодного волка. Еда прибавила сил, и я рассказал Лалу, как оказался по ту сторону каменной тюрьмы. Мальчик не сильно удивился: про военное положение он уже знал. «В бинокль смотрел на Паленицу», сказал мне, «Там все милиция заняла. Только не наша милиция. Человек в черно-белом шарфе командовал». Ясно – это был Зоран.

Сбывались мои худшие предположения. Лалу рассказал, что Борис и его люди, после того как отправились с Лукасом на Триглав, были схвачены людьми Зорана возле фуникулера. Их посадили в вагонетку и отправили вверх по канатной дороге. А там оставили болтаться на середине пути, и так они висели уже два дня («Это столько я здесь сижу?!» вспыхнуло в голове). Лукас распорядился отключить электричество, чтобы никто не мог их вызволить. Паленица и Бойков были взяты солдатами Зорана. Про моих родственников и Дарью он ничего не знал. Сказал только, что у «Джинжер Паппи» стоит военный джип. «И там солдаты. Солдаты с оружием», тихо добавил. Ого, Зорану удалось привезти в страну технику. Дело было плохо, очень плохо – если Лукас ввел военное положение и применяет оружие, то кто знает, что они могли сделать с моими родственниками. Мама, Дима, Дарья, дедушка Витольд. Я вспомнил рассказ Агаты, который прочитал у Каролины. Если военное положение выглядит так… Кстати, о Каролине.

Я спросил у Лалу про Купавы, но он покачал головой: «Не ведаю, как там». Я помнил, что Sun & Son еще не успела проложить туда дорогу. И если марионетки Лукаса перемещаются на джипах, то есть шанс, что Купавы свободны. И еще я помнил ее последнее сообщение: «Я слышала, что в Бойкове военное положение». Слышала – значит, до нее еще не успели добраться!

В голове моей зрела безумная затея. У меня был один маленький, почти невозможный шанс спастись. Я помнил разговор с Лукасом и помнил какую-то слабину в нем. Будто найди я нужные слова, все могло пойти по-другому. Если бы я только заставил его понять абсурд его действий, показать путь саморазрушения, которому он следует с таким фанатичным упорством! Я должен был поговорить с Лукасом еще раз. А значит, я должен был попасть в Бойков.

«Лалу, я прошу тебя о помощи» – бросился я к пацану. Снежка тут же лизнула меня шершавым языком. «Что треба²⁹ делать?» решительно спросил он. На душе потеплело от его отношения: я порадовался, что в трудную минуту маленький баца думал о крае. И я изложил ему свой план.

В своей голове я уже мысленно окрестил его самоубийственным. Заслышав мои слова, Лалу громко цокнул, а потом, потянулся рукой к моему лбу – попробовать, нет ли жара. Но, по моим расчетам, это был единственный способ попасть с горы в Бойков. «Гостю, разум стратил», покачал головой Лалу, «Не переживешь то, мыслю. Лучше пойти пешком». «Но ты сказал, что на выходе из парка стоят солдаты», напомнил я, «И вдобавок, это займет очень много времени и сил. Мне нужно добраться до Лукаса как можно скорее». Эта часть плана была подвешена в воздухе, потому что я не знал, когда Лукас планирует устроить казнь Матея. Если это будет раннее утро, а нас с отцом выведут днем, то… Нет, нельзя было об этом думать. Я должен спасти брата! А значит, я должен попасть к Лукасу как можно раньше. Судя по виду, открывшемуся мне из расщелины, стояла глубокая ночь. А значит, с первыми лучами солнца, я должен броситься к решетке и звать Зорана. Соответственно, к утру Лалу тоже должен был сделать все приготовления.

