Read the book: «Призванные: Мир Заточения»

Пролог

Трапезная древней твердыни, ставшая временным залом совета, тонула в напряжённом полумраке. Стрельчатые окна — высокие, в три человеческих роста — чернели проёмами, глядя в ночь; пластины слюды едва пропускали свет, а снаружи тянуло сквозняком и тишиной спящего гарнизона. На массивном дубовом столе горело два десятка свечей — они ровно мерцали, наполняя зал теплом и колеблющимся золотом. Света хватало, чтобы различить каждую пометку на истёртой карте. Пахло едва уловимым дымком — очаг у дальней стены догорел до углей. Здесь, среди запаха пыли и холодного камня, решалась судьба короля и тех немногих, кто остался ему верен, несмотря на гонения.

На столе лежала карта континента — истёртая на сгибах, испещрённая поспешными пометками. Она больше походила на план отступления, чем на стратегию победы: перечёркнутые маршруты, обведённые кругами места, где настигали врага, стрелки спешных манёвров, петляющие среди лесов и перевалов. Враг не давал передышки — шёл по пятам, отрезал пути, выкуривал из убежищ. За каждым поворотом дороги таилась засада, за каждым ночлегом — предательство. Отступать пришлось долго, и каждая миля этого пути была оплачена кровью.

Михаил, Гавриил и Константин сидели неподвижно, словно изваяния. Хранители — так их называли с тех пор, как первый из их рода принял обет. Они чувствовали изменения в мире — те, что происходили прямо сейчас, — и предчувствовали грядущие. Хранители не могли видеть будущее в деталях, но ощущали его приближение так же ясно, как чувствуют перемену погоды: по едва заметному движению воздуха, по натяжению невидимых нитей, связывающих всё сущее.

Война была неизбежна. Хранители чуяли её приближение, как зверь чует бурю загодя — по тому, как натягивался воздух, как дрожали невидимые нити, связующие мир.

Король говорил о расстановке сил, о союзниках, о маршрутах снабжения — он видел войну такой, какой её видели смертные: битвы, осады, договоры. Хранители слушали, но мысли их витали в другом. Они ещё не понимали, что именно надвигается, — но знали точно: надвигалось нечто. Чувствовали кожей. Никто, кроме них, не просыпался по ночам с ощущением, что воздух стал гуще, а тишина — громче.

И враг в этой войне будет не из тех, кого можно остановить стрелой или клинком. Об этом королю лучше было не знать — пока.

Алрив знал одно: война уже шла. Она не ждала формальностей — она вгрызалась в земли его рода, день за днём. И сейчас малый совет должен был решить, как не проиграть её окончательно. Другого будущего король себе не представлял.

— Изменения начались, — тишину нарушил Михаил, не поднимая глаз от карты. Палец его, сухой и чуть дрожащий, упёрся в точку, где горы смыкались с лесом, образуя естественную чашу. — Ардения уже действует. Скоро она вернёт всех своих детей домой. Они должны появиться здесь. Где-то в этом месте.

Он провёл пальцем по карте, очерчивая небольшой квадрат.

— Если мы не найдём их первыми, — Константин подался вперёд, и в голосе его прорезалась та особенная хрипотца, которую он обычно прятал за выдержкой, — их найдут другие. И переманят на свою сторону. Тогда в рядах Отступников будет пополнение. Он помедлил, и выдохнул уже тише, будто примериваясь к собственной мысли: — И без того многие Призванные отошли от своей цели.

Король молчал. И они знали, о чём он молчит: в этом была и их вина. Хранители слишком долго бездействовали. Но сейчас было не время.

Алрив, король без королевства, сидел напротив, сцепив пальцы в замок. Лицо его, изборождённое морщинами усталости, казалось бледным в свете свечей. Он потерял всё: друга, владения, подданных, трон. Единственным убежищем стали эти стены. Единственной армией — трое мудрецов и горстка знаменосцев, поклявшихся отдать за него жизнь.

Он не жаловался. Давно перестал. Вместо этого он вглядывался в карту и думал о том, сколько ещё людей погибнет, прежде чем он сможет вернуть утраченное. И ещё он думал о Гарве. О друге, которого короли Филипп и Николай подло убили из-за спины. Он помнил этот день: запах гари, крики, кровь на камнях мостовой. Бойню.

Он не простил. И не забудет.

— Ярловы — наша последняя надежда, — произнёс Алрив. Голос его звучал хрипло, но в нём прорезалась сталь, которую он так долго держал под спудом. — Филипп и Николай считают, что победили, убив Гарва и лишив меня всего. Но они не учли, что я не привык сдаваться. Он поднял глаза на Хранителей, и в этом взгляде не было мольбы — только холодная решимость человека, которому нечего терять. — Если эти Призванные из другого мира будут на нашей стороне, у меня появится шанс вернуть свои земли. И отомстить за каждого, кого они убили.

Он замолчал, ожидая ответа. Тишина в трапезной стала гуще — даже свечи, казалось, перестали потрескивать.

— Это хорошо, что они ничего не знают, — произнёс Михаил. Негромко, но каждое слово ложилось весомо.

— Это почему же? — Алрив чуть приподнял бровь.

Гавриил медленно подался вперёд. Руки его лежали на столе неподвижно, и он смотрел не на короля, а куда-то между ними, будто видел то, чего остальные не замечали.

— Они не испорчены силой, которая в них заложена. Он помедлил, подбирая слова, — так говорят люди, которые привыкли, что каждое их слово оседает в памяти надолго. — Сила Призванных не просто даётся. Она меняет того, кто ею владеет. Годы среди интриг и войн, среди тех, кто использует её ради выгоды, — они развращают. Делают человека глухим к тому, ради чего эта сила была дарована изначально. Он перевёл взгляд на Алрива — спокойно, без вызова. — А Ярловы — они чистые. Если нам удастся наставить их, направить, показать правду прежде, чем это сделают Отступники, — они сами выберут правильный путь. А тот, кто выбрал сам, — не предаст.

Алрив медленно кивнул.

— Хорошо, если так, — тихо, но твёрдо произнёс он. — Поспешите. Боюсь, мы не одни, кто ждёт их появления в этом мире. Отступники тоже умеют считать. И у них тоже есть свои Хранители — или те, кто когда-то ими был.

Михаил, Гавриил и Константин переглянулись. Этого взгляда было достаточно: они понимали друг друга без слов.

Константин поднялся из-за стола — не резко, но так, что стало ясно: он уже не здесь. Его мысли уже были в пути.

— Значит, не будем медлить. — Он посмотрел на Михаила и Гавриила, и в этом взгляде читалось то, чего он не позволял себе прежде: нетерпение. Они ждали. И вот — дождались.

Король проводил их взглядом до дверей трапезной. Тяжёлые створки закрылись с глухим стуком, и Алрив остался один. Он опустил взгляд на карту — туда, где палец Михаила только что очертил маленький квадрат среди гор и леса, — и долго смотрел на него, ни о чём не думая вслух. Потом поднялся, поправил свечу и вышел.

Снаружи, в узком коридоре, пахло сырым камнем и гарью — где-то на нижних ярусах жгли факелы. Твердыня спала, но это был чуткий сон. Алрив знал: пока он здесь, пока жив хотя бы один из его знаменосцев, Филипп и Николай не будут спать спокойно. И это — уже кое-что.

Глава 1. Что-то из другого мира

Настя толкнула тяжёлую дверь ресторанчика плечом — ладони были чуть липкими, от одежды тянуло пиццей и жареным луком. Дверь хлопнула за спиной, отсекая гул голосов и плотную духоту зала.

Уличный воздух ударил в лицо — влажный, густой, с горьковатой примесью прелых листьев. Она вдохнула глубоко, чувствуя, как лёгкие расправляются после восьми часов в раскалённой тесноте. Субботний вечер, все столики забиты, каждый третий посетитель норовил высказать, что его пицца недостаточно горячая. Настя растягивала губы в вежливой улыбке, кивала, а внутри всё кипело. Теперь можно было снять дежурную маску — мышцы щёк ныли от напряжения.

Дорога шла под уклон. Слева вдоль проспекта ползла пробка, водители давили на клаксоны, где-то во дворах надрывались собаки. Ветер налетел внезапно, по-осеннему колючий, швырнул пряди волос на лицо. Холод пробрался под воротник, коснулся разгорячённой шеи — она поёжилась. От этого холода мысли становились яснее.

Настя поправила лямку рюкзака и ускорила шаг. Спортивная обувь уверенно месила осеннюю грязь. До парка оставалось метров триста. Дорога до дома занимала ровно полчаса — её личное время, маленький ритуал. Автобус сократил бы путь минут на двадцать, но ради чего? Лишить себя единственного островка тишины? Дождь, мокрый снег, гололёд — Настя шла пешком при любой погоде.

Небо расчистилось. Луна висела низко, неестественно крупная, заливая дорожку холодным белёсым сиянием. У входа в парк фонари разливали желтовато-оранжевый свет. Под этим двойным освещением пепельные волосы Насти отливали серебром.

Она не была высокой — миниатюрная, но крепкая, ладная, с той подтянутой складностью, которая даётся не тренажёрным залом, а молодостью и привычкой много ходить. Тёмно-голубые глаза смотрели на мир спокойно, с лёгкой усталостью. Тёмно-бордовая вязаная кофточка грела достаточно, чтобы не кутаться. Крепкая обувь, джинсы, рюкзак — ничего лишнего.

Сейчас она думала о горячем душе и кофе — двух простых радостях, что были вечерним якорем. Предвкушение зудело под рёбрами: вот уже почти дома, вот сейчас горячая вода ударит в плечи…

Вход в парк обозначался двумя покосившимися бетонными столбиками — всё, что осталось от ворот. Настя шагнула между ними — и мир переменился.

Шум машин стихал постепенно, словно кто-то медленно прикрывал тяжёлую дверь. Ещё несколько шагов — только шелест листвы да редкие вскрики невидимых птиц.

Сумрак парка пахнул влажной землёй и гнилью — прелой листвой, мокрым мхом, корой, с которой не обсохла вечерняя роса. Под ногами пружинила рыхлая почва, толстый слой листьев гасил шаги, превращая их в почти беззвучное шуршание. Старые клёны и липы смыкались над головой неровным шатром. Центральную аллею освещали редкие фонари, льющие жёлтый, болезненный свет, а по краям тропинки, в густой тени, лунные блики ложились на землю рваными пятнами. Асфальт, когда-то гладкий, распался на плиты, в каждой трещине пробилась жёсткая, пожухлая трава. А по обе стороны от тропы стеной встал колючий кустарник — чаща, в которую не сунешься без риска оставить пол-одежды на ветках. Тропинки расходились в разные стороны, петляли, ныряли в заросли и большей частью упирались в глухие тупики.

Вокруг царило безлюдье. И тишина — не пустая, живая. Что-то дышало, слушало, ждало. Настя чувствовала: здесь, среди диких зарослей, она была своей.

Парк пустовал не случайно. Жители окрестных кварталов обходили его стороной, и на то имелись причины.

Когда-то здесь задумывался уютный зелёный уголок: липовые аллеи, клумбы, детская площадка, пруд с мостиком. Но проходила неделя-другая с начала работ — и начиналось такое, что впору писать сценарий для фильма ужасов.

Первая бригада взялась подрезать кроны старых лип. Рабочий полез на стремянку — и она сложилась сама, без щелчка, словно невидимая рука выдернула стопор. Мужик рухнул вниз, сломал два ребра. Через три дня другой рабочий расчищал сухостой — и сухая ветка вдруг качнулась ему навстречу, пропорола плечо до глубокой раны. Третья бригада приехала с тяжёлой техникой: в первый день у трактора отказала гидравлика, во второй лопнул шланг бетономешалки, в третий налетела стая бродячих псов — сшибала людей с ног, рвала штаны. Больше они в парк не вернулись.

Подрядчики рвали контракты, платили неустойки. Власти объявляли новые тендеры, находились новые смельчаки — цикл повторялся. Слухи крепли: парк проклят, там нечисто, там кто-то живёт.

Настя выслушивала это с усмешкой. Суеверный вздор. Именно дурная слава делала парк идеальным местом для неё. Никто не совался сюда без крайней необходимости. Её тишина была её сокровищем.

При этом парк дышал полной грудью — разросшееся, одичавшее, но живое существо. Огромные стволы уходили ввысь, ветви тянулись к тропинке, иногда цеплялись за волосы — мягко, почти бережно. В лунном свете мокрые листья отливали металлическим блеском; если долго смотреть в эту глубину, начинало казаться, что оттуда тоже смотрят. Фонари аллеи высвечивали стволы, и в этом колдовском освещении парк выглядел откровенно зачарованным.

В запахе сырости и увядания Настя чувствовала странный покой. Ей нравился этот парк — разросшийся, нечёсаный, запущенный до полного одичания. Здесь она могла не улыбаться, не кивать, не доказывать, что на своём месте. Здесь она была просто собой, без масок и усилий. В уюте запустения таилась свобода — может, та самая, которую помнила с детства, когда они с Катей носились меж вековых стволов, прятались за толстыми корнями, и время не имело значения.

От развилки до дома — рукой подать, но Настя до сих пор, каждый вечер, проходила этот участок с непонятной настороженностью. Детский страх въелся в память — та история с потерянным адресом, с серыми одинаковыми панельками, с тем чужим мужчиной, который вывел её к дому. Она помнила каждую деталь: его руки, голос, запах табака. Благодарила его мысленно до сих пор. Иногда — особенно перед сном, особенно в тишине, — её вдруг накрывало холодной волной: «А что, если бы он не помог?» И в такие моменты она вздрагивала и долго не могла успокоиться. Но сейчас, среди влажной листвы и лунного света, даже страх отпустил. Она шла легко, почти беззаботно.

До развилки оставались считанные метры. Впереди уже виднелся просвет — там начиналась жилая зона.

А потом случилось первое странное событие.

Они не вышли из-за деревьев, не вынырнули из боковой тропинки — поблизости просто не было других дорожек, одни сплошные заросли. Никто не мог бы пробраться через эту колючую стену незамеченным, не оставив следов и не издав ни звука. Но они стояли прямо посреди тропы — пятеро, спиной к Насте. Две девушки, трое парней. Будто воздух сгустился в их фигуры, будто свет фонарей вдруг слепил из пустоты человеческие силуэты. И они не стояли на месте — они уже шли, неспешно, переговариваясь, словно всегда здесь и были.

Настя замерла. Моргнула. Ещё раз.

Нет, не показалось. Пять фигур — живых, настоящих — удалялись по дорожке, хрустя опавшей листвой. Пять силуэтов, которых мгновение назад тут не было.

Списать на усталость? Настя попыталась. Дорожка прямая как стрела — ни ответвлений, ни изгибов, ни закоулков. По бокам — колючий кустарник стеной. Чтобы пробраться через эти заросли незаметно, нужно было бы продраться сквозь ветки, оставляя на них клочья одежды и полосы расцарапанной кожи. Ни шороха, ни треска. Никаких следов — просто возникли из серой вечерней дымки, словно кто-то выдохнул их на дорожку, и пар сам обрёл человеческие формы.

Но больше их появления Настю поразило другое. Одежда.

«Может, съёмки?» — мелькнуло в голове. — «Историческое кино?» Настя огляделась, ища камеры, режиссёра, людей со звуком. Никого. «Или какой-то квест? Живой квест по мотивам старого романа». Она мысленно прикинула: билет в такое приключение стоил бы бешеных денег, но выглядело бы эффектно — гуляешь по парку, вокруг актёры в роскошных нарядах, и ты в центре истории. «Вот бы нам с Катей, — подумала она. — Мы бы напросились в их компанию, пошли бы за ними, подсмотрели бы сценку. Сами бы нарядились в что-то похожее, сфоткались на память». Она даже улыбнулась этой картинке: они с подругой в тяжёлых юбках и корсетах смеются над тем, как непривычно ходить в такой одежде. «Или репетиция перед фестивалем? — продолжала она гадать, приближаясь. — Ну точно какая-то творческая тусовка. Такие костюмы просто так не шьют». Она почти обрадовалась возможности встретить в скучном вечере приключение.

Наряды были тяжёлые, сложного кроя, из тканей, которые Настя видела разве что в исторических фильмах. Глубокие цвета — тёмно-зелёный, винный, сиреневый, изумрудный, — какие не встретишь в магазинах спального района. Фасоны отсылали к ушедшей эпохе: свободные, многослойные, с изобилием складок и мелких деталей. У одной из девушек подол длинного сиреневого платья волочился по мокрой земле, собирая грязь и листья. Вторая — блондинка в изумрудном наряде, — шла быстро, и многочисленные подвески издавали тихий, почти стеклянный звон при каждом порыве ветра.

Трое парней двигались между ними. Первый, шагавший чуть впереди остальных, был худощавым и длинным, с узкими плечами. Его чёрный сюртук сидел безупречно, но воротник казался слишком высоким и жёстким — он то и дело дёргал шеей, будто привыкал к неудобству. Голос ломкий, почти мальчишеский, с нервной дрожью.

Второй, наоборот, широк и приземист. Короткая тёмная куртка — больше похожая на охотничий кафтан, чем на сюртук, — расстёгнута на груди, из-под неё виднелся грубый вязаный ворот. Он шёл тяжело, переваливаясь, и когда говорил, бас растекался по аллее, будто кто-то бил в большой барабан.

Третий держался чуть поодаль, почти в тени. Светлый плащ, наброшенный поверх плеч, делал фигуру размытой, нечёткой. Он постоянно поправлял что-то на поясе — то ли кошелёк, то ли ножны. Голос резкий, сдавленный, часто обрывал фразы на полуслове, словно не хотел, чтобы его слышали.

