Read the book: «Артиллеристы»

Фернас Генрих Карлович

В марте 1944 года Смоленское артиллерийское училище, которое в то время находилось в городе Ирбите Свердловской области, произвело очередной выпуск офицеров – на этот раз младших лейтенантов. Весь выпуск эшелоном, в теплушках, был доставлен в Москву, откуда разлетелся по военным дорогам. Одна теплушка – в ней нас было 24 человека – благополучно, несмотря на бомбежки в пути, добралась до Гомеля, где размещался штаб 1-го Белорусского фронта. Молодые младшие лейтенанты, в основном не нюхавшие пороха, бывшие выпускники десятого класса с Урала, с трепетом ожидали назначения в боевые части.

Перед тем как выехать в действующую армию, мы сфотографировались и отправили домой снимки в новой офицерской форме, с погонами. По дороге на фронт я и мой друг по училищу Евгений Полушкин решили отметить его 19-летие: променяли свое теплое белье на картофельные лепешки и «налопались от пуза».

В Гомеле мы пробыли двое суток. Город был сильно разрушен, и это действовало на нас удручающе.

Все мы были занесены в список по алфавиту и разбиты на пятерки. Мы – Иван Тепляков, Федор Хохряков, Александр Шмелев и я – замыкали список, не набрав даже пятерки. Когда очередь дошла до нас, то услышали: «Ну а этих – в Резерв Главного Командования». Мы разом зароптали: дескать, направьте нас тоже в боевые части. На что получили ответ: «Вы и приехали на фронт, а не к теще на блины». Как выяснилось, мы были назначены в 1071-й истребительно-противотанковый артиллерийский полк резерва Главного Командования. Старшим назначили Шмелева, он еще до училища был сержантом в разведке и, кроме того, был старше нас по возрасту.

Не помню, какой дали нам маршрут, тем более, что пакет был у Шмелева, но добирались мы до части довольно долго. С трудом узнали, что наш полк находится на Быховском плацдарме. Переправились в районе Ново-Быхова через Днепр на правый берег и, ориентируясь по реке, бодро зашагали на север в направлении Ново-Быхова.

6 апреля мы оказались в окрестностях деревни Камаричи. Был ясный солнечный день, вокруг – тихо, безлюдно и спокойно. Пение жаворонков настраивало на благодушие, и мы совершенно позабыли о бдительности. Вошли в деревню, надеясь найти штаб части. Ходили от дома к дому, если их можно было так назвать – целых строений не осталось. Самое удивительное, что мы никак не могли никого спросить – изредка показывались люди и сразу же исчезали. Ну, ладно, мы-то впервые попали на фронт, но и Шмелев, наш ведущий, бывший разведчик, тоже «потерял голову».

Нам надоела эта «игра в прятки», и мы решили перекусить остатками сухого пайка. Остановились около развалин хатки, расположились на виду находившейся впереди деревни (позже мы узнали, что это Лудчица, передний край обороны противника). Между деревнями, ближе к Днепру, лежала болотистая местность, листья кустарника только-только распускались, левее – обширное поле, дальше – заросли молодого сосняка и сплошной лесной массив.

Не успели мы как следует расположиться, как к нам подбежал сержант и на повышенных тонах предложил убраться подобру-поздорову куда-нибудь в другое место, ибо Камаричи хорошо просматриваются противником, и вот-вот начнется артналет. Мы быстро спустились в лощину. Не отошли и на километр, как над нами что-то завыло, от неожиданности мы присели и замерли. У дома, где мы были несколько минут назад, поднялся столб земли. Переглянувшись, поняли, что попали наконец на фронт. Минут двадцать немцы обрабатывали снарядами тот участок, где мы собирались перекусить. До нас дошло, что мы были на краю гибели, осознали, какую беду навлекли на тех, кто оставался в том районе. Этот день запомнился на всю жизнь. Понуро опустив головы, добрались до штаба полка. Бесследно испарилось все наше приподнятое весеннее настроение, ожидали порядочную нахлобучку от командира полка. Но нас удивило и обрадовало хорошее настроение в штабе при нашем появлении – ведь пришло пополнение офицеров! Но тут раздался телефонный звонок, все в землянке притихли. Звонивший говорил громко, был разгневан, а командир полка через щель в занавеске все поглядывал на нас. Потом вышел к нам – широкоплечий, высокий, с зычным голосом, и стал нас внимательно разглядывать, всех по очереди, с ног до головы и обратно. Тут возобновился артобстрел, мы молчали и потом услышали: «Ну, что, вояки? Долго вы же добирались, небось не очень-то торопились!» Шмелев попытался что-то сказать, но комполка, резко махнув рукой, прервал его: «Вот, полюбуйтесь на этих гусаров. Надо же иметь такое нахальство! Под носом у фрицев устроили пикник. Да, обозлили вы их не на шутку! Давненько они нас так не обрабатывали».