В конце концов, мальчик согласился. «Зроблю все», кивнул он. Я выпустил вздох облегчения. «Ты правда ратовник³⁰», сказал я, «Уже второй раз меня ратуешь. Проси потом что хочешь». Я сказал это полушутливо (кто знал, останусь ли я вообще жив на следующий день), но Лалу метнул в меня цепкий взгляд. «Хочу быть главой господарства!», вдруг выпалил. «Будет!», радостно воскликнул я. Только потом смысл фразы полностью дошел до усталого мозга. «Что, зачем?» спросил в замешательстве. В голове живо нарисовалась картина паренька, сидящего на совете рядом с Фагасом и Борисом. Из-за стола была видна лишь лохматая голова, а рядом возвышалась Снежка и рычала на Фагаса каждый раз, когда он пытался что-то сказать. А что, не так уж и плохо…

«Но жартую», рассмеялся паренек, «То для местных робота. А я вольный. Лучше цукерки³¹ для Снежки готовь. Слышал?». Огромный пес будто понял его слова и громко гавкнул, одарив меня радостным взглядом. Тут я отказать не мог. Когда неразлучная парочка скрылась из виду, я доковылял до матраса и упал на него. В голове метались мысли о предстоящем побеге, не давая уснуть, но в конце концов усталость в ломящем теле переборола распаленный идеей свободы мозг. Я заснул.

Я боялся, что поздно проснусь. Но можно было не волноваться – меня разбудил ушат ледяной воды. Буквально. Зоран окатил меня потоком из деревянного ведра.

– Время идти, – сказал, хмуро наблюдая, как я судорожно прыгаю по каменному полу в попытке согреться.

Вот и все. Холодно и отстраненно, как и полагается военному на службе. Стуча зубами, я спросил, где сейчас Лукас.

– Какая для тебя разница? – спросил он равнодушно. И сразу перешел к делу, – Сам пойдешь или…

Он показал наручники.

– Сам пойду, – покорно сказал я.

В его взгляде будто скользнуло разочарование. Наверно, еще помнил мои вчерашние нелепые потуги драться. А теперь в его глазах я молчаливо смирялся со своим поражением. Но это было именно то, чего я хотел. Принимая на себя смиренный вид, я втайне хотел усыпить его бдительность.

Во тьме мы пошли знакомой дорогой, туда, где Лукас заставил меня вчера сделать свой нелепый выбор. Кованая дверь была распахнута, решетка открыта. Значит, Лукас уже увел Матея. В середине зала, на стуле, к которому вчера был прикован я, сидела сгорбленная фигура. Свет исходил только от фонарика Зорана, и я не мог разглядеть лица. Но это мог быть только отец! Тут я уж не мог сдержать эмоций и бросился к нему. Хотя надо отдать должное Зорану: хватать и крутить руки мне он не стал.

Сказать, что отец был бледной тенью самого себя, будет… не преуменьшением даже. Внешность его настолько переменилась, что казалось, передо мной совершенно другой человек. Я хорошо помнил, когда видел отца в последний раз те долгие шесть лет назад. Это было в доме бабушки. Широкоплечий, коренастый, с могучими руками, он уминал бабушкин журек за столом. Увидев меня, поднял загорелое лицо c вихрями волос, прокричал на всю комнату: «Андрейка! Ну как там, Дарью помял наконец?!». На беду в кухню в тот момент зашла бабушка. Она так изумленно на меня посмотрела. Мне одновременно хотелось провалиться сквозь землю и дать бате в его радостную мину. Вместо этого, раскрасневшийся, я выбежал из комнаты. А на следующий день его похитили люди Лукаса.

Теперь я смотрел на отца и вместо полных красных щек видел темные провалы на натянутой бледной коже, вместо шутливого, с задорной искоркой, взгляда – мутные желтоватые глаза, не выражавшие ничего. Темная кофта и серые штаны – засаленная, грязная одежда – выглядели на нем несоразмерно огромными, хотя я знал, что этот размер для него раньше был мал! Едва я увидел все, что осталось от моего отца, я сам как-то ослабел. Вчерашний прилив сил пропал. До этого я представлял, как мы с отцом, подбадривая друг друга, сбегаем с горы, и храбро идем на встречу с Лукасом. Я представлял, как он – сильный, смелый, решительный – уж точно сможет спасти край от беды.

Но теперь, когда я увидел, в какой слабой физической форме он был, все эти надежды рухнули. Я даже не был уверен, переживет ли он спуск с горы – в том виде, как я его задумал. И пока я предавался всем этим гнетущим мыслям, отец открыл глаза.

– Андрейка… – прохрипел. – Давно тебя не видел.