Так, вместе с двумя девушками — одна в развевающемся сиреневом платье, другая в изумрудном, с серебряными подвесками, — они производили впечатление не толпы, а случайно собранной труппы, где у каждого своя роль и ноша.

В первый миг она не столько удивилась, сколько засмотрелась. Что-то в этих фигурах, в их осанке, в невесомом скольжении тяжёлых юбок и строгости тёмных сюртуков завораживало. «Катька бы точно разглядывала их в бинокль, если бы он у нас был, — пронеслось в голове. — Она бы вцепилась мне в руку и шептала: «Ты видела этот воротник? И кружева? Где они такое достали?» А потом бы они обе строили догадки, куда направляется эта странная процессия, и придумывали биографии». Настя едва заметно улыбнулась, представив восторженное лицо подруги.

Потом пришла мысль: они ведь куда-то идут. Если это костюмированная тусовка, почему бы не выяснить, куда? Катька давно ныла, что они никуда не выбираются. А тут — такой повод. Можно напроситься, развеяться, вырваться из круговерти «работа — дом — работа».

Настя прибавила шаг. Кроссовки мягко ступали по мокрой листве — почти бесшумно. Она приближалась, уже набирая воздух, чтобы окликнуть идущих, — и тут до неё донеслись обрывки разговора.

— Её больше нет. — Голос темноволосого, шагавшего впереди, дрогнул и сорвался на высокой ноте, будто он сам не верил в то, что говорил. Он дёрнул шеей, поправляя высокий воротник.

— Они убили её. — Второй, широкий и приземистый, выдохнул басом тяжело, как ком мокрой земли. — Мы пытались помочь, но не успели. Это наша вина.

Настя сбилась с шага.

— Я до сих пор не могу в это поверить! — Девушка в сиреневом вскинула голову, подол платья волочился по грязи, оставляя широкий тёмный след, но она словно не замечала. Голос тонкий, надтреснутый, срывающийся на каждом втором слове.

— Они зарезали её. — Темноволосый передёрнул плечами, полы сюртука качнулись. — Ударили несколько раз ножом. Это было ужасно. Он помедлил, сглотнул. — С теми двоими… я бы точно не хотел встретиться лицом к лицу.

Внутри у Насти всё сжалось. Холодок прополз от позвоночника — тонкой ледяной струйкой — и растёкся по затылку. Она замедлила шаг, не отдавая себе отчёта.

— Я была уверена, что такую сильную женщину невозможно победить. — Блондинка в изумрудном коснулась пальцами подвесок, они звякнули. — Как такое могло произойти? Почему случился этот раскол? Зачем они пошли против своих и начали убивать друг друга?

— Да какая от нас польза? — Третий, в светлом плаще, отрывисто и резко, сквозь зубы, будто каждое слово причиняло боль. — Мы просто тени. Пустые, ничего не значащие тени, проклятые на вечное услужение, с которым мы даже справиться не способны. Он сплюнул под ноги. — И что мы вообще забыли в этом месте? Я не узнаю эти края. Что это за мир?

— Она как-то сумела отыскать проход и затянула нас следом. — Девушка в сиреневом обернулась к нему, в голосе — смесь обиды и растерянности. — Но почему мы всё ещё торчим здесь, раз её больше нет в живых? Почему не вернулись обратно?

Настя стояла всего в нескольких шагах. Слова застряли в горле. Вопросы, крутившиеся на языке, рассыпались в прах. Что-то в этих обрывках, в интонациях, в странных, нездешних формулировках было неправильным. Абсолютно, фундаментально неправильным. «Проход». «Мир». «Тени». «Убили». Это не походило на болтовню перебравших гостей.

Она всё же открыла рот — окликнуть. Сделала ещё шаг.

И пятеро исчезли.

Просто погасли, как гаснут лампочки, когда выключаешь свет. Не истаяли, не растворились — перестали быть. Воздух сомкнулся там, где они только что стояли, не оставив ни следа, ни шороха. Тишина ударила по ушам.

Настя застыла. Дыхание перехватило. Где-то глубоко, под рёбрами, зарождалось то липкое онемение, которое предшествует настоящему страху. Сердце ударило — раз, другой, третий — тяжёлыми, гулкими толчками.

Дорожка была пуста. Совершенно пуста.

— Какого чёрта сейчас произошло? — прошептала она в темноту, сжимая кулаки. Голос прозвучал хрипло, чужо, и эхо старого парка подхватило слова, разбило и развеяло в ветвях.

Никто не ответил. Даже ветер стих — словно тоже прислушивался.

Настя сглотнула. В висках застучало. Она приказала себе двигаться — просто идти, переставлять ноги, не думать. Галлюцинация. Переутомление. Восемь часов на ногах без нормального перерыва, да ещё и субботний завал. Вся дурь с тенями и ножами — просто мозг сыграл шутку.

— Дикая ахинея, — прошептала она. — Совсем рассудком тронулась.

Она встряхнула головой, словно пытаясь вытрясти из ушей остатки чужих голосов. Сейчас — рывок до развилки, поворот направо, тротуар, пять минут дворами — и она дома. Горячий душ. Кофе. Всё пройдёт.

Настя шагнула вперёд.

И мир подернулся дымкой.

Реальность поплыла, словно смотришь сквозь раскалённый воздух над костром. Парк вокруг потерял чёткость, контуры деревьев размылись и задрожали. Воздух в один миг выморозило до звона в зубах — ледяной укол вонзился в лёгкие, обжёг слизистую. По коже, от шеи до лодыжек, пробежала колючая волна мурашек — каждая волосинка встала дыбом. Глаза на секунду потеряли способность фокусироваться; когда зрение вернулось, всё вокруг стало другим.

Свет уличных фонарей аллеи погас — не постепенно, не по одному, а сразу, будто кто-то накрыл ладонью весь мир. Настя зажмурилась, часто заморгала.

Открыла глаза — и тихий вскрик застрял в горле.

Она стояла по колено в снегу. Сухом, колючем, несущемся с дикой скоростью. Парка больше не было. Деревья, кусты, тропинки — всё исчезло, стёрто до голой белизны. Вокруг, во все стороны, до самого горизонта, простиралась снежная пустошь — слепящая, безжалостная, искрящаяся под невидимой луной.

А над пустошью вздымались горы. Чёрные, исполинские, они вспарывали тёмное небо острыми пиками, уходящими за пределы видимости. Горы стояли стеной, полукольцом, словно загоняя в безвыходную ловушку. Ни огонька, ни дороги, ни признака жилья — только снег и камень.

Ветер ударил в лицо. Не тот осенний, влажный, привычный — а ледяной, пронизывающий, швыряющий в щёки острые льдинки. Сухой снег закружил вокруг, под порывами ветра забился в складки бордовой кофты. Ледяной холод мгновенно прошил её насквозь, парализуя мышцы, выбивая дыхание. Настя в одной кофточке и джинсах оказалась совершенно беззащитна перед этим морозом.

— Что… — выдохнула Настя, и пар изо рта вылетел густым облаком, тут же разорванным ветром.

Договорить она не успела. Вдалеке, на границе видимости — там, где снежное поле встречалось с подножием гор, — мелькнул огонёк. Рыжий, дрожащий. За ним второй, третий. Факелы.

Их приближение сопровождалось звуками, от которых внутри всё сжалось в ледяной ком: лай собак — хриплый, яростный, голодный — и глухой, нарастающий стук десятков копыт. Сквозь свист ветра донеслись грубые голоса:

— Там кто-то есть! Я вижу его! Эй, сюда! — крикнул один, резко, отрывисто, перекрывая ветер.

Настя попыталась сделать шаг назад — и провалилась глубже в снег. Ноги увязли, онемевшие от холода, они не слушались. Сердце колотилось под горлом, гоняя по жилам кровь, ставшую вдруг горячей и быстрой. Каждый удар отдавался в висках, в кончиках пальцев, в животе.

Факелы приближались с пугающей скоростью. Сквозь метель она разглядела силуэты: повозки, запряжённые тяжёлыми лошадьми, покачивались на ходу, подпрыгивая на невидимых под снегом ухабах. В повозках темнели фигуры людей — коренастые, укутанные в тяжёлые меха и плащи. Один, стоявший на передке головной повозки, держал поводья одной рукой, а второй размахивал факелом, выкрикивая что-то товарищам.

— А где остальные? — прогремел голос с другой повозки, той, что шла чуть правее, — раздражённый, почти злой. — Я не вижу остальных! Их должно быть больше. Владыка предупреждал, что они обязаны явиться все вместе, иначе сила не восстановится! Вся причина наших неудач именно в этом. Я не вижу других!

Настя стояла, вросшая в снег, не в силах отвести взгляда от этого безумного зрелища. Разум метался, хватался за обрывки объяснений. Сон. Это сон. Либо у неё окончательно съехала крыша — прямо здесь, в городском парке.

А потом произошло нечто, чему она уже не могла найти никаких объяснений.

Вокруг стояла ночь, но глаза Насти вдруг начали видеть иначе. Сначала проступили общие очертания: громады гор, зубчатые силуэты на фоне неба. Потом — детали, словно тьма и летящий снег перестали быть для неё преградой. Зрачки будто расширились до предела, впуская свет далёких факелов, и реальность проявилась чётко и ясно. Она отчётливо видела силуэты людей в мехах, контуры повозок, мощные тела лошадей, пробивающихся сквозь метель.

Холод, страх и это нездешнее зрение слились в невыносимый коктейль. Настя почувствовала, что её сейчас вырвет — или она просто рухнет в снег и потеряет сознание от пронизывающего мороза.

— Что здесь происходит? — забормотала она, отступая. Снег скрипел, не пускал, хватался за онемевшие ноги.

Факелы уже выхватывали из метели её фигуру — маленькую, нелепую в тонкой городской одежде посреди этой дикой, ледяной пустоши. Один из всадников на головной повозке вскинул руку, указывая прямо на неё, и в этом жесте было столько грубой, беспощадной уверенности, что у Насти внутри всё оборвалось.

— Держи направление! Не дай ей уйти! — рявкнул он, перекрывая вой ветра.

Настя отвернулась. Сделала то единственное, что пришло в голову: зажмурилась так крепко, что перед глазами вспыхнули алые круги, и стиснула кулаки до боли в ногтях, будто сама боль могла удержать её в реальности.

И мир совершил кувырок.

Звуки пропали не сразу, а будто схлопнулись слоями: сначала стих лай, потом стук копыт, потом растаял хриплый крик, и последним исчез вой ветра — не оборвался, а постепенно истаял, как звук, который уносит всё дальше по длинному коридору. Пронизывающий холод отступил не разом, а как бы пятясь, нехотя, словно разжимая ледяные пальцы.

Настя открыла глаза.

Она стояла посреди заброшенного городского парка. Та же тропа, те же деревья, те же корявые ветви, сплетающиеся над головой в неровный свод. Фонари аллеи по-прежнему лили желтовато-оранжевый свет, такой тусклый и привычный, что от него на секунду даже защипало в глазах. Всё было на своих местах. Всё, кроме неё.

Снег, забившийся в складки одежды, словно впитывался в ткань — быстро, неестественно быстро, оставляя бордовую кофту и джинсы насквозь мокрыми, подчёркивая инородность этого снега в осеннем парке. Ледяная вода стекала по плечам, капала с волос на воротник, с джинсов — на землю. Мокрая ткань прилипла к телу. Пальцы дрожали — мелко, непрерывно, независимо от воли. Лицо, когда она коснулась его кончиками пальцев, оказалось белым как полотно и обжигающе холодным.

Она сделала судорожный вдох. Выдох. Ещё один вдох — глубокий, рваный, будто лёгкие заново учились втягивать этот сырой, пахнущий прелью воздух.

И тут же её накрыло странным оцепенением.

Животный ужас, гнавший её в ледяной пустоши, отступил. На смену пришло глубокое, почти гипнотическое спокойствие, похожее на шок. Это было вязкое, тяжёлое оцепенение, как мокрое одеяло, которое накидывают поверх всего, что чувствуешь. Она стояла неподвижно, слушала тишину парка и дышала ровно. Но сквозь эту ватную пелену постепенно прорывалась дрожь. Тело не верило в спокойствие разума.

Где-то глубоко, на самом донышке, гнездилась уверенность — не мысль, не догадка, а именно уверенность, абсолютная и беспощадная: тот холодный, заснеженный мир забрал себе часть её души.

И именно сейчас, стоя на мокрой от растаявшего снега тропинке под желтоватым светом умирающих фонарей, Настя ясно почувствовала: что-то в ней изменилось навсегда. Будто в том мире осталась не просто память о холоде и страхе, а часть её самой — та, что откликнулась на этот зов. И теперь она, Настя, удерживала себя здесь лишь усилием воли, но та, другая часть, уже повернулась лицом к снежной пустоши и манила за собой. Это чувство было так отчётливо, так физически ощутимо, что Настя даже прикрыла глаза, боясь не справиться и сделать шаг вперёд.

Она медленно опустила руки. Пальцы всё ещё подрагивали, но она не пыталась это скрыть. Просто стояла и смотрела вперёд, туда, где тропа уходила в темноту, и ждала, что мир снова шевельнётся.

Но парк молчал. Только где-то далеко, за пределами узкой полосы света, хрустнула ветка — один раз, сухо и коротко.

Настя вздрогнула. Оцепенение спало, и впервые за весь вечер ей стало по-настоящему страшно. Не от того, что она увидела, а от того, что теперь она не знала, чему верить: своим глазам, своим ощущениям — или этому чуждому зову, который навсегда поселился внутри.

Глава 2. Привет от тети Ани

Главное — просто идти вперёд. Не останавливаться, не оглядываться, не давать себе времени подумать. Настя твердила это как мантру, пока ноги сами выносили её по тропе. Дорожка, ещё недавно служившая декорацией к ледяному кошмару, обрела привычную реальность: мокрый асфальт, продольные трещины, прилипший к бордюру тополиный лист. Она шла быстро, почти бегом, устремив взгляд в просвет между деревьями, где уже угадывался выход. Только бы не обернуться. Потому что если обернёшься — вдруг увидишь не парк, не фонари, а снова ту пустоту, те горы, те факелы, приближающиеся с рёвом.

Телефон взорвался звонком, едва она ступила на тротуар.

Настя вздрогнула всем телом, как от удара током. Пауза — сердце пропустило удар, пальцы онемели, — и только потом она сунула руку в сумку. Телефон, конечно, завалился на самое дно, под смятые чеки, связку ключей и горсть мелочи. Наконец нащупала, вытащила. Экран полыхнул именем: Катюша.

— Катя! — голос прозвучал громче, чем хотелось. Настя прижала трубку плечом к уху и зашагала дальше. — Я так рада тебя слышать!

— Настя! Ты не поверишь… — Катя буквально захлёбывалась, слова налетали друг на друга, спотыкались, неслись вскачь. — Он это сделал! Он реально это сделал!

— Да подожди ты, — рассмеялась Настя, и смех вышел почти нормальным — разве что в горле чуть першило. — Помедленнее. Кто сделал? Что сделал?

— Даня! — выдохнула Катя с таким счастьем, будто сейчас взлетит. — Он сделал мне предложение! Прямо сейчас! Ну, полчаса назад. Я до сих пор дрожу.

Настя остановилась посреди тротуара. Кто-то сзади чертыхнулся, обошёл её, задев плечом, но она даже не заметила.

— Катька… Господи, как я за тебя рада. — Она прижала ладонь к губам, чувствуя, как к глазам подступает что-то горячее. Не плакать. Сейчас — не плакать. — Расскажешь? Всё-всё?

— В одиннадцать, как договорились. И даже не думай отключаться пораньше — я приду и разбужу лично. Имей в виду.

— Никаких сокращений, — пообещала Настя. — Каждую деталь.

Когда разговор оборвался, Настя спрятала телефон и пошла дальше. Но шаг её стал заметно легче, а внутри разлилось уютное тепло, словно кто-то невидимый убавил осенний холод. Она знала Катю почти двадцать лет — с самого детского сада, когда они впервые встретились у обледеневшей горки и съехали с неё кубарем, перепугав воспитателей. За эти годы они прошли вместе огонь и воду. Машинально обходя вечерние лужи, Настя погрузилась в воспоминания, бережно листая их, словно фотографии из семейного альбома.

Перед глазами возникли походы в кинотеатр, где Катя с Даней неизменно бронировали места на последнем ряду и целовались весь сеанс, начисто игнорируя события на экране. Вспомнился каток, куда они выбирались шумной гурьбой каждые зимние выходные. Даня стоять на льду совершенно не умел, и девчонкам приходилось страховать его с обеих сторон, словно хрупкую статуэтку. Но парень всё равно ухитрялся рухнуть, увлекая за собой и Кэт, и саму Настю. Они валились в пушистые сугробы, хохоча под недоумёнными взглядами прохожих. Настя всегда подозревала, что Даня падал специально — уж очень весело и лукаво искрились его глаза за секунду до очередного эффектного кульбита.

Или тот их единственный, но запомнившийся всем поход в лесную глушь. Катя с Даней умудрились уйти так далеко от лагеря, что заблудились. Искали их до утра: и друзья, и полиция, и обезумевший от страха отец Кати с мощным прожектором. Нашли парочку на рассвете — уставших, насквозь промокших, исцарапанных ветками, но почему-то безумно довольных. Настя тогда чуть с ума не сошла от волнения, обрывая все известные номера. Таких историй накопилось великое множество — забавных, наивных, порой пугающих, но неизменно согревающих душу. Она искренне радовалась их счастью, понимая, что редкая любовь бывает настолько чистой и прочной.

Настя улыбнулась своим мыслям, поправила лямку сумки и свернула к подъезду.