Вой пролетающих снарядов стал заглушать его слова, доносилось громыханье разрывов, содрогалась земля, обстрел шел по площадям. Командир полка выругался: «Кондрашка, что ли, их хватила?» Затем уже в снисходительном тоне обратился к нам: «Впредь будет наука. Фронт есть фронт, здесь шутки плохи. Без причины на рожон не лезь, без дела не высовывайся… Ничего, наши корректировщики кое-что засекут, так что ваше лихачество без пользы не останется». Пронесло!

Все мы были определены командирами взводов. Я с Хохряковым оказался в 3-й батарее, которой с недавней поры командовал армянин лейтенант Оганес Варткезович Габриелян. Принял он нас хорошо. Огневая позиция батареи находилась метрах в 150–200 от переднего края. Ночью можно было наблюдать, как трассирующие ленты пуль, словно паутина, опутывали всю передовую. Перед нами видны были окраины деревни Лудчицы, за которой располагался Быхов.

Мой однокашник по училищу Федор Хохряков, уроженец Пермской области, Кунгурского района, русак до кончиков волос, назначенный командиром 2-го огневого взвода, разместился в землянке командира 3-го орудия, Алексея Алексеевича Дижи. Нам здорово повезло: попали в семью обстрелянных фронтовиков; на вооружении имели 76-миллиметровые пушки ЗИС-З, которые хорошо поражали цели и прямой наводкой, и с закрытых позиций, что в дальнейшем подтверждалось неоднократно; и, наконец, для перевозки пушек у нас были американские машины марки «Додж» и «Студебеккер».

Как оказалось, в начале боя первым выстрелом Налдин сумел подбить «фердинанд», который, на наше счастье, развернулся и перекрыл всю дорогу, а по болоту в темноте не поскачешь. Стреляли мы почти в упор, и эффект получался большой. Немцы как залегали от выстрелов артиллеристов, так и не поднимались до нашего отхода. А когда они после нас влезли в деревню – наткнулись на стрелковый заслон и стали «пачками» сдаваться в плен. За этот бой Налдин и Дижа были представлены к ордену Славы 2-й степени. Представили к наградам и нас с Хохряковым. На партийном собрании приняли кандидатами в члены ВКП(б), а приказом по 1-му Белорусскому фронту нам присвоили очередное звание – «лейтенант». Но я об этом узнал после госпиталя, в другой части, там же мне вручили за этот бой медаль «За отвагу», а Хохряков так и не услышал об этом приказе: под Брестом он погиб смертью храбрых, и ему было посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.

Это был наш первый бой, своего рода пропуск во фронтовую семью. Отношение к нам стало совершенно другим, это я прежде всего почувствовал со стороны Налдина.

Под Сычковом погибших не было, но без раненых не обходится ни один бой. Комбат поручил мне отвезти их в госпиталь в Осиповичи, и там я попрощался со своим командиром орудия Воробьевым.

Перед отъездом из Осиповичей нашу машину окружили жители. Все рады, говорят наперебой, обнимают и желают победить врага и выжить. Вдруг подходит ко мне девочка лет двенадцати: «Дяденька офицер, я так хочу вам подарить что-нибудь на память, но у меня, кроме этого кусочка хлеба, ничего нет. Возьмите, пожалуйста». Я опешил – как брать хлеб у голодного ребенка? Но меня выручила женщина, не знаю, кто она. Сказала: «Возьми и сохрани, она, девочка, этого очень хочет. Это же ее радость, может быть, первая в жизни». Я дал слово, что сохраню, но… В боях под Брестом мы потеряли всю технику, сгорели все наши вещи, остались в одном обмундировании. Погиб и тот кусочек святого для меня хлебушка…

До Минска полк дошел с 3-й армией, затем его передали корпусу генерала Плиева, а после Бреста 11-му танковому корпусу. Под Брестом я был ранен и попал в госпиталь. Под Франкфуртом ранило командира полка, на Зееловских высотах погиб Иван Тепляков, в Берлине был ранен комбат. Налдин и Дижа закончили войну полными кавалерами ордена Славы.

Белоглазов Савва Львович

Скажите, пожалуйста, когда и где Вы родились?

3 сентября 1923 года, Лебяжский район в то время, а сейчас Уржумский, деревня Кутей. Я учился в семилетке, школа нсш была недалеко от места жительства, а потом был Молотовский железнодорожный техникум, сейчас Пермский. В январе 42 года у нас был выпуск досрочный, а должны были в конце года закончить. Специальность у меня была техник-механик вагонного хозяйства.

Вы ощущали приближение войны перед 41 годом?

Какое больно приближение? Только в техникуме как-то отложились события на Халхин-Голе, они как-то дошли. То, что приближается война, мы по общему состоянию как-то не ощущали. Советско-финская война стороной прошла.

Как Вы встретили 22 июня 1941 года?

Этот день я встретил в Свердловске, проходили практику на вагоноремонтном заводе. Практику уже закончили и собирались ехать обратно в техникум.