Он тут же закашлялся. Слова, очевидно, давались ему с трудом. Но только я это услышал, во мне пробудилась надежда. Вчера его речь была бесцветной, монотонной – скорее всего, из-за наркотика. А в этих словах, сквозь слабость и хрипоту, я почувствовал залегшее в глубине родное тепло. Я безошибочно узнал тот полный радушия голос, с которым всегда говорил отец. Несмотря на физическую слабость, дух его все еще был силен.

– Давно, батя, давно, – пытаясь скрыть радостное возбуждение, ответил я.

Я схватил его ладонь. Она выглядела слабой и хилой, но отец крепко схватился за мою руку и стал подтягиваться со стула.

– Вставай, старик, – подбадривал я, рывком поднимая сухощавое тело.

– Это кто старик? – ответил он, оказавшись вровень со мной, – С бабами тебе фору дам.

– Ой, маме расскажу.

– Она… Алена приехала?!

Тон его голоса переменился – он спрашивал немного виновато, но с нескрываемой радостью. Конечно, он ведь не знал, что мама приехала в Нагору! И только я собрался ввести его в курс дела, как нас прервали. Руки завели за спину, щелкнули наручники, последовал слабый, но уверенный тычок в спину.

– Ничего личного, Андрей, – Зоран говорил все тем же холодным тоном.

То же самое он проделал с отцом. Затем велел идти к темному проходу с другой стороны зала. Сам пошел позади нас.

– Какой план? – одними губами спросил отец. То ли, чтобы нас не услышали, то ли от слабости.

– Долго объяснять, – шепотом ответил я, – Просто делай, как я скажу.

– Ты обо мне не думай, Андрейка, – сказал он. – Мне недолго осталось.

– Что за бздура³²! – сказал я чуть громче чем нужно, – Ты знаешь, сколько я ждал…

Клик! – что-то щелкнуло за спиной. Я почувствовал крепкую хватку на плече, и в следующий момент после крутого разворота я очутился лицом к лицу с Зораном. В одной руке он держал фонарь, слепивший взгляд, в другой – «Вальтер». Дуло пистолета было направлено мне прямо в сердце. Я понял, что значил это щелчок.

– Я могу убить вас прямо сейчас, – просто сказал Зоран. Никакой эмоции.

Вот в таких ситуациях я всегда слышал Мило. Да если бы Мило был сейчас со мной, я бы просто скрутил Зорана на месте… А этот «Вальтер» вырвал из рук и вышиб ему мозги прямо на камень!

Нет-нет… Что я такое думаю?! Я же договорился с Лалу, мне нужно следовать плану. Я улажу все без Мило, без насилия. А Зоран просто блефует!

Внезапно выступил отец.

– Пусти Андрея, – сказал он решительно. Несмотря на общую слабость, он собрал последние остатки воли, чтобы его голос звучал сильно и уверенно. – Лукас хочет мести, так пусть получит ее от меня. Андрей здесь не причем.

Зоран не ответил. Тишина была тягучей, и вот-вот должен был наступить момент разрядки. Я в напряжении ждал хлопка «Вальтера», но Зоран все-таки нарушил молчание словами.

– Лукаса больше не волнует ваша судьба. Когда он уходил сегодня утром, сказал мне: «Если тебе лень вести их на Влученгу, можешь убить прямо здесь».

Влученгой назывался небольшой перевал, ведший с Триглава в сторону Польши – место нашей будущей казни.

– Почему ты нам это говоришь? – спросил я.

– Потому, что я не животное. И не головорез. Я не буду хладнокровно пускать пулю в сердце беззащитным людям. Но если вы дадите мне повод…

Он показательно кивнул на «Вальтер». Но меня это уже не пугало. Я думал совсем о другом. В этих последних словах Зорана я на мгновение почувствовал мягкость. Словно он чувствовал вину за то, что делает.

– А пускать нас с горы без шансов на выживание – справедливо? – прямо спросил я.

– У вас есть шанс.

Сказано было совсем без уверенности.

– Да?! – воскликнул я, – Как были шансы у бывших сообщников «Чорного сонца», которые стали им бесполезны? Знаешь, сколько людей находили у подножия Влученги? Поляки ни разу не сообщали, чтобы кто-то пришел к ним от нас. Все умерли на том спуске!

– Ты точно этого не знаешь.