Дверь привычно заскрипела. Она поднялась на пятый этаж пешком — в старом пятиэтажном доме лифта не было вовсе. Ступени облупились, перила чуть шатались, и каждый пролёт отдавался в уставших ногах. Перед дверью она покопалась в сумке, выудила ключи. Провернула в замке — туго, как всегда. Дверь подалась с неохотным стоном.

— Дома, — выдохнула она в пустоту прихожей.

Ключи полетели на тумбочку — вечное прибежище счетов, спам-листовок и рекламы, которую она забывала выбрасывать. Сумка шлёпнулась на коврик. Настя потянулась к молнии насквозь мокрой куртки — та противно липла к спине, холодная, тяжёлая, как чужая кожа.

В дверь постучали.

Настя замерла. Рука застыла на полпути к молнии.

— Серьёзно? — пробормотала она. Взгляд метнулся к кухонному проёму, где на стене висели часы. Без четверти десять. Катя — в одиннадцать. Не подруга.

Стук повторился: тихий, деликатный, но настойчивый. Костяшки по дереву — три удара, пауза. Слишком ровно для случайного визита.

Настя подошла к двери, прильнула к глазку. На лестничной клетке стояла соседка — Зоя из квартиры напротив. В руках у неё был узкий белый конверт.

— Настя, это Зоя, — раздался из-за двери спокойный, приятный голос. — Тебе письмо принесли.

Она поспешно отодвинула засов и распахнула дверь.

Зое было чуть за пятьдесят, но держалась она так, словно всю жизнь преподавала балет: спина прямая, подбородок чуть приподнят, плечи развёрнуты. Одежда — дорогая, подобранная с тем неуловимым вкусом, который не кричит о цене, а просто молча сообщает: «я знаю, что хорошо выгляжу». Настя невольно выпрямилась, одёрнула мокрый ворот кофты.

— Здравствуй, Настя, — Зоя протянула конверт. — Кто-то оставил на твоём пороге. Я боялась, сквозняком утащит. Хотела в ящик бросить, но твой переполнен, письмо бы просто потерялось.

Настя бросила взгляд на тумбочку, заваленную рекламными газетами, и смутилась. Зоя промолчала — но промолчала так красноречиво, что стало только хуже. Её взгляд скользнул по Насте: растрёпанные мокрые волосы, облепившая плечи кофта, лужица, уже натёкшая на линолеум.

— Огромное спасибо, — искренне поблагодарила Настя. — Попала под жуткий ливень по дороге, вот и похожа на мокрую курицу.

— На улице сухо вроде, — сказала Зоя, и в голосе не было вопроса — только констатация. Дождя сегодня не было — только сырость от ночного тумана и влажная листва, осевшая на дорожках парка.

Не вопрос. Не сомнение. Констатация.

Настя опустила глаза на свою кофту. По тёмно-бордовой ткани расползались влажные пятна. И вдруг — на долю секунды, не больше — ей показалось, что капли на рукаве какие-то не такие. Слишком прозрачные. Слишком холодные — они до сих пор жгли кожу ледяными уколами, хотя должны были уже согреться от тела. Словно это была не вода вовсе…

— Тебе нужно срочно переодеться в сухое, — голос Зои выдернул её из мыслей. — И обязательно выпей чаю. Ты вся дрожишь.

Настя моргнула. Ерунда. Просто нервы. Переутомление и нервы.

— Спасибо за заботу, — она заставила губы растянуться в улыбке. — День сегодня просто вымотал.

— Я заметила, — тихо отозвалась Зоя.

И тут произошло странное.

Зоя уже повернулась к своей двери — плавно, с той же безупречной осанкой, — но краем глаза Настя вдруг поймала что-то. Доля секунды: угол стены за спиной соседки будто поплыл. Не явно — просто тень стала чуть плотнее, чуть темнее, чуть глубже, чем должна быть. Словно пространство на миг прогнулось под чьим-то невидимым весом.

Настя резко обернулась, вглядываясь в коридор за плечом Зои. Стена как стена. Облупившаяся краска, трещина у плинтуса. Ничего.

— Всё в порядке? — спросила Зоя. Она стояла уже в проёме своей двери и смотрела на Настю с лёгким, почти незаметным любопытством.

— Да, — выдохнула Настя. — Просто устала.

Зоя кивнула — коротко, по-деловому — и закрыла дверь. Замок щёлкнул мягко, почти неслышно.

Настя осталась в коридоре одна.

Она перевернула конверт в руках: ни адреса, ни марок, ни штемпелей. Пусто. Чистый белый прямоугольник, заклеенный так аккуратно, будто его готовили для музея. Она отложила загадочное послание на тумбочку — туда, где уже громоздилась гора рекламы. Потом. Сначала — согреться.

В прихожей она заставила себя раздеться. Пальцы не слушались. Кроссовки — долой, те хлюпнули, обдав щиколотки ледяной сыростью. Носки полетели следом — мокрые, противно липнущие к пальцам. Кофта — рывком через голову, та полетела на пол, даже не долетев до вешалки. Мокрые джинсы намертво прилипли к ногам, и Настя, тихо выругавшись, буквально выдралась из них, переступая с ноги на ногу на холодном линолеуме. Футболка легла в общую кучу, оставив за собой неровную тёмную дорожку — след, словно она пришла домой вплавь. Бюстгальтер, трусы — туда же, в мокрый комок на полу. Она шагнула в ванную абсолютно голая, оставляя за собой цепочку мокрых отпечатков — от порога через прихожую до самой двери ванной.

Ванная встретила её резким светом — лампочка под потолком вспыхнула так ярко, что Настя зажмурилась. Она потянулась к смесителю, повернула — и обожглась. Нет, не горячей водой. Ледяной. Вода ударила из душевой лейки таким холодом, что перехватило дыхание. Настя взвизгнула, инстинктивно отшатнулась назад, нога поехала на мокром акриле — и она с глухим стуком повалилась на дно ванны.

Холодные струи хлестали по плечам, по шее, по лицу. Она рванулась вверх, цепляясь за скользкие борта, и кое-как перекрыла кран. Руки дрожали. Губы дрожали. Всё дрожало.

Горячую воду отключили. Без предупреждения. Разумеется.

Она выбралась наружу, стуча зубами, и по привычке потянулась к крючку за полотенцем. Пальцы схватили пустоту. Взгляд упал на стиральную машину: люк был приоткрыт — она так и не закрыла его после прошлой стирки. Полотенце лежало внутри, в ворохе грязного белья, — она так и не включила машинку. Не сегодня. Не вчера. Уже которую неделю она забывала об этом, как только подходила к двери, чтобы уйти. Стирка ждала, Настя откладывала, и теперь это аукнулось самым дурацким образом.

Ступая босыми ногами по мокрому линолеуму, она выскочила в коридор — без одежды, содрогающаяся от холода, прижимая руки к груди. Влажные следы оставались за ней: отпечатки пальцев, пяток, всей ступни, словно она рисовала собой карту своего унижения. Стылый воздух коридора обжёг плечи, спину, живот — всё тело, секунду назад окатившееся ледяной водой из отключённого крана. Квартира выстудилась, пока её не было, батареи едва теплились. Она добежала до шкафа, не чувствуя ног, рванула дверцу, вытащила первое попавшееся полотенце — жёсткое, пахнущее порошком — и закуталась в него, как в кокон. Просто стояла, прижавшись лбом к холодной дверце шкафа, и слушала, как зубы выбивают мелкую дробь по всему телу, от челюсти до кончиков пальцев.

Одевшись в тёплый домашний костюм — мягкие штаны, толстовка с вытянутыми рукавами, — Настя наконец почувствовала, как тело начинает оттаивать. Медленно, нехотя, словно не веря, что пытка холодом закончилась. Она поплелась на кухню.

Навесной шкафчик открылся с привычным скрипом. Пусто. Настя уставилась на голую полку так, будто та её лично оскорбила. Последнюю порцию кофе она выпила утром — банка сиротливо стояла на столе, пустая, с засохшими крошками на дне. В магазин после парка, разумеется, не зашла. Из запасов нашёлся только чай — одинокая коробка с мятой этикеткой в дальнем углу.

Холодильник встретил её затхлым холодом и пустыми решётками. Ужинать было нечем — если не считать банки солёных огурцов, оставшихся с прошлого года. Та вросла в полку, и Настя не была уверена, что хочет знать, что там внутри.

Она налила воду в чайник, поставила на плиту, щёлкнула конфоркой. Синее пламя лизнуло металлическое дно.

И только после этого она вернулась в прихожую.

Конверт лежал на тумбочке — белый, узкий, ничем не примечательный. Настя взяла его. Повертела в руках. Ни адреса, ни марки. Обратной стороны — нет. Бумага плотная, дорогая, чуть шершавая на ощупь. Она надорвала край — аккуратно, сама не зная почему, — и вытащила сложенный вдвое листок.

Развернула.

Почерк показался знакомым раньше, чем она успела прочитать хоть слово. Округлые буквы, характерная петля у «у», длинный хвостик у «й» — этот почерк она узнала бы из тысячи. Так писала только тётя Аня.

Настя начала читать. На середине первой строки осеклась. Вернулась к началу. Снова прочла.

«Настя, меня нет в живых. Ничего не бойся. Найди своего дядю Павлика, ему понадобится твоя помощь: он не такой сильный, как ты.

В нужное время будьте вместе, времени мало. Больше не могу сказать.

Пройдёт время, и ты всё поймёшь.

Твоя покойная тётя Аня.

P.S. Настя, я тебя люблю! Береги себя и позаботься о Павлике! Ты сильная!»

Пальцы, державшие листок, дрогнули. Настя перечитала ещё раз — медленно, по буквам, словно надеясь, что слова изменятся. «Меня нет в живых». «Твоя покойная тётя Аня». Строчки не менялись.

Она рванулась к сумке, брошенной на коврике. Телефон — где телефон? Пальцы нащупали холодный корпус, выдернули. Контакт «Виктор».

Гудки. Один. Второй. Третий.

— Ну же, ответь…

На четвёртом гудке трубка ожила. Раздался щелчок, и знакомый — но какой-то слишком сухой — голос произнёс:

— Да, Настя.

— Виктор, — она запнулась, теребя край рукава, наматывая ткань на палец и снова отпуская, не замечая этого. — Что с тётей Аней? Что случилось?

На том конце повисло молчание. Густое, тяжёлое — Настя почти физически ощутила, как оно давит на барабанную перепонку. Она прислонилась плечом к стене и тут же отдёрнулась: стена рядом с телефоном была холодной, почти ледяной, словно за ней прятался сквозняк из другого мира.

— Я как раз собирался тебе звонить, — наконец произнёс Виктор, и голос у него был ровный, глуховатый — голос человека, который уже устал от этого разговора, хотя разговор только начался. — Её больше нет. Но откуда ты знаешь? Тебе уже кто-то сообщил?

В горле пересохло. Настя сглотнула — сухо, царапающе.

— Что с ней случилось? Расскажи всё.

— Удар ножом на улице. Похоже на ограбление. Скончалась до приезда скорой.

Слова упали — тяжёлые, как камни. Настя оперлась о тумбочку свободной рукой. Пальцы сжали край — дерево впилось в ладонь.

— Убийц поймали?

— Нет. Ищут. Опрашивают свидетелей, смотрят камеры. Тело отдали. Завтра похороны.

Настя смотрела на письмо в своей руке. Листок дрожал.

— Что украли?

Пауза.

— Ничего, — ответил Виктор. — Деньги, сумка, золотые серьги — всё осталось при ней. Убийца ушёл ни с чем.

Ни с чем. Это слово застряло у Насти в голове.

Не мысль — ощущение. Тело вспомнило раньше, чем разум. Виктор когда-то, в прошлом, взялся учить её самообороне. Настя тогда злилась — думала, он просто хочет контролировать, лезть не в своё дело. Но он был настойчив. «Если кто-то подойдёт слишком близко, — говорил он, поправляя её руку, — держи дистанцию. Не давай ему зайти в твоё личное пространство». Его ладонь ложилась на её плечо, разворачивала корпус, поправляла стойку. Запах старого спортзала — пыль, канаты, маты — вдруг заполнил ноздри так отчётливо, будто она стояла там, а не в своей холодной прихожей. Она помнила, как он заставлял её отрабатывать блоки, уходы в сторону, как повторял до хрипоты: «Центр тяжести ниже. Не заваливайся вперёд. Держи дистанцию». Тогда казалось — ерунда, скука, лишняя трата времени. А теперь мышцы сами вспомнили: стойка, центр тяжести, не заваливайся вперёд. Держи дистанцию. Будто кто-то внутри неё — старый тренер, которого она не слушала, — напомнил: ты умеешь защищаться. Ты умеешь держать удар.

— От кого ты узнала? — голос Виктора вернул её в реальность.

Настя сжала листок.

— Я получила письмо. Сегодня. Оно от тёти Ани. Она сама пишет… что мертва. И просит позаботиться о дяде Павлике.

Она ожидала чего угодно: шока, недоверия, резкого вопроса. Но Виктор отреагировал на удивление сухо — как на рутинную информацию, которую просто нужно принять к сведению.

— Завтра принесёшь письмо на похороны, — отрезал он. — Время я скину сообщением.

— Виктор… — она снова споткнулась. Язык будто прилип к нёбу.

— Катя выходит замуж, — выпалила она первое, что пришло в голову, лишь бы удержать нить разговора, не дать ему оборваться. — Даня наконец-то сделал ей предложение. Представляешь, прямо сегодня.

— Катя Белова? — в голосе Виктора скользнула живая нотка. Почти тепло. — Твоя подруга детства? Она сегодня придёт?

— Да. В одиннадцать.

Он помолчал. Настя услышала, как он вздохнул — там, на другом конце города, наверняка потирая переносицу своим привычным жестом.

— Не говори ей про Аню. Не сегодня. Не порти девочке праздник.

— Я и не собиралась.

— Вот и хорошо.

— Виктор, подожди… — Настя сжала телефон так, будто он мог удержать этот разговор, не дать ему рассыпаться. — А что будет дальше? С похоронами, с дядей Павликом… Я не понимаю, что мне делать.

Ещё одна пауза, чуть короче, чем прежде.

— Сейчас ничего. Просто будь там завтра. Остальное обсудим после.

— Но…

— Настя, — в его голосе прозвучало что-то похожее на мягкость, почти на заботу, и от этого ей вдруг стало страшнее: будто только теперь она по-настоящему поняла, насколько всё серьёзно. — До завтра.

И только после этих слов он положил трубку.

Настя медленно опустила руку, продолжая смотреть на экран, пока тот не погас.

И только тогда до её слуха донёсся яростный свист чайника. Она и не заметила, как он закипел, — должно быть, он свистел уже давно, но сознание было занято письмом и звонком. Она дошла до кухни, механически повернула ручку, гася конфорку, и на секунду замерла, глядя, как стихает синее пламя. Потом села на табурет, не снимая рук со столешницы, будто боялась, что если отпустит — её унесёт этим внезапным, чужим спокойствием.

Перед глазами снова всплывали строчки письма, и она будто чувствовала их на коже — холодные, острые, как ледяные иголки. Она смотрела на письмо тёти Ани, белевшее на тумбочке в коридоре. «Ты сильная», — всплыли в памяти слова.

— Сильная… — тихо прошептала она. — А если я не хочу быть сильной сегодня? Если я просто хочу, чтобы всё это оказалось какой-то нелепой ошибкой?

За окном снова взвыл сильный ветер, хлопая какой-то незакреплённой железкой на крыше соседнего дома. Привычный мир Насти, со всеми его сменами в пиццерии и планами на выходные, казался теперь хрупкой скорлупой, готовой треснуть от любого резкого движения.

Она встала, подошла к окну и прислонилась лбом к холодному стеклу. Стекло дрожало от ветра, за ним чернели силуэты домов, мокрый асфальт, редкие жёлтые окна. В её квартире остывал чайник. Тикали часы на стене, отсчитывая минуты до прихода Кати. Скоро она войдёт — счастливая, сияющая, с кольцом на пальце. И надо будет улыбнуться. Надо будет радоваться, смеяться, задавать вопросы, слушать до полуночи и ни на секунду не показать, что внутри — пустота и дрожь. Настя знала эту роль. И сегодня вечером она должна была сыграть её как никогда хорошо.

Глава 3. Предстоящее торжество

В дверь постучали — негромко, но так уверенно, что звук эхом отозвался в пустом коридоре.

Настя подняла глаза на часы — старенькие, круглые, с пожелтевшим циферблатом, висевшие на кухне. Без десяти одиннадцать. Время пролетело незаметно, съеденное тяжёлыми мыслями и попытками привести себя в порядок. Она медленно прошла в прихожую, поморщившись: нога снова наступила в холодное пятно. Лужа, натёкшая с мокрой одежды после парка, так никуда и не делась — тёмное, нелепое напоминание о том, что сегодняшний вечер не имеет ничего общего с нормальностью.

Глубокий вдох. Расправить плечи. Натянуть на лицо привычную радушную маску.

Настя открыла дверь.

На пороге стояла Катя — безупречная и одновременно запыхавшаяся, словно только что сошла с подиума, на котором пришлось пробежать марафон. Тёмно-рыжие волосы, обычно уложенные волосок к волоску, слегка растрепались от ветра. Строгий чёрный костюм подчёркивал бледность лица, где горели возбуждённые глаза. Насте бросились в глаза туфли подруги — на дорогой коже темнели брызги грязи. Видимо, такси не смогло подъехать вплотную, и Кате пришлось форсировать ту самую бездонную лужу у входа в подъезд.

В обеих руках Катя мёртвой хваткой сжимала пакеты. Сквозь тонкий пластик просвечивали силуэты двух бутылок красного вина и свёртки — судя по запаху, из дорогой кулинарии.