– Я точно знаю, что ты ведешь нас на смерть! И нет никакой разницы, что ты кончишь нас здесь – «не по-благородному», видите ли – или там на горе, этим идиотским ритуалом террористов. Ты все такой же головорез, Зоран, как бы ты себя ни обманывал! Нет, даже хуже, ты марионетка, прислужник еще большего головореза!

Я кричал и кричал, слова рвались из груди. Я словно хотел докричаться до Зорана, а точнее, до того маленького мальчика, который выжил в поле после расстрела. Казалось бы, после всего, что он пережил – конечно, если все, что он рассказал тогда в «Малинке», было правдой – как он мог сейчас творить те же зверства?

– Ты закончил, Андрей? – холодно спросил Зоран. – Надеюсь, выпустил всю злость этой гневной тирадой.

Я не ответил. Очевидно, мальчик прятался слишком глубоко. Бесполезно было тратить силы.

– Тогда иди, – холодно проронил Зоран, – И больше никаких разговоров.

Я развернулся и побрел по камням. Ничего, батя, мы выберемся. Только держись.

Идти оказалось недолго. Стену впереди нас словно прорезала полоса света. Зоран приказал (под дулом пистолета, ясно) отойти в сторону, а сам осторожно налег на стену и отодвинул ее в сторону. После долгих дней мрачного заточения яркий свет обжег глаза, и я какое-то время часто моргал, пытаясь выйти из режима подневольной летучей мыши. В сырое и затхлое пространство пещеры ворвался свежий воздух – я стал жадно хватать его, будто до этого и не дышал вовсе.

Снаружи, когда глаза, наконец, привыкли к перемене освещения, я окинул взглядом открывшуюся панораму. Мы находились на отвесной скале, но где точно, я не понимал. Обрыв был буквально в паре шагов от нас, а далеко внизу виднелась долина, усеянная макушками елей. Ни тропинок, ни шляхов никаких не было видно.

Чем больше я осматривался, тем более очевидной становилась для меня труднодоступность этого места. В сущности мы стояли на очень широком каменном уступе, через который не проходила ни одна тропа. Куда ни глянь, выступавший из горы камень, на котором мы стояли, резко обрывался в высоченную пропасть. Попасть сюда можно было только с серьезным альпинистским снаряжением.

По небу тянулись клочковатые облака, просыпая снег. Солнце было полностью скрыто за пепельной завесой. Из-за этого трудно было понять, какое сейчас время суток. Я надеялся, что раннее утро. Несмотря на падающий снег, воздух был сухим, и я все никак не мог отдышаться. Все глотал и глотал воздух, пока перед глазами расцветали фейерверки. От них закружилась голова, и я в замешательстве опустился на колени. Если я ослабел уже от того уже, что вышел на поверхность, какой прок от меня, когда надо будет действовать?!

Но только я так подумал, как рядом опустилась шербатая физиономия бати. Он хитро подмигнул и выставил вперед локоть с распахнутой ладонью. И откуда у него были силы? Как долго он уже сидел на этой горе? По сравнению с его заточением, мои несколько дней за решеткой были сущей ерундой. И если уж батя был способен выдержать такое, то я и подавно справлюсь. Нечего рассиживаться. С такими мыслями я сделал ответное движение, схватил его руку и поднялся на ноги.

Зоран тем временем закрыл проход позади нас. То, что изнутри, во тьме, казалось стеной, на деле было кованой железной дверью. Со стороны гор она вовсе не бросалась в глаза: поблекшее на ветрах и дождях железо сливалось со скалами. Догадаться, что здесь скрывалась пещера-тюрьма, было невозможно.

– Что дальше? – спросил я Зорана. – Куда идти-то? Везде обрыв.

– Не надо идти, – ответил головорез.

И он кивнул в сторону скалы. На стелившихся по камням тросах болтались сиденья для альпинистов. Я глянул вверх, по направлению движения. С каменного мыса на меня щурилась рожа здоровяка в камуфлированном костюме. На плече у него висел «Калашников», дуло показательно смотрело в нашу сторону. Зоран приказал:

– Садитесь.

– Наручники-то снимешь? – спросил я и призывно поднял руки.

– Тебе не нужны руки, чтобы сесть.

– А если упаду?

– Просто держись обеими руками за трос.

Я быстро соображал, что бы еще такое сказать, чтобы он отстегнул наручники. Они очень мешали моему плану. Для того, чтобы воплотить задуманное, нужны были свободные руки. Но в голову ничего не приходило. А Зоран тем временем поторапливал. Ничего не оставалось, как подчиниться. Мы с отцом уселись в импровизированные люльки, и вскоре нас резкими, рваными движениями потащили вверх люди Зорана. Сам он стоял внизу, целясь в нас из «Вальтера». Дескать: «Попробуй-ка сбежать».

Следующие минуты должны были стать решающими. Пока мы болтались в сидениях, как куры на птицефермы, несомые конвейером на убой, я прогонял в голове план. Итак, у Зорана наверху были люди. Как много, я не знал. Скорее всего, немного, потому что нас явно считали небольшой угрозой. Мне нужна была отговорка, чтобы снять наручники, и после пары секунд размышлений она у меня появилась. Отговорка была смехотворной, и было трудно поверить, что Зоран на нее купится, но нужно было попробовать!

Далее: Лалу обрисовал для меня ландшафт местности, который я мог ожидать на вершине. Поскольку пещера, в которой мы томились в заточении, проходила гору насквозь, то нужный мне спуск находился строго по другую сторону скалы. Я попросил Лалу специальным знаком обозначить камень, за которым он оставил снаряжение. Я молился Трем братьям (которые, учитывая обстоятельства, были не так уж далеко), чтобы я быстро нашел этот знак.

Когда по спине стал тереть острый камень, меня подхватили за плечи крепкие руки и рванули наверх. Однако нога неожиданно зацепилась за уступ, солдат выпустил меня из хватки, и я кубарем покатился по камням, прямо в ноги другого вояки. Это была удача: он в тот момент ставил на ноги отца, а моя крутящая (хотя и случайная) атака выбила его из равновесия. Вдруг, к моему удивлению и радости, у отца нашлись силы и воля действовать.

Пока второй солдат приходил в себя, батя выставил вперед голову и решительно понесся в сторону солдата, который только что меня вытащил. Тот сделал движение плечом, сбрасывая автомат, но было поздно: каменная макушка тараном впечаталась ему в грудь. Он испустил звучное «Умпфффф!» и отлетел спиной на скалу. «Калашников» стукнул по камням. Отец мгновенно припал к земле, перекатился а-ля коммандо и в следующий момент уже целился во второго солдата, которого я только что свалил с ног. Уверенность и четкость, с которой он совершал эти действия – и хладнокровный, не моргающий, взгляд – ясно говорили: «Со мной шутки плохи». Очевидно, так подумал и солдат: он потянулся было к автомату, но потом быстро поднял руки. Вблизи я видел, как покрылся испариной его лоб, а кадык вздыбился, пропуская сквозь горло крупный ком.

– Бросай, – приказал отец, кивая на автомат.

Солдат с готовностью кинул «Калашников» в обрыв. Из бездны раздалась пара гулких стуков, пока автомат бился по камням.

– Ключи есть? – спросил он, показывая наручники.

Солдат покачал головой.

– Брешешь. Андрейка, пошукай в кишенях³³.

Я пошарил у него в карманах. В одном звякнули ключи. Кое-как согнув ладони, я попытался вставить их в замок наручников. Ключи выскользнули, поскакали в обрыв, но я успел их схватить. Медленно и осторожно попробовал еще раз. С облегчением услышал долгожданный щелчок – свобода для сдавленных кистей! Сняв наручники с отца, я надел их на бывших конвоиров. Все это время они молчали, только сверлили нас мрачными взглядами из-под нахмуренных бровей. Тут я вспомнил про Зорана. Он уже наверняка почуял неладное и идет по нашу души! Я бросился к обрыву. Осторожно глянул вниз, ожидая пальбы из «Вальтера». Но Зорана там не было. Уступ был пуст.

– Ну?! Там наш Вонский? – крикнул отец.

Он тем временем под прицелом сгонял обоих солдат к выступавшей над камнями скале.

– Нема! – крикнул я в ответ.

– В обход пошел, курва. Вяжи их, Андрейка!