— Проходи быстрее, — бросила Настя, посторонившись.

Она смотрела на Катю и чувствовала, как к горлу подкатывает комок. Взгляд человека, увидевшего что-то бесконечно мирное, бесконечно дорогое. Настя радовалась ей — по-настоящему, всем сердцем, как единственному якорю, удерживающему её в реальности.

Но одновременно — невидимая борьба внутри. Мысль о том, что её кошмар — смерть тёти Ани, таинственное письмо, жуткий ледяной мир в парке — может проступить наружу, пугала до спазма в животе. Всё это давление требовало выхода, но Настя задавила порыв глубоко за грудиной. Сегодня — Катин день. Один из дней, что случаются раз в жизни. Настя не имела права — ни морального, ни дружеского — омрачить его бедой.

Катя уже протиснулась в прихожую. С облегчением поставила пакеты на пол, стягивая туфли. Затем педантично заметила тряпочку на тумбочке у двери, присела и тщательно протёрла каблуки и носки обуви, прежде чем убрать их в сторону.

— Ты меня спасаешь, — произнесла Настя, подхватывая пакеты. Сквозь пластик приятно холодил стекло.

— Я же знаю тебя, — Катя снимала пиджак, аккуратно расправляя его на крючке, и уже через шаг оказалась на кухне, перешагнув через лужу на линолеуме. — Если тебе не напомнить — ты не поешь. И дело не в аппетите, ты просто забываешь о существовании еды. А про твой холодильник я вообще молчу — там, небось, только мышь повесилась от тоски. Мы же это обсуждали сто раз!

Катя говорила с лёгкой, почти материнской укоризной, но в изумрудных глазах плескалось такое тепло, которое Настя знала давным-давно. Привычное, родное чувство сопричастности к жизни друг друга.

— Я всё тебе отдам, — сказала Настя, кивая на продукты. — Только скажи, сколько я должна…

— Даже не вздумай! — Катя вскинула руку с такой интонацией, будто предложение денег было личным оскорблением. — Сегодня я угощаю, и точка.

Настя засмеялась — тихо, но искренне. Не выдержав, шагнула к подруге и обняла её, уткнувшись носом в плечо, которое ещё хранило аромат улицы и дорогих духов. Катя, уже возившаяся со штопором, на секунду замерла, позволяя обнять, и ответила тем же спокойным, надёжным движением.

— Я тебя обожаю, — прошептала Настя, чмокнув подругу в щёку. — Всё, садись и рассказывай. Я по телефону вообще ничего не разобрала. Ты тараторила так, будто за тобой гнались коллекторы.

— Расскажу, всё расскажу. Дай только вино разолью, — Катя ловко вытянула пробку. Характерный хлопок — и обе выдохнули, расслабив плечи. — Неси бокалы, самые большие, какие найдёшь.

Настя быстро ополоснула виноград под краном. Тонкая струйка холодной воды приятно щекотала пальцы, кожура скользила в ладонях. Она достала тарелки, выложила на них сыр и фрукты, пока Катя наполняла бокалы густой рубиновой жидкостью.

Они устроились за маленьким кухонным столом. Настя придвинула к себе бокал, сделала глоток, чувствуя, как терпкий вкус вина медленно расходится по телу, снимая напряжение. Поверх стекла она посмотрела на подругу. Ждала.

— Ну? — спросила Настя наконец. — Я вся во внимании. Рассказывай с самого начала, с каждой деталью.

Катя откинулась на спинку старого стула и сделала глубокий вдох. В голосе появилось то особое, почти торжественное звучание, каким рассказывают истории, превращающиеся в семейные легенды.

— Всё началось ещё вчера, — Катя вертела в пальцах ножку бокала. — Данил пригласил меня в театр. «Особый случай», — сказал он. Я обрадовалась, но тут возникла вечная женская проблема. Заглянула в гардероб и обнаружила: мне нечего надеть. Нет, вещей полно, но все какие-то… обыденные. Хлопковые платья, офисные костюмы — всё приелось. Мне до смерти захотелось нового образа. Чтобы я посмотрела в зеркало и не узнала себя.

Настя слушала, и в её взгляде мелькнуло лёгкое, почти комичное недоумение. Она-то ждала рассказа о кольце, сцене и признании, а Катя начала с мук выбора гардероба.

— Не надо на меня так смотреть! — Катя заметила выражение её лица и плеснула вина — сначала Насте, потом себе. — Я обещала всё по порядку, а подготовка — это половина успеха! Не перебивай.

Глоток — и она продолжила, жестикулируя.

— Так вот, я перемерила всё, что висело на плечиках. А потом на меня что-то нашло, и я поняла: к этому вечеру мне нужно новое бельё. Такое, чтобы я чувствовала себя особенной, даже если никто, кроме меня, его не увидит. Побежала в магазин, выбрала комплект — кружевной, воздушный, под цвет будущего платья. И, как потом оказалось, чутьё меня не подвело. Повод действительно был значительным.

Катя сделала паузу, откусив кусочек дорогого сыра. Наслаждалась моментом, затягивая интригу.

— В общем, я освободилась с работы пораньше, — продолжала она, жестом показывая, как "обежала" центр, — и отправилась по магазинам. Обежала, наверное, весь центр, пока не нашла его — платье мечты. И бельё к нему под цвет. Оно такое шикарное, Насть, ты просто обязана увидеть… Но это ладно. Главное случилось потом. На следующий день мы пошли в театр. Представление было, честно говоря, так себе. Какие-то современные эксперименты, затянутые диалоги… Я едва досидела до антракта, а потом мечтала, чтобы всё поскорее закончилось. И вот, когда актёры вышли на поклон, а один из них вдруг взял микрофон, я внутренне содрогнулась. Подумала: «Ну нет, сейчас ещё что-нибудь придумают — благотворительный аукцион или творческий вечер, и это затянется до полуночи». Если бы я только знала, что произойдёт через минуту…

Катя сделала ещё глоток, и её глаза мечтательно затянулись дымкой.

— Представь себе: занавес опустился, актёры выходят на поклон, зал взрывается аплодисментами. Я уже потянулась за сумочкой, прикидывая, как бы поскорее проскочить в гардероб, пока там не выстроилась очередь в километр. И вдруг один из ведущих — такой представительный мужчина с баритоном — делает шаг вперёд и просит тишины. Зал замер. Он говорит, что сегодня в этом зале происходит нечто особенное, и хочет дать слово своему близкому другу — Данилу Зайцеву.

Настя подалась вперёд, едва не задев бокалом тарелку с сыром. Что-то дёрнулось в левом веке — почти незаметно. Она прижала палец к уголку глаза, будто поправляя ресницу. Катя ничего не заметила.

— Я сначала подумала: мало ли на свете Данилов? — Катя нервно усмехнулась, встряхивая волосами. — Но всё равно почему-то повернула голову вправо. И сердце просто рухнуло куда-то в пятки. Место рядом со мной было пустым. А Даня — мой Даня! — уже шёл по проходу к сцене. Он выглядел таким сосредоточенным, таким… другим. Свет софитов развернулся и ударил ему в спину. Вся труппа расступилась, пропуская его к микрофону.

Настя почти не дышала. Перед глазами вставала картина: торжественный полумрак театра, пыль, танцующая в лучах прожекторов, и Даня — вечно растрёпанный, вечно весёлый Даня — выходящий под свет рампы.

— Он взял микрофон, — у Кати дрогнул голос, она коснулась пальцами бокала, будто ища опору. — «Мы знакомы уже столько лет, что называть эти цифры даже немного страшно», — сказал он. Знаешь, у него был такой ровный, почти спокойный, но я чувствовала, как за этим спокойствием буря. Он машинально поправил галстук — ты же знаешь эту его привычку? — и продолжил. Он говорил о том, что я — самое дорогое, что у него есть. Что он не представляет своей жизни без меня.

— А я стояла в седьмом ряду, и мне казалось, что я сейчас растаю, — Катя закрыла лицо ладонями, потом снова посмотрела на подругу. — И тут прожектор — резкий, горячий, ослепительный — развернулся прямо на меня! Зал в ту же секунду понял, к кому он обращается. Все головы повернулись в мою сторону. Ты же знаешь, я люблю внимание, я привыкла быть на виду. Но тогда… я сама себя не узнала. Словно я вдруг снова стала той девочкой, которая вышла на утренник, забыла все слова стишка и стоит, красная как помидор, под взглядами всех родителей мира. Я покраснела до корней волос!

Настя улыбнулась. Она слишком хорошо знала Катю, чтобы понять, насколько сильным было это потрясение.

— Я часть его слов даже не слышала, — призналась Катя, плеснув вина в бокалы. Вторую бутылку открыли, и в кухне воцарилась та особенная атмосфера близости, когда кажется, что остальной мир перестал существовать. — Голос Дани звучал, я видела, как двигаются его губы, но смысл слов куда-то уплывал, растворяясь в шуме крови в ушах. А потом… потом он сделал это. Он встал на одно колено. Прямо там, на красном ковролине сцены. И вытащил коробочку. Бархатную, тёмно-синюю.

По позвоночнику Насти пробежал холодок. В этот момент она почти забыла о тёте Ане, о таинственном письме в прихожей, о ледяном ужасе парка. Счастье подруги было осязаемым, мощным, оно вытеснило тьму — пусть и временно.

— Он спросил: «Катя, ты выйдешь за меня?» — у Кати сорвался голос. — И весь зал затих. Было слышно, как гудит вентиляция под потолком.

— И что ты ответила? — Настя знала ответ, но ей нужно было услышать его.

— Ты дура? — Катя звонко рассмеялась, вытирая навернувшуюся слезу. — Конечно, я ответила «Да!». Я прокричала это так громко, что, кажется, меня услышали даже на галёрке. И в ту же секунду зал разразился овацией! Люди вставали, аплодировали, кричали «Горько!». А потом к сцене вышел маленький мальчик, лет восьми, в крошечном смокинге, тащил огромный букет голубых цветов — выше его роста! И в букете была записка…

Катя полезла в сумочку, достала маленькую открытку, протянула через стол. На плотной бумаге — знакомый размашистый почерк: «Я тебя люблю. Навсегда».

Настя бережно вернула записку.

— А кольцо? Покажи ещё раз!

Катя протянула руку. Золотой ободок с солирующим камнем поймал тусклый свет кухонной лампы и вспыхнул ослепительной искрой. Камень был чистым, как слеза, и в его гранях, казалось, сосредоточилось всё счастье этого вечера.

— Я ведь до последнего не верила, — призналась Катя, наполняя бокалы. — Думала, он сделает это в прошлом году на море, или на мой день рождения… А он выбрал театр. Выбрал этот пафос, который я так люблю, хоть и притворяюсь, что нет.

— Он просто хорошо тебя знает, — Настя мягко сжала руку подруги. — Знал, что тебе нужно именно такое признание. Громкое, яркое, как фейерверк.

Они выпили ещё.

Вторая бутылка медленно подходила к концу. Настя чувствовала странную смесь — радость за Катю и щемящую тоску по собственной утраченной беззаботности. Хотелось рассказать обо всём — о сугробе посреди гор, о мёртвой тёте, о Зое… Она взглянула на сияющее лицо подруги и поняла: нет. Не сейчас.

Она машинально коснулась горла — лёгким, почти невесомым движением, кончиками пальцев по коже над ключицей. Просто жест. Катя не заметила.

— Теперь столько дел, Насть! — Катя спохватилась, её глаза загорелись деловым азартом. — Список гостей, ресторан, платье… О боже, платье! Я должна быть самой красивой невестой. Нужно срочно привести себя в тонус. Никаких больше ночных посиделок с вином после этой недели! Ну, может, только по выходным… Ты же поможешь мне? Мы будем бегать по утрам, ходить в зал. Я одна точно сорвусь через три дня.

Настя вздрогнула, вспомнив их прошлый «марафон здоровья» — неделю она не могла нормально спускаться по лестнице. Но, глядя на умоляющие глаза подруги, не смогла отказать.

— Конечно, Катюш. Я с тобой. Куда я денусь…

Они долго сидели на кухне, обсуждая детали свадьбы. Катя планировала девичник, выбирала цвета для оформления зала, а Настя поддакивала, ощущая, как реальность понемногу уплывает. Время перевалило за полночь. Вино закончилось, оставив после себя лёгкое головокружение и гору виноградных веточек на тарелке.

— Очень поздно, — Катя взглянула на часы и ахнула. — Настя, прости! Тебе же завтра на работу с утра, на ногах весь день, а я тебя заболтала своими свадьбами до часу ночи.

Она засуетилась, натягивая пиджак. Настя пошла провожать и остановилась у косяка — ноги стали подозрительно мягкими, пол словно чуть покачивался под босыми ступнями. Линолеум был шершавым и холодным.

— Я вызову такси, — Катя щёлкнула кнопкой телефона. — Давай постоим на этаже, подышим воздухом, пока машина едет. Тут хоть и сквозняк, но мне сейчас жизненно необходимо немного свежего.

Настя кивнула. Они вышли на лестничную клетку пятого этажа.

В подъезде было холодно. Настя поёжилась — домашняя толстовка не спасала от сквозняка, гулявшего по пролётам. Лампочка на лестничной площадке пятого этажа, как всегда, не горела, и коридор тонул в густом, почти осязаемом полумраке. Тени ложились на пол неровными кляксами. Настя вела ладонью по стене, чтобы чувствовать опору: вино ещё мягко гудело в висках.

Катя спускалась на пару ступенек вниз, застёгивая пиджак на ходу и одновременно тыкая в телефон.

— Машина будет через четыре минуты, — бросила она через плечо, не отрывая глаз от экрана. — У подъезда. Представляешь, у них там ночной тариф безумный, но мне плевать. Сегодня — вообще на всё плевать.

И именно в этот момент, пока Катя фоном продолжала щебетать про тарифы, про то, что на следующей неделе надо обязательно записаться в салон, про список гостей и про то, как они с Настей будут выбирать ей платье, Настя застыла.

Из-за двери квартиры Зои — что прямо напротив, на пятом этаже, — донеслись резкие, неестественно громкие для глубокой ночи слова.

«Всё я сегодня слышу ясно», — промелькнуло в голове у Насти. После случая в парке её слух словно обрёл новую, пугающую глубину.

Пока Катя говорила про платья и салоны, её слова звучали где-то на периферии, размытые, будто сквозь вату, а слух Насти сфокусировался на том, что доносилось из-за двери напротив.

— Как вы могли упустить их? Ничего вам доверить нельзя! — Голос Зои, обычно подчёркнуто вежливый и ровный, сейчас резал тишину, как бритва. В нём слышалась не просто злость, а скрытая паника. — Вы нашли их квартиру? Вы понимаете, что они в опасности, пока эти двое здесь? Я не смогу им помочь, пока я не знаю, где они!

Настя замерла, почти не дыша, вцепившись в край перил.

— Мы виноваты. Мы даже не предполагали, что так может получиться, — оправдывался мужчина, глухо, будто из-под земли.

— «Мы, мы, мы…» — ядовито передразнила Зоя. — «Мы» главные или «Ты» главный в вашей жалкой компании? Если ты главный, то и спрос с тебя. А иначе какого чёрта ты нужен, если мне не с кого спросить?

— Простите! Это моя ошибка, и я её исправлю! — мужчина ощутимо дрогнул, в голосе послышались слёзы. — Я найду их.

— Дала вам задание, а вы вообще ничего из того, что я поручила, не выполнили, — продолжала Зоя, и её голос стал тяжёлым, как могильная плита. — У нас мало времени, и я понятия не имею, что эти двое выкинут ещё. Скорее бы уже обратно… Поручила же ты мне задачу, подруга… Знала бы ты, как я устала притворяться.

Зоя умолкла, и следом наступила такая плотная тишина, что даже дыхание Насти показалось ей оглушительно громким.

— Такси приехало, — радостно объявила Катя, бросив взгляд на экран телефона.

Настя не сразу поняла, о чём речь. Она всё ещё стояла, держась за перила, будто только они удерживали её на ногах.

— Насть? — Катя тронула её за локоть, голос звучал мягко, по-домашнему, совсем не так, как тот, что доносился из-за двери напротив. — Ты чего застыла?

Настя медленно кивнула, будто выныривая из воды.

— Странная у тебя соседка, — небрежно произнесла она, слегка понизив голос, словно боялась, что её услышат.

— Сама с собой разговаривает и на кого-то так кричит, отчитывает… Хотя, возможно, она по телефону. Кто знает? — добавила Катя, будто сама себя успокаивая, и снова глянула на телефон. — Такси уже у подъезда. Ладно, я побежала.

Она шагнула к Насте, обняла на миг, чмокнула в щёку — тепло, привычно, по-дружески. И тут же, не давая Насте вставить ни слова, легко сбежала по ступеням вниз, оставив только лёгкий шлейф духов и ощущение суеты, которое всегда за ней тянулось.

Настя осталась стоять у двери, глядя в тёмный пролёт, где только что мелькнула фигура Кати. На языке вертелся вопрос, который она так и не успела задать: «Ты сказала "сама с собой", но там же явно был мужской голос. Ты что, не слышала?» Но Катя уже скрылась за поворотом — только стук каблуков затихал где-то внизу, через пролёт, через два, становясь всё тише. Настя сглотнула. Ей хотелось догнать подругу, остановить её, переспросить — а вдруг Катя просто не расслышала? А вдруг она подумала, что Настя шутит? Но ноги не двинулись с места. Тишина в подъезде стала густой, почти осязаемой. Где-то на нижних этажах хлопнула дверь подъезда — и всё стихло. Даже старые кухонные часы за её спиной, казалось, перестали тикать, будто прислушивались вместе с ней.