Я схватил трос и торопливо стал обвязывать солдат вокруг камня. Батя тем временем держал их на мушке, приговаривая:

– Ну, ну дернись только. Сразу в лоб – бац! Тут до неба недалеко, вишь.

Угрозы работали, и солдаты не двигались, пока я спешно обматывал их тросом. Сделав пару кругов вокруг камня, я убедился, что веревка прилагает плотно – но не настолько плотно, чтобы они дышать не могли (хотя соблазн был) – а затем скрутил узел. Батя снял с одного куртку, взамен напялив на солдата свою растянутую кофту. Я поверить не мог, как легко мы с ними сладили. Солдаты Зорана – ни много ни мало, личная охрана Лукаса и его конторки – оказались застигнуты врасплох обычным пацаном и его слабым батей. Если это не была победа Давида над Голиафом, то я не знал, как это еще это назвать. Впрочем, это была все-таки пока не победа. С Зораном мы бы не справились даже вдвоем. Отец подскочил ко мне, эдак лихо, с автоматом наперевес. Прогремел:

– Андрей, шибко! Куда идти?

– За мной, – сказал я. – Нам нужно найти мой ремень.

– По что ремень тебе?!

– Тссс, не греми так. Иначе нас Зоран по голосу найдет.

– Добра, добра, – спохватился отец. – Но по что ремень в такой час? Штаны-то держатся.

– Да сам ремень не нужен. Я попросил Лалу оставить рядом с ним рюкзак.

– А рюкзак нам по что?

– Долго объяснять. Увидишь сам.

Я быстро огляделся, пытаясь разобрать, в какой стороне Нагора. Поскольку мы были на одном из склонов Триглава, разобрать было сложно – я не мог ориентироваться на самый главный пик. Облака, стелившиеся вокруг нас, тоже мешали: все что скрывалось за пределами горы, было покрыто серым туманом. Я рассудил так: поскольку спуск должен находиться точно с другой стороны горы, из который мы сейчас выбрались, то достаточно идти прямо, не сворачивая с пути. И мы побежали.

Пока петляли между камней, я не переставал думать о том, что увидел. Наконец, не выдержал и спросил батю:

– Ты где научился так? Я про «Калаш». Так лихо с ним – раз! раз!

– Фильм «Килер» знаешь такой? Старый польский, – в перерывах между частыми вдохами ответил отец, – Ото там кто-то теж так робил.

– Ты просто копировал героя фильма?!

– А что было делать! Ненавижу я эти автоматы, Андрейка. Как стрелять хоть, знаешь? Там вроде как безопасность надо снимать. Но раз он так трясся, то наверно снято уже все. Давай выкинем его к черту.

К моему страху, я знал как стрелять. А точнее, знал Мило. Но я промолчал. Отец-то не знал про Мило. И я сказал вместо этого:

– Не надо. Оставим. Запугивать будем.

Скала, наконец, пошла под откос, но ремня нигде не было. Где же Лалу его оставил? Я метался из стороны в сторону, тщательно высматривая знакомую потрепанную пряжку. Что-то блеснуло на камнях, я бросился туда. Нет, показалось. Неожиданный прилив адреналина после победы над бандюгами иссякал. Без толку рассекая по камням, я быстро тратил силы, а ботинки были уже разодраны до дыр. Вдруг меня окликнул отец с другой стороны вершины. Я сразу примчался к нему. Он стоял возле большего камня и, только я появился, ткнул в него пальцем:

– Я пердоле, Андрей, это что?

– Что, что – ремень мой! – буркнул я.

На камне лежал, распятый камешками поменьше, белый, с потемневшей пряжкой, ремень. В местах он растрескался и, надо признать, выглядел жалко.

– Это даже не кожа! – ревел отец, – Стыдно бабам такое показывать!

– Причем здесь бабы?! – взорвался я, – А что не кожа, так я за экологию, ты ничего не понимаешь.

– Вот придем домой, я тебе покажу настоящий ремень. Мой старый возьмешь.

– Не буду я носить старый вонючий ремень!

– Он не смердячий!

Пока отца разбирал праведный гнев, я обежал камень вокруг и с ликованием в душе обнаружил то, что искал. За камнем лежал армейский рюкзак огромного размера. К нему был пристегнут карабином трос.