И вдруг — коротко, почти неуловимо — в тишине что-то дрогнуло. Словно за дверью Зои кто-то выдохнул. Или — нет, скорее — едва слышно шагнул к двери и замер. Настя задержала дыхание. Прислушалась. Ничего. Только сердце колотилось где-то в горле, глухо, настойчиво. Она не могла отделаться от ощущения: Зоя знает. Знает, что её слышали. И сейчас стоит по ту сторону двери, слушая, уйдёт ли Настя или останется подглядывать.

Настя переступила порог, толкнув дверь ладонью — та и так была лишь прикрыта, чтобы не хлопала от сквозняков. Она зашла в прихожую и, не оборачиваясь, нажала на ручку, прикрывая дверь до щелчка. И прислонилась к ней спиной, закрыв глаза. В голове роились обрывки дел, которые нужно было сделать прямо сейчас: мокрые вещи с пола — отжать, развесить, хотя бы в ванной, пока они не пропитали линолеум насквозь. Стиральную машину — включить. Полотенце — хотя бы вытащить из барабана и повесить сушиться. На кухне — помыть бокалы и тарелки, убрать остатки еды, проветрить от запаха вина. Ещё — завтра на работу, а значит, приготовить одежду, проверить, есть ли сменка, положить в сумку всё необходимое. Столько «надо» и «нужно» — и ни одного, которое можно было бы сделать прямо сейчас, не чувствуя, как внутри всё сковывает странный, тягучий холод. В прихожей по-прежнему темнела лужа от её «снежной» кофты. На тумбочке, в самом углу, лежало письмо тёти Ани — белое, аккуратное, с загнутым уголком. Настя посмотрела на него. И не подошла. Не сейчас.

Глава 4. Похороны

Назойливый звук вбивался в черепную коробку методично и безжалостно — как сотни маленьких стальных гвоздиков, каждый нёс с собой пламенный привет от вчерашнего вечера. Алкоголь всё ещё лениво гулял по венам, напоминая о себе тупой, пульсирующей болью прямо за глазницами. Тело казалось чужим, ватным и совершенно отказывалось подчиняться командам. Мозг, словно сквозь слой плотного серого войлока, тщетно пытался отправить какой-нибудь внятный сигнал туловищу. Наконец, ценой невероятного волевого усилия, импульс добрался до левой руки. Пальцы лениво, почти на ощупь, заскользили по холодному стеклу экрана в попытке нащупать и задушить невыносимый раздражитель.

Звук не унимался, становясь, казалось, громче с каждой секундой. Настя с трудом разлепила тяжёлые, словно склеенные веки. Затёкшая рука приподняла телефон над подушкой, и голова медленно, преодолевая тошноту и сопротивление шейных позвонков, наклонилась вперёд. Только бы разглядеть проклятые цифры. Половина восьмого.

— Голова просто раскалывается… Чёрт! — Настя резко села, и мир на мгновение совершил кувырок. — Работа! Похороны!

Память услужливо подкинула вчерашние события. Она так и не подменилась, не написала Никите, начальнику, не предупредила никого. Вчерашний вечер, начавшийся так празднично — Катя, вино, обсуждение фасона свадебного платья и выбор ресторанов — поглотил её без остатка. А потом была та сцена в подъезде, слова Зои... Всё это сплелось в один неразрывный клубок, заставивший её забыть о реальности, где существует работа и строгий график.

Настя сидела на краю кровати, обхватив голову руками. Сейчас идея проглотить живую лягушку или съесть что-нибудь покрытое склизкой плесенью казалась ей куда более заманчивой перспективой, чем звонок Никите. В их пиццерии все сотрудники исповедовали негласное правило: никогда не попадаться Никите Семёновичу на глаза без крайней нужды, не давать повода, не нарываться. Его язвительность была притчей во языцех, а скверный характер мог испортить настроение на неделю вперёд. Большинство коллег покорно слушали желчные замечания, морщились и продолжали работать, делая вид, что их не касается.

Но только не Настя. Сдержаться для неё всегда было самой тяжёлой задачей на свете. В ней был встроенный механизм: мгновенно переходить от обороны к нападению. Ответить на оскорбление ещё более изощрённым оскорблением, послать зарвавшегося начальника по чётко заданному адресу — вылетало из неё само собой. Любой другой руководитель уволил бы её в первый же месяц, но Никита... Настя подозревала, что в глубине души он был мазохистом. Её отпор не злил его, а скорее будоражил, заряжал энергией на весь день. Он словно затевал словесные дуэли специально, чтобы в очередной раз наткнуться на её ледяную дерзость.

Она сглотнула подступившую к горлу горечь. Главное — не сказать лишнего. Ни одного лишнего слова, иначе стервятник обязательно припомнит ей всё при первой же встрече. Настя сделала несколько быстрых круговых движений языком по внутренней стороне щёк и дёснам — размять, разработать речевой аппарат, чтобы слова выходили чёткими и не спотыкались. Потом осторожно прикусила кончик языка, проверяя, слушается ли он. Задержала дыхание. Набрала номер.

— Доброе утро, Никита Семёнович, — начала она, чувствуя, как голос слушается неохотно, слова выходят тягучими, липкими от недосыпа.

— Какое оно, к чёрту, доброе, если мне звонишь ты? — отозвался с той гладкой, насмешливой интонацией, которую она знала до оскомины. — Только не вздумай говорить, что тебе нужно или ты решила отпроситься. У нас сегодня завал, поставки задерживаются, и мне не хватало ещё твоих капризов.

Настя почувствовала, как по шее ползёт знакомое тепло раздражения. Она крепче сжала трубку.

— У меня умерла тётя, — произнесла она ровно, выбивая каждое слово, как на пишущей машинке. — Сегодня похороны. Я не смогу выйти.

Пауза в трубке затянулась намеренно. Настя почти видела, как Никита на том конце провода довольно потирает руки, готовя очередную колкость.

— Похоронить и без тебя могут, Настенька, — прогнусавил он наконец. — А работать кто будет? Пиццу мертвецы печь не умеют. Что молчишь? Сказать нечего?

Настя почувствовала, как брови съезжаются к переносице, а губы сжимаются в узкую линию.

— Вы это серьёзно? Вы ждёте ответа на вопрос? — её голос стал тише, и это был опасный признак.

— Иначе бы не спрашивал, — гнусаво отрезал Никита. — Жду внятного объяснения, почему личные обстоятельства одной маленькой официантки должны парализовать работу моего заведения.

Скулы Насти обозначились резче. Головная боль, только что разрывавшая её на части, внезапно отступила на задний план, вытесненная вспышкой чистой, концентрированной ярости. В голове выстроилась очередь из эпитетов, один другого краше. Она вдохнула, чтобы выдать ему всё, что думает о его «заведении» и о его персоне, от которой тошнит сильнее, чем от вчерашнего вина, как вдруг горло предало её. Вместо разгромной тирады наружу вырвался сухой, лающий кашель.

— О-о-о, так ты что там, пьяная? — в голосе Никиты послышалось неприкрытое оживление. — Весёлая ночка выдалась? Ладно, гуляй. Сегодня считай у тебя выходной, но я с тебя потом спрошу. С процентами спрошу.

Он бросил трубку первым, оставив Настю слушать равнодушные гудки.

— Вот же су... — она не договорила. Резкий гудок машины под окном оборвал её на полуслове.

Настя опустила руку с телефоном и несколько секунд смотрела в бледную стену напротив. Нужно было двигаться. Время утекало сквозь пальцы. Она почти приказала себе встать и направилась в ванную, на автомате ткнув кнопку чайника на кухне.

Холодная вода из крана не просто взбодрила — она обожгла её, заставляя вернуться в реальность. Но мысль о холодном душе в такой день казалась пыткой. Она нашла под плитой огромную кастрюлю, которую доставала раз в полгода, и поставила её на огонь. Пока вода закипала, Настя судорожно проверяла шкафчики. Ей нужен был кофе. Чёрный, горький, обжигающий кофе, чтобы собрать разваливающееся сознание воедино. Но полки были девственно чисты. Пустые банки, крошки на дне коробки из-под печенья — и ничего больше.

— Чёрт с ним. Выпью у Виктора, — решила она. — У него всегда есть запас.

Она вымыла голову над раковиной, разбавляя кипяток из кастрюли, и принялась собираться. Шкаф встретил её рядами одежды, большинство из которой казалось кощунственно ярким.

— Думала, что никогда не придётся надевать чёрное по такому поводу, — пробормотала она, вытаскивая вещи.

После долгих примерок выбор пал на строгие брюки и пиджак в тонкую, почти незаметную полоску. Чёрный платок она повязала на шею, глядя на отражение. Бледная, с тёмными кругами под глазами — она выглядела именно так, как полагается человеку, идущему на кладбище.

Собрав остатки вчерашнего вечера — пустые бутылки в мусорный пакет, — Настя вышла из квартиры, прихватив пакет с собой, чтобы выбросить по дороге. Письмо тёти Ани лежало в сумке, и даже сквозь подкладку Настя чувствовала его присутствие — будто бумага обжигала пальцы. Она вызвала такси и, пока спускалась, старалась не смотреть на дверь соседки Зои.

Город за окном машины казался серым и выпотрошенным. Ремонт дорог превратил улицы в развороченное месиво. Асфальт содран до основания, обнажая ржавые трубы — кишки города, выставленные на всеобщее обозрение. Таксист петлял дворами, объезжая перекрытые участки, а Настя смотрела на рабочих в оранжевых жилетах и гадала: знают ли они, что под этим серым небом творятся вещи, которым нет объяснения? Что в этом городе письма приходят от тех, кого уже нет в живых?

Когда машина наконец остановилась у дома Виктора, Настя замерла. Рука зависла над ручкой двери. За тонкой преградой из металла и дерева скрывалось то, во что она категорически отказывалась верить. Пока она не вошла — тётя Аня всё ещё могла быть жива в её воображении. Как только порог будет пересечён — сказка закончится.

— Чёрт со всем этим, — выдохнула она и дёрнула дверь на себя. — Крёстная, только бы это всё оказалось глупым розыгрышем.

Она вошла. Дверь за спиной захлопнулась от сквозняка с резким, сухим звуком, похожим на выстрел. Настя вздрогнула и медленно обернулась.

Квартира Виктора забита людьми. Такого количества народа Настя не ожидала увидеть. Но поразило её другое. Незнакомцы, стоявшие группами или поодиночке, были одеты в странные бледные балахоны неопределённого покроя. Ткань свисала неровными складками, торчала в разные стороны — не было похоже на обычную траурную одежду. Казалось, она попала на репетицию странного спектакля или в логово секты. По коже пробежали мурашки. На фоне бледных теней её собственные чёрные одежды казались ярким пятном.

— Откуда их столько? — невольно вырвалось у неё.

Она судорожно искала взглядом знакомые лица. В углу, у самой стены, она наконец увидела тётю Веру с сестрой — старых подруг Ани. Их строгие чёрные платья были единственным оплотом нормальности в этом безумии.

— Как же давно меня здесь не было, — прошептала Настя.

— Больше года. — Голос раздался за спиной — спокойный, до боли знакомый, с той ровной, сухой интонацией, которую он всегда держал между ними.

Виктор стоял у самого входа в зал, скрестив руки на груди. Настя не видела его больше года, и ей казалось, что перед ней совершенно незнакомый человек. Отец осунулся, в его некогда густых пепельных волосах прибавилось седины, а взгляд стал выцветшим, лишённым привычной профессиональной остроты. Он смотрел не на дочь, а куда-то поверх её плеча, словно изучал структуру обоев в коридоре.

— Ты была здесь последний раз больше года назад, — произнёс он, констатируя факт, — и в тот раз не задержалась дольше, чем на десять минут.

Настя ощутила, как в груди вскипает привычное раздражение, но тут же подавила его. Сегодня не тот день.

— Может, и полтора года, — она пожала плечом, стараясь выглядеть равнодушной. — Привет, Виктор.

— Папа, — поправил он с той тихой твёрдостью, которая всегда бесила её больше всего. — Хотя бы сегодня называй меня правильно. Ради памяти Ани.

Настя на секунду опустила взгляд. Слово «папа» казалось ей чужим, неудобным, как обувь с чужого плеча.

— Хорошо… папа. Что произошло на самом деле? Появились новости из полиции?

Виктор вздохнул, и звук был полон бесконечной усталости. Он рассказывал — размеренно, взвешивая каждое слово. Версия банальна до тошноты: неудачное ограбление, шпана, тёмный переулок. Но Настя видела, что отец сам не до конца верит в слова. Его пальцы нервно подрагивали, а глаза то и дело возвращались к толпе странных гостей в бледных балахонах.

— Кто все эти люди? — шепнула Настя, кивая на них. — Я не узнаю ни одного лица. Аня никогда не рассказывала о таких знакомых.

— Я сам не знаю, — тихо ответил Виктор, и в голосе его промелькнуло что-то похожее на растерянность. — Они приходили рано утром. Сказали, что старые друзья по… экспедициям. Я не стал их выгонять. Сегодня каждый, кто любил её, имеет право быть здесь.

Настя вошла в зал. Гроб стоял посередине комнаты, залитой холодным утренним светом. Квартира отца всегда походила на студию: минимум мебели, максимум пространства и его работы на стенах. Огромные черно-белые снимки гор, заброшенных храмов и случайных прохожих смотрели на присутствующих с молчаливым укором. Эти кадры казались фрагментами какой-то другой, более осмысленной жизни.

Возле гроба теснилась очередь. Настя встала в самый конец, чувствуя, как её обволакивает странный запах — смесь ладана, дешёвых духов и чего-то ещё, напоминающего запах озона после грозы. Люди двигались по кругу с механической размеренностью. Лица сменяли друг друга, как кадры в испорченном диапроекторе: бледные, застывшие, абсолютно лишённые индивидуальности. Ни одно из них не задерживалось в памяти дольше секунды.

Когда подошла её очередь, Настя замерла. Тётя Аня выглядела так, будто она просто решила вздремнуть, но неподвижность была пугающей.

— Не может быть, — прошептала Настя, глядя на её бледные руки. — Это же не ты. Ты никогда не умела сидеть спокойно дольше пяти минут.

Тётя была для неё крёстной матерью, яркой вспышкой в серой череде будней. Она привозила странные сувениры, рассказывала сказки, которые больше походили на зашифрованные послания, и всегда пахла приключениями. Видеть её в тесном деревянном ящике было физически больно.

После прощания Настя бросилась на кухню. Ей нужно было занять руки, почувствовать вкус чего-то реального. Она нашла банку с кофе на привычном месте, заварила себе кружку, не обращая внимания на дребезжание ложечки о края фарфора. На кухню вошёл Виктор.

— Пап, посмотри вот это, — она решительно полезла в сумку и вытащила конверт. — Я получила его вчера. Это письмо от Ани. Оно пришло уже после того, как… как это случилось.

Отец взял письмо с явной неохотой. Он быстро пробежал глазами по строчкам, и Настя заметила, как на его лбу прорезалась глубокая складка. На мгновение ей показалось, что он сейчас вскрикнет или выронит листок, но Виктор лишь плотно сжал губы.

— Кто-то зло подшутил над тобой, Настя. Почерк похож, но это невозможно. Убери это и забудь. Сегодня не время для мистификаций.

— Но посмотри на подпись! — не отступала она, протягивая письмо обратно. — Это её стиль, её нажим! Какая, к чёрту, шутка?

— Нам пора ехать, — отрезал он, возвращая конверт. — Автобус и катафалк уже внизу. Остальное обсудим позже. Если будет желание.

Дорога до кладбища превратилась в бесконечный лабиринт. Из-за ремонта казалось, что город вывернут наизнанку. Ржавые трубы в разрытых траншеях напоминали кости доисторических чудовищ. Настя смотрела в окно и думала о дяде Павлике. Почему он не отвечает? Где его носит? Виктор лишь раздражённо отмахивался: «Телефон потерял или пьёт где-то. Ты же знаешь Павлика».

Кладбище встретило их пронзительной тишиной. Небо затянуло серой хмарью, и воздух стал тяжёлым, предвещая дождь. Пока священник монотонно читал молитву, Настя отстранённо наблюдала, как редкие солнечные лучи подсвечивают золочёные кресты на соседних участках.

И тут она увидела её.

Примерно в пятидесяти метрах, за массивным гранитным надгробием со сбитым ангелом, стояла женщина. Она была одета в безупречный траурный костюм, но в руках держала не цветы, а камеру с огромным объективом. Она плавно перемещалась, выбирая ракурсы, и снимала саму церемонию, гроб и лица присутствующих.

— Пап, смотри, — Настя дёрнула Виктора за рукав. — Нас снимают. Вон там.

Виктор сначала отмахнулся, но, проследив за взглядом дочери, застыл. Как профессионал, он мгновенно узнал технику — дорогую «Белую искру», камеру для тех, кто не привык экономить на качестве.

— Что за… — прошипел он. — Что это за стервятница?

Женщина заметила их внимание. Вместо того чтобы скрыться, она чуть опустила тёмные очки, одарив их холодной, почти издевательской улыбкой, и сделала ещё один кадр, наведя объектив прямо в лицо Виктору.

Это стало последней каплей. Отец, забыв о траурной процессии, сорвался с места.

— Эй! Вы что творите?! — крикнул он, пускаясь в погоню между оградками.

Настя наблюдала за сценой как в замедленной съёмке. Виктор бежал, грузно и неровно, перепрыгивая через низкие цепи, цепляясь пиджаком за ветки кустов, задыхаясь от ярости и старой одышки. Его тяжёлые шаги глухо отдавались в земле, а дыхание с каждым метром становилось всё более хриплым и надрывным. Незнакомка же двигалась с грацией тренированного атлета. Она не бежала — она шла быстрым, пружинистым шагом, словно скользила по узким тропинкам, не глядя под ноги. Каждое её движение было выверенным и экономным, она легко огибала надгробия и оградки, будто знала кладбище наизусть. Виктор, напротив, с каждым рывком терял темп: спотыкался о выступающие корни, один раз едва не рухнул, зацепившись ногой за низкую чугунную решётку. Женщина даже не оглядывалась — она держала ровный темп, и расстояние между ними не сокращалось ни на шаг. Казалось, она играет с ним, позволяя думать, что он вот-вот догонит, но в последний момент неуловимо увеличивая дистанцию.

Виктор выдохся через пару минут. Его лицо побагровело, на лбу вздулись вены, рубашка прилипла к спине. Он остановился, тяжело опираясь на чью-то покосившуюся ограду, и жадно глотал ртом воздух, не в силах выпрямиться. Женщина даже не запыхалась. Она достигла края кладбища, где стоял чёрный тонированный автомобиль, и на мгновение задержалась у открытой дверцы. Перед тем как сесть внутрь, она обернулась — медленно, почти театрально — и приспустила очки. Её взгляд был спокойным и изучающим, в нём читалось не просто удовлетворение, а холодное профессиональное любопытство: она явно наслаждалась его бессилием. Хлопнула дверца, взревел двигатель, и машина сорвалась с места, обдав Виктора облаком пыли и мелкого гравия — он даже не успел поднять руку, чтобы закрыть лицо.

Когда отец вернулся к могиле, его одежда испачкана грязью, а лицо горело от стыда и физического напряжения.

— Ушла, — выдохнул он, принимая от Насти платок.

— Зачем ей снимки наших похорон? — спросила Настя, глядя, как рабочие начинают засыпать яму. Первые комья земли глухо ударились о крышку гроба.

— Не знаю, — Виктор вытер пот со лба и попытался улыбнуться — вымученно, криво, но всё же попытался. — В этом городе полно сумасшедших. Как минимум те, кто просит у меня скидку на фотосессию со словами «это же просто нажать на кнопку». Но у женщины был взгляд человека, который делает свою работу. Чётко и без эмоций. — Он помолчал. — Это не просто сумасшедшая. Это профессионал.

Настя невольно усмехнулась — первый раз за день, и усмешка вышла горьковатой, но всё же живой.

— Если бы она попросила у тебя скидку, я бы даже растерялась. А так — хотя бы понятно, что она не ради денег.

В этот момент к ним подошла тётя Вера. Её глаза красные от слёз, в руках она сжимала мокрый носовой платок.

— Виктор, Настенька… Примите соболезнования. Ужасно, так ужасно. — Она запнулась, собираясь с мыслями. — Всего восемь человек… на похороны пришло. Всего восемь. Никто не пришёл. Даже Павлик не явился. Как же так…

— Какая толпа, милая? — Вера огляделась и недоумённо пожала плечами. — Нас здесь только восемь — вы двое, мы с Мишей, Люда, она моя сестра, вы же знаете, и пара соседей из дома Ани. Больше никого. Мы все здесь стоим. Посмотри сама.

Вера, Миша и Люда стояли напротив Насти и Виктора — плотная группа из трёх человек, сбившихся вместе, будто искали друг у друга опору. Вера держала мужа под руку, Люда чуть поодаль, сжимая мокрый носовой платок.

Настя обернулась. Сзади действительно стояли только двое пожилых людей — соседи, которых она смутно помнила по детству. Бледные фигуры в балахонах, толпившиеся в квартире, не вышли за ограду кладбища. Или вышли — но их больше не было. Настя сглотнула.

— Я… показалось, — выдавила она.

Виктор с Настей двинулись к выходу с кладбища. Дойдя до парковки, они попрощались: Вера и Люда взяли Мишу под локти с обеих сторон и повели к машине; остальные гости побрели следом.

Погода резко испортилась. Небо затянуло серым в несколько минут, заморосил дождь, поднялся ветер, погнал по земле мусор и пыль. Настя оглянулась на ходу — и замерла на полуслове. Гости, шедшие позади, начали пропадать. Не уходить, не скрываться за поворотом — а именно пропадать: фигуры истончались, теряли плотность, как дым над костром, и через секунду на их месте уже не было никого. Настя моргнула, думая, что ей показалось, — но Виктор стоял рядом и смотрел туда же.

Настя смотрела, как тают фигуры на пустынной дорожке, и невольно вспомнила вчерашнюю пятёрку в странных костюмах — они исчезали точно так же. Беззвучно. Бесследно. Будто их и не было.

— Это всё из-за пыли и дождя, — сказал он, но голос был неуверенный. — Дождь скрывает их. Просто видимость плохая.

Дождь перешёл в ливень. Они промокли насквозь в несколько секунд. Ветер усилился настолько, что сбивал с ног. Дядя Миша, шагавший впереди, споткнулся о корягу, подлетевшую ему под ноги, и чуть не рухнул лицом в мокрую землю. Две пожилые дамы — Вера и Люда, державшие его под руки с обеих сторон, — чудом удержали его, но удержали не без последствий.

— Миша, ты что, совсем ослеп?! — взвизгнула Люда, вцепившись в его локоть так, что костяшки её пальцев побелели. — Мы тебя чуть не уронили!

— Я не виноват! — взмолился Миша, пытаясь выпрямиться и отряхнуть мокрый пиджак, отчего только сильнее размазывал грязь по ткани. — Эта коряга просто вылетела из-под земли, я не мог её предвидеть!

— Не мог он предвидеть! — передразнила Вера, с силой дёргая его за рукав, чтобы поставить ровнее. — Ты бы ещё на ровном месте споткнулся и сказал, что гравитация виновата!

— Гравитация здесь ни при чём! — возмутился Миша, но осёкся, потому что в этот момент его нога зацепилась за собственную штанину, и он снова качнулся. — Чёрт! Просто дождь, всё скользко, я же не нарочно!

— Да мы и не говорим, что нарочно, — Люда закатила глаза и со вздохом поправила его воротник, сбившийся набок. — Мы говорим, что ты уже второй раз за пять минут пытаешься устроить нам коллективные похороны. Учти, я не дам себя хоронить сегодня!

Вера фыркнула и, крепче перехватив Мишу под локоть, потащила его вперёд, бурча себе под нос что-то про «бестолковых мужчин, которые даже под дождём не могут удержать равновесие». Миша что-то обиженно бормотал в ответ, оправдываясь невнятными фразами и тыкая пальцем в небо, где сгущались тучи. Дамам это было безразлично. Крайним всё равно оставался бы он.

Они добрались до дома Виктора на такси — молча, с мокрыми волосами и прилипшей к телу одеждой, оставляя на сиденьях влажные следы. Настя смотрела в окно на размытые дождём улицы и молчала. Виктор тоже не нарушал тишину. Дома он первым делом скинул промокший пиджак и ушёл переодеваться, а Настя осталась в прихожей. Она машинально взялась за уборку — и поразилась тому, насколько чисто вокруг, несмотря на толпы людей, прошедшие через квартиру за целый день. Она протёрла пыль с поверхностей, прошлась тряпкой по полу — и, выпрямившись, вспомнила про письмо. То самое, на которое Виктор так и не дал внятного ответа утром.

Она вытащила конверт из сумки и снова сунула его отцу.

— Что ты об этом думаешь? — спросила она, глядя ему в лицо.

Виктор взял письмо. Пробежал глазами по строчкам — медленнее, чем в первый раз, задерживаясь на подписи.

— Я не знаю, что сказать, — ответил он наконец. — Кто-то плохо подшутил над тобой. Не думай об этом. Если хочешь — можешь отдать его мне, чтобы не искушать себя.

— Нет, — отрезала Настя. — Письмо останется у меня. — Она не сводила с него глаз. — Но почерк же её! Я уверена. Это написано её рукой.

Виктор молчал.

— Хотя бы скажи, где найти дядю Павлика, — продолжила она. — Ответь хотя бы на это.

— Давай так, — произнёс он ровно, — я узнаю его адрес и скину тебе сообщение. Это всё, что я могу. Возможно, Павлик что-то и расскажет. А заодно расспросишь его, почему он не смог приехать на похороны своей старшей сестры.

Он произнёс это в свойственной ему манере — не выдав ни одной эмоции. Лицо оставалось каменным.

Настя посмотрела на отца и поняла, что он очень устал. Кивнула. Забрала письмо, вызвала такси и отказалась от предложения Виктора её отвезти.

Когда машина высадила её у подъезда, она вспомнила, что дома нет даже кофе. Добралась до ближайшего супермаркета, взяла корзину и побрела вдоль стеллажей, почти не глядя скидывая в неё то, что попадалось под руку: пачку арабики, хлеб, сыр с плесенью, шоколадку с морской солью. Мысли её остались далеко — на кладбище, в толпе исчезающих гостей, перед лицом женщины с камерой и перед письмом, которое всё ещё лежало в сумке. Она двигалась на автопилоте, не замечая ни очередей, ни других покупателей, пока за ней с неподдельным интересом не увязался пожилой мужчина в выцветшей серой куртке и с неизменной авоськой. Он шёл на почтительном расстоянии, но то и дело заглядывал в её корзину, хмуря брови и беззвучно шевеля губами. Его явно распирало любопытство — он словно пытался расшифровать, чем живёт и что ест поколение, которое годится ему во внуки. Настя тем временем машинально обогнула кассы и направилась к выходу, полностью погружённая в себя. До двери оставалось несколько шагов, когда её нагнал негромкий, но отчётливый оклик: «Девушка, вы забыли оплатить». Это был её внимательный преследователь. Он стоял у кассы и приветливо махал ей рукой, в другой всё ещё сжимая авоську с кефиром. Настя вздрогнула, оглянулась, и только тут заметила, что по-прежнему сжимает корзину с неоплаченными продуктами. Ни о каком воровстве она и не думала — просто разум её был далеко, там, где только что опускали в землю тётю Аню.

Настя наконец пришла в себя. Она быстро обернулась к пожилому мужчине, что так и стоял у кассы с авоськой, и благодарно кивнула:

— Спасибо, что заметили. Я совсем задумалась.

Мужичок смущённо хмыкнул и отошёл, а Настя вернулась к кассе, извинилась перед продавщицей, которая уже откровенно косилась на неё с подозрением, и быстро пробила все продукты. Расплатившись, она сложила покупки в пакеты и только тогда заметила, что пакетов два — тяжёлых, с продуктами. Оправдываться, объяснять, что она не собиралась красть, она не стала. Просто улыбнулась продавщице, пожелала хорошего дня и вышла.

С полными пакетами она пошла через свой любимый парк к дому. После дождя воздух сырой и чистый, пахло мокрой листвой и землёй. Настя дышала глубоко, думала о своём — и вдруг замерла.

Впереди снова шла та самая пятёрка молодых людей. Те же, что исчезли вчера, стоило ей приблизиться. Те же странные костюмы, та же медленная походка. Настя поймала себя на мысли, что не видела, откуда они появились — просто подняла глаза, и они уже были там, как будто всегда там и шли. Может, они вышли из-за поворота, может, соткались из мокрого воздуха, пока она смотрела под ноги. Она не знала. Они просто были.

— В этот раз я точно должна это сделать, — пробормотала Настя. — Куда они ходят в таком виде? Неужели на спектакль?

Этот вопрос мучил её весь день. Вчера она не успела спросить, сегодня — не хотела снова упустить. Она должна была узнать, кто они, откуда и почему исчезают.

Она прибавила ходу, насколько это было возможно с тяжёлыми пакетами в руках. Пакеты больно резали пальцы, ноги скользили по мокрому асфальту, но желание догнать их, остановить, наконец спросить — было сильнее усталости и тяжести. Она почти бежала, перехватывая пакеты то одной рукой, то другой, чтобы дать отдых немеющим пальцам. Сократив расстояние, она уже могла слышать их разговор — и не собиралась подслушивать нарочно, но ничего не могла с этим поделать. Она была в нескольких шагах позади и уже открыла рот, чтобы окликнуть их, — но осеклась.

— Её больше нет, — сказал парень с низким голосом, и в нём звучала та же тяжёлая, глухая убеждённость, как и в прошлый раз. — Её больше нет в живых.

— Закопали, — подхватила девушка, и голос её, тонкий и надтреснутый, дрогнул. — Её и правда закололи.

— Это действительно была она? — спросил другой голос, нервный, ломкий. — Не могу в это поверить.

— Они всё же её убили, — сказала вторая девушка, и в её шёпоте послышалось что-то похожее на отчаяние.

— Зачем мы нужны, если не смогли помочь? — продолжал первый голос. — Как мы вообще сюда попали?

— Никогда не было такого, чтобы убивали Призванного так… — подхватил ещё один, резко и сдавленно.

— Возможно, в этом мире всё по-другому? — спросила одна из девушек.

— Если её не стало, значит, это возможно, — отозвался другой голос. — Но почему мы всё ещё здесь, в этом мире?

Разговоры насторожили Настю. Она уже собралась окликнуть их, прикоснуться к светловолосой девушке, чтобы спросить, о чём они говорят и почему так одеты, — но тут почувствовала удар.

Мир перевернулся. Пакеты вылетели из рук.

Она проехала по мокрому асфальту, оставив за собой след из продуктов. Подняла голову — колени ободраны, из ранок сочилась кровь, ладони стёрты, в голове плыло, перед глазами всё расплывалось.

— Простите, пожалуйста! — лепетала женщина, поднимая с земли сына, упавшего со скейтборда. — Простите, он не хотел. Он не специально. Было очень скользко.

Настя попыталась понять, что произошло. Первое, что она сделала, подняв голову, — начала искать глазами пятерых молодых людей в странных костюмах. Но никого не увидела.

— Вы видели людей, за которыми я шла? — спросила Настя, поднимаясь на ноги.

— Нет. Вы шли одна. Никого не было.

— Пятеро, в костюмах. Я шла за ними.

— Нет, — женщина покачала головой, подбирая продукты с земли. — Никого не было. — Она помолчала, потом добавила осторожно: — Вы не ударились головой?

— Я уже не уверена, — ответила Настя вполголоса.

Она приняла у женщины новые пакеты — та переложила продукты, достав пустые из сумки. Настины пакеты порваны после падения.

Глава 5. Дядя Павлик

Ночью Настя почти не спала. Ворочалась, сбивала одеяло в комок, вылезала из-под него и снова зарывалась носом в подушку — та к утру нагрелась, намокла от пота и окончательно потеряла форму. Мысли замыкали круг: холодный мир в парке, исчезающие фигуры, письмо, похороны. Закрывала глаза — видела горы. Открывала — потолок. Под утро забылась на час, а через час запел будильник.

Кофе пила из кружки с отбитым краем — другой под рукой не оказалось. Холодный душ взбодрил, но не до конца: вода едва текла, напор никакой, и она выскочила из ванной, стуча зубами.

До работы — полчаса пешком через парк. Обычно она шла быстро, не глядя по сторонам, но сегодня всматривалась в прохожих. Тех пятерых не было. Выдохнула и прибавила шаг.

Пиццерия «У Толи» занимала первый этаж офисного здания. Работа несложная: принять заказ, отнести, улыбнуться. Улыбка — часть униформы, такая же обязательная, как фартук.

Самое трудное — обеденный час. С двенадцати тридцати до половины второго сверху спускались офисные работники. Они заполняли зал, как вода заполняет раковину, — быстро и до краёв. Те, кто весь день был подчинённым, здесь становились начальниками. Цедили замечания, требовали, жаловались — и улыбка на лице Насти держалась только усилием воли.

В час дня случилось это.

Мужчина за барным столиком — крупный, краснолицый, с расстёгнутой верхней пуговицей — уже допил кофе и доел пиццу. Настя проходила мимо с полным подносом: четыре чашки кофе, два стакана сока, тарелка с горячим сэндвичем. Поднос несла на вытянутой руке, балансируя, как канатоходец.

Он дождался, пока она поравняется, — и с размаху шлёпнул её по ягодице. Не задел случайно. Именно шлёпнул, с оттяжкой, задержав ладонь на секунду дольше, чем нужно, чтобы не осталось сомнений: намеренно.

В зале на секунду стало тихо.

Поднос вылетел из рук Насти по красивой дуге. Четыре чашки кофе описали в воздухе каждая свою траекторию. Два стакана сока взмыли особенно высоко. Тарелка с сэндвичем перевернулась, и тот шлёпнулся прямиком на лысину мужчине за соседним столиком. Салатный лист прилип к коже и остался там, слегка подрагивая.

Всё это обрушилось на столик, за которым сидели четверо в белых рубашках. Белые рубашки мгновенно перестали быть белыми. Кто-то зашипел: кипяток попал на шею, на руки, на воротник.

Настя повернулась. Отец учил её немногому, но она запомнила главное. Сжала кулак и ударила — прямо, коротко, в левый глаз.

Мужчина слетел со стула, по пути зацепив рукой сидевшего рядом коллегу. Тот не удержался и рухнул на столик позади себя. Столик хрустнул и сложился пополам — остались лишь сломанные доски.

Зал взорвался. Люди повскакивали, начали толкаться, хватать всё, что попадалось под руку. Кто-то орал. Кто-то смеялся. Персонал пытался кричать — бесполезно.

Из кабинета выскочил Никита — менеджер, в жакете с эмблемой пиццерии. Он бежал и кричал. Лицо его, обычно бледно-серое, налилось таким насыщенным красным цветом, что Настя на секунду залюбовалась.

— Прекратите! Вы все! Это заведение! Немедленно! — попытался выкрикнуть что-то ещё, но голос сорвался на сипение.