– Отец, сюда!

Батя подошел и с недоумением уставился на рюкзак.

– Так по что он?

– Ложись.

– Куда?

– На рюкзак, – с нетерпением проговорил я.

– По что? Не буду ложиться.

– Тогда ждем Зорана, чтоб нас пострелял.

– Ну ляжу я, а потом?

– Потом – туда, – и с этими словами я указал на распахнувшийся перед нами пологий спуск. Он был идеально ровным, с выстеленной снегом полосой прямо до «Слезы Марии». Озеро виднелось далеко внизу, в прорехах седой дымки облаков. Мой спутник, с которым меня свела судьба почти неделю назад на Лодовом гребне, не лгал: спуститься с Триглава до озера и правда было возможно. Оставался вопрос, переживем ли мы спуск.

Мой план был скатиться с вершины на рюкзаке прямо до озера. «Слеза» располагалась на отвесной скале, обращенной в сторону Нагоры. Прийти к озеру можно было в обход Триглава, как неделю назад и сделал мой спутник. Для нас же сейчас проблема была в том, чтобы потом спуститься со «Слезы» до Нагоры. Пешком это было сделать невозможно из-за слишком крутого спуска и острых камней. Поэтому я попросил Лалу оставить для нас альпинистские веревки со вбитыми якорями, чтобы мы сразу могли покинуть горы. Господи, сколько работы было прошлой ночью у паренька!

– Андрейка, с ума сошел? – прервал мои мысли отец.

– У нас нет выбора!

– Почекай… – отец задумался. – Но как же Лукас и этот Вонский спускаются? Может и мы тем же путем?

Похоже, во время заключения отец не знал, что творилось на поверхности. Действительно, Лукас и Зоран (у меня ушло несколько секунд, что понять, кого имеет в виду отец под «Вонским») спускались на фуникулере от Лодового гребня. Канатная дорога от Триглава отпадала как способ связи с Нагорой: Лукас использовал ее, чтобы пленить Бориса. Однако фуникулер на Лодовом отпадал сейчас и для нас. Вчера ночью я попросил Лалу перерезать провода сразу после того, как Лукас спустится с вершины. Если фуникулер не работал, то Зоран и его парни остались бы заключены на вершине. Если, конечно, не решили бы последовать за нами тем же безумным способом.

Об всем этом я рассказал отцу. Он почесал макушку.

– Только так, значит… – произнес, глядя на угрожающий пологий спуск. Однако колебался он не долго. Сомкнул брови, запахнул трофейную куртку и простерев вперед, в сторону родной Нагоры, длань, провозгласил, – Ну вперед, курва!

Мы подошли к самому краю спуска, от одного взгляда на который кружилась голова, и взгромоздились на рюкзак. Бате пришлось лечь на меня, поскольку поместиться вдвоем в ряд не удавалось. Я с сожалением отметил, что почти не чувствую его веса. Тросом на карабине пристегнул нас к рюкзаку, шумно вдохнул и замер. Меня окликнул батя.

– Выбачь³⁴, что не вовремя, – прокряхтел он сверху, – Но ты вот что скажи.

Я ждал продолжения, но вместо того слышал только свист ветра в ушах.

– Сказать что? – не вытерпел я.

– Алена… Она еще на меня сердится? Дальше ненавидит?

Ах вот оно что. Он волновался о встрече с матерью.

– Скажем так, до сих пор не в восторге, – ответил я, – Эта юла много для нее значила.

– Да ведаю то, – с грустью сказал он, – Вот с террористами покончили, я везде ей шукал. В горах не было! А я ведь «Чорному Сонце» ее отдал.

– Так ты ее нашел?

– Нашел! Как раз нашел, Андрей!

Продолжить он не успел, потому что горный воздух расколол грохот выстрела. Сразу за ним последовал зычный возглас. Он прокатился по горам, отбиваясь от скал, ударил в уши со всех сторон:

– Не двигаться!

Я не мог развернуть голову из положения плашмя, да это было и не к чему. Я уже слишком хорошо знал голос Зорана. Как можно сильнее оттолкнулся носками ботинок, и наши импровизированные сани накренились, соскользнули и полетели вниз!