Никита рванул через зал, размахивая руками. Пол был залит напитками. Правая нога поехала на луже апельсинового сока, тело совершило короткий, но впечатляющий пируэт и рухнуло. Никита проехал через ползала на спине, как на санках с одним полозом. Снёс по пути стойку с салфетками — те взметнулись белым облаком и медленно осели, как снег. Голова встретилась с опрокинутым столом — глухой стук, и тишина.

Несколько секунд он сидел неподвижно. Потом поднёс руку ко лбу — там набухала шишка, круглая и внушительная.

Никита попытался подняться, упёрся ладонями в пол, подтянул колени — и тут кто-то из дерущихся споткнулся об него и рухнул сверху. Никита издал звук, похожий на «уф», и снова растянулся на полу.

— Я уволюсь, — произнёс он, глядя в потолок. — Перееду в деревню, заведу коз. Козы не дерутся в обеденный перерыв.

— Козы бодаются, — заметила Настя, присаживаясь рядом на корточки.

Никита повернул голову и посмотрел на неё.

— Это ты во всём виновата! — прошипел он, с трудом приподнимаясь на локтях. — Из-за тебя у меня разгром! Из-за тебя я сейчас лежу в луже апельсинового сока! Ты уволена!

— Уволить вы меня всегда успеете, — парировала Настя. — Но сначала давайте я помогу вам встать, пока кто-нибудь не наступил вам на голову. Или предпочитаете полежать здесь до вечера и подумать над своим поведением?

Никита открыл рот, закрыл и, помедлив, протянул ей руку.

— Второй раз за день я этого не переживу, — буркнул он.

Она взяла его под локоть и повела через зал. На часах над кассой было 13:32 — пятнадцать минут хаоса, которые обошлись пиццерии в разбитую посуду, сломанный стол и добрую дюжину испорченных костюмов. Офисные работники, ещё недавно готовые перегрызть друг другу глотки, теперь поспешно пробирались к лифтам, пряча глаза и стараясь не смотреть на персонал. У некоторых на лицах алели свежие царапины, у одного был разбит нос. Работники пиццерии молча провожали их взглядами, прижимая к груди тряпки и пустые подносы. Костюм Никиты, некогда бежевый, теперь украшали пятна от кофе, сока и вишнёвого соуса — выглядело это как карта неизвестного материка. Сам Никита всё ещё ругался сквозь зубы, но уже тише, больше похоже на бормотание уставшего человека.

Через полчаса он собрал персонал. Пиццерию закрыли на уборку. Именно в этот момент у Насти в кармане завибрировал телефон. СМС от Виктора: «Блэдстон. Улица Северная. Дом 11. Квартира 17».

Настя перечитала сообщение дважды. Адрес дяди Павлика. Наконец-то.

Дома переоделась, сварила кофе. К одиннадцати пришла Катя — как всегда, ровно в одиннадцать. Вошла, оглядела Настю и сразу всё поняла.

— Ты в последнее время сама не своя. Что с тобой? — Катя села за стол, не отводя от неё взгляда.

— Просто сегодня был не самый лёгкий день.

— Что случилось?

Настя налила кофе и себе, и ей. Достала из холодильника торт.

— Меня сегодня один жирдяй схватил за задницу. Я выронила поднос с напитками прямо на гостей. Но поставила ему фингал. А потом началась драка, и Никита получил ушибы и шишку на весь лоб.

— За задницу? — Катя округлила глаза.

— За задницу.

— За такую задницу и я бы приударила, — фыркнула Катя, но тут же посерьёзнела. — А Никите я бы сама нанесла увечья. За такое отношение к персоналу — давно заслужил.

Настя отправила в рот кусок торта и запила кофе.

— Ты бы видела, какой у него теперь синяк. Будет светить себе дорогу по ночам.

Катя усмехнулась, но взгляд остался острым.

— Это у тебя не первый случай на работе. Почему не бросишь это место? У твоей семьи есть средства, ты могла бы вообще не работать.

— Ты же знаешь: я не хочу брать у Виктора деньги. Мне важно всего добиться самой.

Что-то в её лице стянулось. Катя открыла рот — и закрыла. Настя молча положила ей ещё кусок торта. Катя смотрела на неё внимательно, слишком внимательно. Она знала Настю двадцать лет — и умела читать её лицо. Инцидент на работе, даже такой дикий, мог вызвать у Насти злость или горький смех, но не эту глухую, тягучую пустоту в глазах. Такое бывало только по-настоящему серьёзных причин.

— Прости, что задела эту тему. Но это ведь ещё не всё? — спросила Катя тише, почти шёпотом.

Настя убрала слезинку со щеки — быстро, тыльной стороной ладони.

— Не знала, как начать.

И рассказала всё: про письмо, про похороны, про пятерых в парке. Когда закончила, Катя разозлилась.

— Как ты могла молчать? У тебя умерла тётя, а я к тебе со своей свадьбой… Почему ничего не сказала? Я твоя лучшая подруга!

— Не хотела портить тебе счастливый день. Ты сияла. Я бы не смогла.

— Но почему потом?

— Не знала, как начать, — повторила Настя.

Катя помолчала. Потом спросила:

— Что планируешь делать теперь, когда у тебя есть адрес дяди?

— Съездить в Блэдстон. Хочу спросить его о письме. Увидеться. У меня есть вопросы, на которые Виктор отвечать не желает.

— Я поеду с тобой.

— Не обязательно. У тебя работа, курсы…

— Это был не вопрос, — сказала Катя ровно, без интонации, допускающей возражения. — Я разберусь. И я не оставлю тебя одну.

Настя встала и обняла её — крепко, молча.

На следующий день они сели в такси и двинулись в Блэдстон. За окном тянулись деревья, указатели, редкие развязки. Катя печатала что-то по работе, иногда раскрывала блокнот и делала заметки карандашом. Настя смотрела в окно и не видела дороги.

Перед глазами снова встали заснеженные горы. Холод. Чёрное небо без звёзд — только три огромных круга, перекрывающих друг друга, и там, где они сходились, горел ореол из белого, чёрного и красного. Небо пылало по краям.

Машина остановилась.

— Приехали, — сказал таксист.

Настя моргнула. Завозилась в сумке, пытаясь достать кошелёк, но Катя уже протягивала купюру таксисту.

— На обратном пути заплатишь, — отрезала Катя, не оборачиваясь.

Настя хотела возразить, но Катя уже открыла дверцу и вышла.

Они вышли из машины. На углу висела ржавая табличка с трудночитаемой надписью: «Северная улица». Дом 11 стоял в глубине двора, облезлый, с выбитыми в подъезде окнами. Дверь распахнута настежь и подпёрта кирпичом — сквозняк гулял по подъезду, хлопая каким-то листом на лестничной клетке.

Они поднялись на пятый этаж по лестнице, где на каждой площадке пахло кошками и сыростью. Дверь квартиры 17 была обита дерматином, на котором маркером кто-то вывел номер — криво, размашисто. Настя постучала. Тишина. Постучала громче — без ответа. Нажала на звонок, но тот не работал: внутри что-то хрипло щёлкнуло и затихло. Никого.

Она сползла спиной по стене и села на грязный пол, уронив голову на колени. Катя опустилась рядом, даже не поморщившись.

— Будем ждать. Зря, что ли, ехали.

Прошло полчаса. Настя снова постучала — безрезультатно. Через час набрала городской номер дяди, который дал Виктор. Гудки — один, второй, третий. Сбросила. Набрала опять. Катя тем временем достала ноутбук, устроила его на коленях и что-то печатала, иногда поглядывая на Настю поверх экрана.

Время тянулось медленно. Настя набирала номер снова и снова — каждый раз одни и те же гудки, один и тот же механический голос. Она пересчитала трещины на стене напротив, изучила узор на вытертом линолеуме лестничной площадки, несколько раз вставала, разминая затекшие ноги, и снова садилась. Когда уже начало казаться, что они зря потеряли целый день, в подъезде что-то изменилось. Воздух на лестничной клетке сдвинулся — стал плотнее, тяжелее, будто кто-то вошёл и закрыл за собой дверь, хотя никто не входил.

Мужчина появился из темноты пролёта и двинулся прямо к ним. Не взглянул на них — рылся в кармане, нашаривая ключи. Вставил ключ в замок, толкнул дверь и уже на пороге, не оборачиваясь, бросил:

— Вам чего?

Она смотрела на него и не узнавала. Мешковатая одежда, одна вещь поверх другой, всё несвежее. Рваная шапка набок. Лицо заросшее. Запах ударил сразу — тяжёлый, кислый.

— Извините, — начала Настя торопливо, — здесь проживает Ярлов Павел Дмитриевич?

Мужчина придержал дверь рукой.

— Да. Можно сказать, что названный вами человек здесь действительно проживает. Но кого он интересует?

— Я его племянница. Анастасия Ярлова. Это моя подруга. Мы хотели бы его увидеть.

— Когда вам угодно. А что вы от него хотели?

Настя сжала зубы. Что за игра?

Он стянул шапку. Пепельные волосы. Улыбка, угадываемая даже сквозь бороду. Складки у глаз, которые она помнила с детства.

— Дядя Павлик?!

Она шагнула вперёд, но Катя поймала её за локоть.

— Что с тобой произошло? — голос Насти упал.

— Проходите внутрь, — сказал Павел и открыл дверь до конца.

Квартира ударила по глазам. Горы вещей, бутылки вдоль плинтусов, коробки, стопки газет, пакеты с пакетами, одежда, сваленная почти до потолка. Окна заставлены, свет едва пробивался. Запах стоял плотный, застоявшийся.

— Вы пока проходите на кухню, — сказал Павел и скрылся в глубине коридора, ловко лавируя между завалами.

Кухня оказалась другой. Идеально чистой. Светлые стены, чистое окно, всё на своих местах. На подоконнике — горшок с зеленью. Настя и Катя переглянулись.

Настя села. В памяти всплывал другой Павлик: ухоженный, в хорошем настроении, со светлыми, чуть лукавыми глазами. Тот, кого она помнила с детства. Не этот.

— Ты его видела? — шёпотом спросила Катя. — Давай уйдём. Ты уверена, что это вообще нормально?

— Он просто изменился.

— Изменился — это когда стрижку сделал. А это совсем другое.

В дверях появился Павел. Он успел принять душ: волосы влажно блестели, одежда чистая. Перед ними стоял другой человек.

— Вижу по глазам, что есть вопросы, — сказал он и щёлкнул чайником.

— Пожалуй, что да, — ответила Настя. — Зачем тебе все эти вещи? Что произошло? Почему ты был в таком виде?

Павел достал кружки, открыл банку с кофе.

— У нас с друзьями образовалась небольшая авантюра. Вещи были нужны для дела. А одет я был так для розыгрыша.

— Извините, — Катя говорила вежливо, но твёрдо, — может, вам нужна помощь специалиста? Вы видели свою квартиру?

Настя бросила на неё быстрый взгляд. Катя замолчала.

Павел улыбнулся спокойно, без обиды.

— Я понимаю, как это выглядит со стороны. И ценю ваше беспокойство. Но вынужден отказаться. Так что вас привело ко мне?

Настя достала из сумки конверт и протянула через стол. Павел вытащил письмо и начал читать. Пока он читал, лицо его менялось — медленно, как меняется освещение, когда за окном набегает туча.

— Тебя не было на похоронах, — сказала Настя. — Как и тёти Лены.

Павел опустил письмо.

— Я не знал. По всему городу шли ремонтные работы, перекладывали кабели — связь то включалась, то выключалась. Я пытался дозвониться Виктору, но всё время попадал на автоответчик или слышал: «Абонент вне зоны действия сети». А потом, в день смерти Ани и в день похорон, связь пропала совсем. Я узнал обо всём, только когда она восстановилась.

— Зачем она просит меня найти тебя? Что всё это значит?

Он сделал глоток и поставил кружку.

— Полагаю, Виктор ничего тебе не рассказал.

— Я показывала письмо ему. Он сказал — это чья-то шутка.

Павел кивнул — коротко, будто это лишь подтвердило то, что он и так знал.

— А что-нибудь странное происходило с тобой в последнее время?

Настя рассказала всё, что недавно поведала Кате. Павел слушал, не перебивая. Пальцы его рассеянно касались ободка кружки.

Когда она замолчала, он долго не отвечал.

— До сих пор, — произнёс наконец, и в голосе его было что-то злое и усталое, — до сих пор Виктор и Лена хранят свои секреты. Из-за них мы и не общаемся.

— О чём речь?

Павел отодвинул кружку.

— Я сам мало что понимаю. Могу рассказать только то, что знаю. Тот другой мир, который ты видела, — он существует. Я его тоже видел. Давно, ещё ребёнком.

Он рассказывал — медленно, с паузами, иногда замолкая, будто не решаясь произнести следующее слово. Когда он заканчивал каждую фразу, в тишине повисало что-то тяжёлое. В конце, когда он поднял глаза на Настю, в них мелькнула тревога — настоящая, почти осязаемая.

— Всё это не к добру, — повторил он тише, с расстановкой, будто пробуя каждое слово на вкус. — И письмо, и видения, и эти переходы. Всё ещё аукнется. Если это началось у тебя — значит, началось снова. А значит, я не ошибался все эти годы. Я не сходил с ума. — Он горько усмехнулся, но в этой усмешке не было радости. — Но с другой стороны — значит, я тоже снова могу их увидеть. И я не знаю, рад я тому, что оказался прав, или боюсь того, что всё возвращается.

Он провёл рукой по лицу, будто стирая усталость, и посмотрел на Настю почти с отчаянием.

— Помни: ты не сходишь с ума. Ты не одна. Я помогу. И попытайся разузнать у отца и у Лены. Они знают куда больше меня. Может, тебе удастся добраться до того, до чего я так и не смог.

Кофе закончился. Катя то и дело поглядывала на телефон. Настя хотела остаться, расспрашивать дальше, но время поджимало.

Катя вызвала такси. Они оделись. Павел проводил их до машины. У самой дверцы он притянул Настю к себе, обнял — коротко, крепко — и наклонился к её уху. Сказал что-то тихо, почти неслышно. Катя стояла в двух шагах и не разобрала ни слова. Настя кивнула.

Машина тронулась. Павел остался стоять на тротуаре. Настя смотрела в заднее стекло, пока его фигура не растворилась за поворотом.

Глава 6. Слова в толпе

Прошла неделя с того дня, как Настя виделась с дядей, и за это время не случилось ничего, чему она не нашла бы простого объяснения. Никаких незнакомцев в странной одежде, никаких видений другого мира. Ничего, что заставляло бы останавливаться посреди улицы и чувствовать, как холодеет затылок.

Постепенно, день за днём, она поймала себя на крамольной мысли: а было ли всё это на самом деле? Не придумала ли она себе это — так же, как отец и тётя Лена объясняли видения Павлика избыточной фантазией, детским воображением? Она честно пыталась найти ответ, прокручивала воспоминания до дыр, но каждый раз натыкалась на стену холодного молчания внутри.

Жизнь меж тем стала размеренной и тихой. Повседневная рутина, раньше казавшаяся серой удавкой, вдруг приобрела почти успокоительную предсказуемость. По утрам Настя точно знала, что будет делать днём, а днём — что её ждёт вечером. И в голове всё настойчивее мелькала спасительная мысль: а может, это и есть счастье? Когда нет ничего необъяснимого, что висело бы тяжёлым грузом; когда мысли принадлежат тебе, а не тащат куда-то против воли.

Но что-то глубоко внутри — то самое место, куда она изо всех сил старалась не заглядывать, — шептало другое. Ещё с того первого раза, когда она ощутила под ногами чужой снег, это чувство не исчезало: ты оставила там часть себя. Безвозвратно. И та часть тянет тебя обратно — неслышно, необъяснимо, как тянет к себе забытое и незавершённое. В такие мгновения Настя замирала перед зеркалом или в очереди в магазине, и приходило горькое осознание: всё куда сложнее и страшнее, чем она позволяла себе думать.

На работе в пиццерии «У Толи» всё шло своим чередом. Настя собирала заказы, балансируя с подносом между столиками, привычно улыбалась посетителям — эта улыбка давно стала механической, как нажатие кнопки на кофейном автомате. Работа помогала отвлечься. Когда руки заняты посудой, а в голове только номер столика и количество пармезана, для странностей и мёртвых тётушек не остаётся места.

Стрелки часов лениво перевалили за половину первого. В 12:30 лифт с верхних этажей пришёл в движение. Двери со звоном раскрылись, и люди потекли в зал плотным потоком. Помещение заполнилось до отказа: гул голосов, звон приборов, аромат выпечки и томатного соуса. Официантки работали на пределе: лавировали с подносами, сдержанно кивали на претензии, забирали пустые тарелки. Всё как каждый день за последние два года. Привычно. Понятно. Безопасно.

Настя принимала заказ у столика в центре зала, когда мир вокруг начал меняться. Звуки не исчезли — стали плоскими, бумажными, словно из старого радиоприёмника. Она застыла. Ноги стали ватными, воздух загустел до вязкого сиропа. Стало трудно дышать. Она не могла ни сдвинуться, ни отвести взгляд от точки в толпе, которая приковала её внимание.

В нескольких шагах, посреди жующих и смеющихся клерков, стояла тётя Аня.

Та самая, которую Настя видела в гробу неделю назад. Которую провожала на кладбище под косым дождём. Которую предали земле на её глазах. Она была живой — или выглядела абсолютно живой. На ней — то же платье, пепельные волосы слегка растрёпаны ветром. Тётя смотрела на Настю, и этот пронзительный взгляд был почти физически ощутим. Разум кричал, что это галлюцинация, но тело чувствовало иначе.

Настя непроизвольно попятилась. Шаг, другой. Поднос в руках опасно накренился, но она не заметила. Женщина — видение — в один миг оказалась рядом. Скорость её движения не была человеческой. Она схватила Настю за руку, пальцы сомкнулись на запястье крепко, до боли. Это была плоть. Живая, настоящая — и ледяная, как у покойника.

Поднос рухнул на пол. Керамика разлетелась вдребезги, пицца и напитки расплескались по плитке, но Настя даже не вздрогнула. Она смотрела только в знакомое лицо — до последней морщинки у глаз. Тётя Аня. И на руках, на предплечьях, — старые шрамы от порезов, которые она помнила с детства.

Голос был таким же, как тысячи раз. От этой правдивости становилось по-настоящему страшно.

Настя поняла, как сильно ошибалась. Она надеялась, что после визита к Павлику тот мир отступил. Но тень из прошлого крепко держала её за руку посреди переполненной пиццерии.

— Настя, — начала женщина, не разжимая пальцев, и её голос был таким же, как тысячи раз — от этой правдивости становилось по-настоящему страшно. — Ты должна…

Голос тонул в общем гуле, перекрываемый смехом и звоном посуды. Слова долетали рваными кусками:

— Будь с ним рядом… умоляю… не бросай его. Они здесь, Настя, уже здесь. Как только поймут, кто вы на самом деле, — убьют. Они способны. Это они…

Голос сорвался и исчез, не закончив фразу.

Настя слышала — и не слышала, оглушённая пульсацией крови. Она стояла парализованная, мысли не складывались. Она не успела ничего спросить, когда кто-то из посетителей грубо задел её плечом. Настю толкнули, и она шагнула вперёд — прямо сквозь фигуру тёти Ани.

Холод. Ледяная волна прошла сквозь каждую клетку — от макушки до пальцев, будто окунули в жидкий азот. Фигура тёти растаяла, превратившись в белёсое облачко, которое развеял кондиционер. Осталось лишь ледяное онемение на запястье.

Тогда Настя закричала.

Громко, не сдерживаясь, не думая о том, кто смотрит. Слёзы текли по лицу — она не заметила, когда они навернулись, — и падали на пол вместе с угасающим эхом крика. Зал мгновенно замолк. Посетители застыли с вилками, официанты у раздачи. Все взгляды — на девушку в фартуке, мокрое лицо, сбившийся платок, пепельные пряди. Повисла звенящая тишина.

Из кабинета пулей вылетел Никита. Лицо багровое, голос на визге:

— Уволена! Слышишь?! Ты уволена! Пошла вон!

Слова упали тяжело и некстати. Официантки, работавшие с Настей, переглянулись и, подойдя, взяли её под руки. Повели в служебные помещения молча, оберегая от взглядов, словно раненого бойца. Посетители сидели не шевелясь, боясь потревожить хрупкую и страшную атмосферу. В таком молчании проходят только похороны.

Оно было плотным, почти осязаемым. Никто не решался ни на язвительную реплику, ни на сочувственный вздох. Все, кто мгновение назад жевал и смеялся, теперь сидели придавленные к стульям общей тяжестью. Всех занимал один немой вопрос: что только что произошло?

Настя стояла в уборной, вцепившись в края раковины. Сквозь слёзы и гул в ушах до неё медленно доходило самое страшное: только она видела тётю Аню. Только она чувствовала хватку её пальцев. Весь зал видел лишь истерику и разбитую посуду. Она разговаривала с мёртвой крёстной посреди дня, в толпе — и была в этом безумии совершенно одна. Из всего, что сказала тётя, в голове осело одно слово: «Убить». Где-то на краю сознания мелькнуло: тётю Аню тоже убили. Но Настя отмахнулась — слишком много для одного дня.

Тем временем в зале ситуация менялась. Несколько постоянных посетителей подошли к Никите. Мужчина в строгом костюме, приходивший сюда каждый четверг, преградил ему дорогу:

— Не надо так. Настя — душа этого места. Мы к ней приходим. Вы ошибаетесь.

— Ошибку? — Никита вскинул голову, и на его лице отразилось искреннее возмущение. — Вы не видели, что было. Она устроила истерику при всех.

— Я видел, — спокойно ответил мужчина, и в его голосе звучала твёрдая уверенность. — И видел, как она работала два года без нареканий. У всех бывают срывы.

— Это не первый раз, — отрезал Никита, указывая на скулу с едва сошедшим синяком, на ссадину над бровью — сувениры из предыдущих историй, в центре которых оказывалась Настя. — Она магнит для неприятностей. Хватит.

Пока менеджер спорил, другие посетители подбирали осколки и салфетки. Делали это суетливо, будто торопились уничтожить напоминание о случившемся. Но тишина не исчезла — она трансформировалась в ползучий шёпот.

Только в дальнем углу, у окна, разговор шёл громко и цинично. Дамы из бухгалтерии — те, что всегда искали повод для жалоб.

— Истеричка! — громко произнесла одна, с вызовом оглядывая зал. — Я всегда говорила. Наркотики, или с парнем рассталась. Слабоумие какое-то…

Они закивали, подхватывая удобную версию. Но их триумф длился недолго.

За соседним столом сидели мужчины-строители — они уважали Настю за прямоту. Один из них, крупный, с тяжёлыми руками, резко встал:

— Заткнитесь вы, дуры! — бросил он в сторону бухгалтерского столика, и его голос прозвучал как удар молота. — Чего накинулись на девчонку?

— Да вы завидуете, — добавил напарник, прищурившись. — Она молодая, красивая, живая — не прячет чувства, умеет и слово сказать, и кулаком ответить. А вы… будто из пластика вырезаны — всё по линеечке, по инструкции.

Дамы вскипели. Одна, с идеальной причёской, холодно напомнила:

— Не забывайте, в чьих руках ведомости на зарплату и премии. И на штрафы.

Голос прозвучал тихо, оттого страшнее. Мужчины медленно бледнели, но взгляда не отвели. Конфликт повис в воздухе, колючий и тяжёлый.

В этот момент Настя вышла из служебного помещения.

Девочки-коллеги окружили её, спрашивая, что случилось. В их голосах не было праздного любопытства — только сочувствие. Настя смотрела мимо них. Она понимала: правду сказать нельзя. Скажи — её держала за руку покойница, — и этот разговор закончится в клинике. Она молчала, чувствуя, как внутри образуется ледяная пустота.

Пока Настя собирала вещи, тот мужчина, что вступился за неё, подошёл ближе. Переминался, не зная, куда деть руки.

— Ты прости меня, дочка… — начал он глухо, и в его голосе звучала неподдельная вина. — И за тот случай с задницей прости, дурак был. Нам всем жаль, что ты уходишь. Место без тебя станет мёртвым. Мы ведь к тебе приходили. С тобой светлее было обедать среди бетона. Не держи зла.

Настя посмотрела на него и внезапно шагнула вперёд, неловко обняла за широкие плечи.

— Спасибо, — прошептала она, чувствуя, как слёзы снова подступают к глазам. — Всё образуется. Наверное.

— Образуется, — подтвердил он, похлопав по спине. — Жизнь преподносит такие повороты… Но ты сильная. — Он усмехнулся, тронув синяк под глазом. — Я сразу видел.

Никита вызвал её в кабинет. Он уже не орал — говорил холодно, раскладывая слова, как квитанции. Перечислил все провинности за два года, выложил трудовую и бланк заявления «по собственному». Настя подписала почти с удовольствием. Ей было не жаль работы — жаль той границы нормальности, которая сегодня рухнула.

— Деньги придут в конце недели, — бросил Никита в спину, уже не глядя на неё.

Настя вышла на улицу. Воздух парка показался свежим. В руках она сжимала трудовую книжку — документ, что теперь она свободна. Но свободны ли тени? И что делать с этим «Убить»?

По пути домой она решила зайти в магазин. Побрела вдоль парка, не глядя по сторонам, — ноги несли сами, мысли метались, бились о рёбра. Она не замечала ни лиц, ни неба, ни ветра. Всё стало размытым фоном. Она шла, потому что надо было идти, потому что остановиться — дать страху догнать себя.

Сама не поняла, как оказалась у дверей супермаркета. Стеклянные створки разъехались, её втолкнул поток людей. Яркий свет резанул, запахи смешались в безликий коктейль. Настя брела по проходам, пока не остановилась у полки с алкоголем.

Она не помнила, зачем свернула сюда, — ноги замерли, будто наткнулись на стену. Стеллаж казался бесконечным, ровные ряды бутылок — молчаливая армия. Настя брала их, вертела, пытаясь понять, что ей нужно.

— Классика никогда не подводит, — раздался рядом низкий, хрипловатый голос.

Настя обернулась. Пожилой мужчина — невысокий, сухощавый, с живыми глазами, в которых плясали искорки. Он смотрел на бутылки с видом знатока.

— Вино, — продолжил уверенно, беря в руки ближайшую бутылку и поворачивая её к свету. — Как старый друг: с ним не стыдно ни плакать, ни смеяться. Главное — знать, как обращаться.

Он шагнул ближе и начал лекцию — лёгкую, быструю, будто слова сами слетали с языка.

— Во-первых, никогда не понижайте градус. Это почти библейский закон. Выпили крепкое — держитесь в этой крепости. Начали с вина — оставайтесь с вином. Во-вторых, не торопитесь. Алкоголь не автобус. Его нужно пробовать, как картину: сначала общий вид, потом детали. И ни в коем случае не пейте на пустой желудок. Это не романтика — русская рулетка.

Настя слушала, и напряжение понемногу отпускало. В его словах не было нравоучений — только страсть к делу, почти детская увлечённость. О каждом напитке он говорил как о живом организме.

— Вот этот, — он взял бутылку тёмно-рубинового, — как осенний вечер: тёплый, грустный, уютный, хочется завернуться в плед. А этот, — кивнул на более лёгкий, — как летний дождь: освежает, но не даёт забыть, что небо серое.

Настя невольно улыбнулась. Впервые за день она могла просто стоять и слушать.

— Вы кем работаете? — спросила она.

— Ни кем. На пенсии. А раньше — много кем: преподаватель, экскурсовод, винодел немного. Всю жизнь собирал истории.

Его рассказ лился легко, как хорошее вино. Настя ловила себя на мысли, что могла бы стоять вечность.

— А ещё есть ритуалы, — понизил он голос до шёпота, наклоняясь ближе, будто доверял тайну. — Первый глоток — всегда молча. И не пейте из горла, если хотите услышать рассказ. И никогда не запивайте горе. Горе — оно отдельное. Смешаешь с вином — получишь яд.

Настя склонила голову, впитывая каждое слово. В груди, где весь день сидела тугая пружина, стало свободнее.

— Вы так говорите… будто это про что-то большее, — тихо сказала она.

Он улыбнулся — и в морщинках у глаз читалось: «Ты поняла».

— Потому что это про большее. Про то, как прожить момент. Не заглушить.

Она взяла то самое тёмно-рубиновое — «как осенний вечер». И ещё пару бутылок по его совету.

Когда она складывала их в тележку, мужчина нахмурился:

— Не тащите это сами. Выглядите так, будто день вас потрепал.

— Я справлюсь, — машинально ответила она, но голос прозвучал слабо.

— Не надо справляться в одиночку там, где можно принять помощь. Я постою у кассы, потом помогу донести до выхода.

Она кивнула. И впервые за день усталость, цеплявшаяся за плечи, отступила.

На улице ждало такси. Водитель, молодой парень со щетиной, вышел помочь.

— Давайте подниму пакеты, — перехватил он сумку раньше, чем Настя открыла рот.

— Спасибо, не стоило…

— Мне в радость. Целый день за рулём — ноги затекают. Хоть разомнусь.

Всю дорогу Настя молчала, глядя в боковое стекло. Таксист не задавал вопросов, только пару раз покосился в зеркало.

Когда подъехали к дому, он вышел первым. На середине лестницы спросил:

— А вы кем работаете? Или такой вечер, что про работу лучше не спрашивать?

Настя усмехнулась — впервые искренне.

— Сегодня я безработная. Решила отметить. Хотите со мной?

Он замер, потом рассмеялся:

— Пожалуй, откажусь. У меня ещё заказы. Да и не люблю отмечать чужое увольнение — как будто радуюсь чужой беде.

— Понимаю.

У двери он поставил пакеты, хотел уйти, но она сунула купюру в его карман.

— От чистого сердца. За то, что не дали тащить одной.

Он отказывался, но она покачала головой:

— Не приму назад.

— Тогда спасибо. Хорошего вечера. И пусть этот день закончится.

— Пусть.

Оставшись одна, Настя открыла список контактов и замерла на «Виктор». Пальцы дрогнули. Но она пролистала до «Павлик» и нажала вызов.

Гудки тянулись долго. Когда наконец раздался знакомый голос, внутри что-то расслабилось.

— Алло? — сказал Павлик, и в этом одном слове было столько тепла, что у Насти выступили слёзы.

— Какое счастье, что ты взял трубку. Я боялась, что не дозвонюсь.

— Что-то случилось? — насторожился он, и в его голосе появилась тревога. — Голос — будто сто километров пешком прошла.

Она рассказала всё: про пиццерию, тётю Аню, её хватку, слова об убийстве, увольнение, тишину в зале, про то, как мир стал слишком громким и пустым. Слова лились потоком, сбиваясь, но она не приглаживала их.

Павлик слушал молча. Лишь тихий выдох в трубке.

— Этого не может быть, — наконец сказал он, и в голосе его слышался не скепсис, а испуг. — Я ничего такого не видел. У меня тихо. Ты говорила с отцом?

— Ещё нет. Не знаю, как начать. Да и не поверит.

— Может, и не поверит, — не стал спорить Павлик, и в его голосе послышалась та же тёплая, усталая уверенность, которую она запомнила в Блэдстоне. — Но я верю. Слышишь? Верю.

От этих слов стало легче дышать. Не потому, что всё прояснилось, а потому, что она перестала быть единственной.

— Она сказала, что нам грозит опасность. Что кто-то хочет нас убить. Мы должны держаться вместе. Я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. И с Виктором, и с Леной.

— Я тоже не хочу. И знаешь… в последнее время со мной тоже странное. Не как у тебя — покойников не видел. Но я снова вижу тот мир. Как в детстве. Он будто возвращается по кусочкам.

Настя закрыла глаза, по щеке скатилась слеза.

— Ты не помогаешь мне не бояться.

— Прости. Я не пытаюсь напугать. Просто не хочу врать. Но знай: ты не одна. Даже если никто другой не верит — я верю. И всегда буду на связи.

— Спасибо. Этого достаточно.

После разговора она долго стояла у двери, держа телефон, будто он хранил тепло его голоса. Потом прошла в ванную. Когда из душа полилась настоящая горячая вода — а не ледяная жижа последних дней, — Настя вдруг поняла, как ждала этого. Она встала под струи, закрыла глаза, позволяя теплу разогнать застывший холод. Надеялась, что вода смоет этот день и хотя бы на время унесёт страх.

Но тревога не уходила. Она цеплялась за кожу, мысли, каждый звук. Настя приоткрыла дверь, чтобы видеть коридор, — так было спокойнее. Вода шумела, и на несколько минут в голове стало тихо.

А потом сквозь шум начали пробиваться другие звуки: скрежет посуды, шорох — будто двигали стул. Настя замерла. Сердце забилось быстрее.

— Кто там? — крикнула она, и голос дрогнул.

Тишина. Только вода.

Она отодвинула шторку и выглянула в приоткрытую дверь. Пусто.

«Показалось», — подумала она. Но страх сидел под рёбрами.

Стоило закрыть глаза — начали мерещиться голоса, шёпот, обрывки фраз. Она резко выключила воду и выскочила из ванной — мокрая, дрожащая, — обежала квартиру, заглядывая в каждый угол, под кровать, в шкафы. Никого.

Вернувшись на кухню, замерла. Пакеты с покупками стояли на столе, из них доносился едва уловимый шорох. Бутылки чуть подрагивали.

— Просто пакеты, — сказала она вслух, пытаясь убедить себя.

Подошла к входной двери, потянула ручку — и сердце рухнуло. Дверь была открыта. Замок не защёлкнут.

— Я же закрывала, — пробормотала она, чувствуя, как паника снова поднимается изнутри.

Она не помнила, провернула ли ключ. В тот момент голова была забита тётей Аней. Может, закрыла, может, нет. Неизвестность пугала сильнее уверенности, что дверь открыли снаружи.

Дрожащими руками она провернула замок дважды, трижды. Потом прислонилась лбом к холодному металлу, стояла, пока дрожь не отступила.

Когда Настя привела себя в порядок и хотела закутаться в плед, заметила: в комнате теплее. Батарея отдавала живое тепло. Отопление дали. И горячая вода сегодня пришла. Маленькое, почти нелепое везение в этом дне.

Настя разобрала пакеты, налила того самого вина до краёв.

Из головы не выходили слова пятерых из парка. Они говорили о чьей-то смерти, о женщине, о «Призванных». Она пыталась вспомнить их фразы дословно, но они ускользали. Оставались образы: похороны, незнакомые гости, лица, которых никто не приглашал.

Открыла вторую бутылку, сделала несколько глотков — тепло разлилось, приглушив острые края страха. Закупорила. Прежде чем лечь, снова подошла к двери. Проверила замок. Ещё раз.

Дёрнула ручку — неподвижно. Дверь закрыта. Настя выдохнула медленно, с шумом, и наконец отошла.

Легла, но сон не шёл. Лежала с открытыми глазами, слушая тишину, и думала: где-то там, за пределами этого маленького безопасного пространства, кто-то действительно хочет их убить. И самое страшное — она не знала, как этому помешать.