На каникулы собирались, все оформили, рассчитывали, что поедем. Объявили войну, и мы не успели оттуда уехать по-быстрому. Приехали в техникум, никаких каникул уже, ясное дело, не было. Нашу группу послали на строительство вторых путей на станции Ергач, между Пермью и Свердловском; работали порядка месяца. Оттуда приехали – послали снова, тоже вроде практики, на станцию Чусовская. Практика есть практика, то, что предложат. Там мой старший брат уже работал, он этот же техникум закончил. Я его там проводил в армию. Закончили там, продолжили учебу. В начале января 42 года нам выдали дипломы.

Что Вы можете вспомнить из настроений, разговоров второй половины 41 года?

Еще до окончания техникума часть наших ребят поступила в авиационное училище, двое у меня товарищей близких были. Я тоже вроде бы не возражал пойти вместе с ними, но я стал беспокоиться о состоянии своего здоровья. Почувствовал, что меня туда не пропустят. После окончания техникума нас пригласили в военкомат: «Желаете ли поехать учиться в артиллерийское училище»? Я дал согласие. Там комиссия несколько попроще, чем в авиационном училище, и я свой недостаток скрыл. Под конец января поехали в Одесское артиллерийское училище имени Фрунзе, г. Сухой Лог.

Там готовили на основную для нас артиллерийскую систему – 203-мм. гаубица. Попутно и другие простые системы. 9 месяцев не все проучились; часть курсантов моего набора выпустили досрочно. Присвоили звания старшего сержанта, и на фронт под Сталинград. Нам особенно не объясняли – требуется. Там не выбирали; по группам, по взводам.

Кроме основной нашей системы, остальные изучали меньше. Один раз были стрельбы из 76-мм пушки, а больше нет.

Расскажите подробнее, в чем состояло ваше обучение?

Тактическая учеба, физическая, само собой, политучеба, полевые уставы. Огневая подготовка велась теоретически месяцев через 4–5. Один раз стреляли. Эта 203-мм гаубица несколько отличалась от полевых орудий своим устройством. Потом куда я попал, на 152-мм орудия снаряды, заряды вручную снаряжали. А там снаряд 100 кг, его в руках не утащишь. Поэтому для заряжания этого орудия снаряд надо было подвезти на тележке, после подъемной системой поднимать и загонять в ствол. Расчет человек по 10 примерно.

Теоретическая подготовка при таком коротком периоде была сжатой. И естественно приучали к армейской жизни. После окончания большинству присвоили звания лейтенант, редко кому присвоили младших лейтенантов. Должность наша основная – командир взвода. Училище это котировалось среди военных; в нем в другом дивизионе учился сын Воронова, Главного маршала артиллерии.

Среди преподавателей были фронтовики?

Как потом мы стали вспоминать, нет, не было. Но со стажем службы в училище были. Командир взвода был лейтенант Двинский, командир батареи Соколов.

Помню начальника училища генерал-майора Полянского. Заместитель по строевой – полковник Кавтарадзе.

Как Вы в это время восприняли поражения?

В то время до училища обстановка эта отдаленна была. Готовили: война, война, а сколько она продлится? Конечно, не рассчитывали, что она так затянется. Война идет, надо принять участие в ней, сколько можно.

С людьми местными приходилось общаться во время учебы?

Армейская дисциплина, казармы, куда в увольнение больно пойдешь? В военное время даже. Далеко никуда не уйдешь, Сухой Лог городок маленький.

Как можете описать свой курсантский быт?

Обмундирование обычное солдатское, питание курсантское тыловое, 600 г. хлеба, приварок. Дожидались, когда дежурство по кухне будет – может, прибавка какая будет в питании. Не хватало, конечно. На сельхозработы, лесозаготовки нас не посылали, не до этого было. Свободного времени перед сном час, полтора выделялось, а остальное все расписано.

Как Вам кажется, на что больше всего упор делался в обучении?

Естественно знать хорошо устройство орудия, патриотическое воспитание – наша обязанность честно служить, учиться, а потом уже и на фронте. Нам объясняли, вы – будущие офицеры. Кстати, в то время слово «офицер» только еще начинало произноситься; все раньше было «командир». А вот уже стали упоминать слово «офицер».

Тактика: предположим, выходили на территорию, где должно быть вроде системы оповещения, наблюдения. Где-то вдали огневые позиции противника; надо было разобраться что, чего и как действовать. В какой-то мере это отрабатывались действия на наблюдательном пункте – засекать огневые точки противника. Рассчитывать данные нам пока не приходилось. К выпуску имели пока смутное представление, пока конкретно не столкнешься с обстановкой.

Вы могли работать за любого члена расчета 203-мм гаубицы?

У командира орудия расчет, их обязанности строго определены. Каждый знает, кто заряжает, кто подводит, наводчик наводкой занимается.

Водители тягачей-тракторов вместе с Вами учились?

Это трактористы призванные, как и на фронте было. Солдаты.

В ноябре 1942 года нас выпустили из училища, 8 человек набрали в распоряжение Волховского фронта. Приехали мы в 5-й запасной артиллерийский полк, пробыли там недолго, неделю с небольшим. И потом, что удивительно, всех восьмерых направили в 8-й отдельный гвардейский артиллерийский полк РВГК. Гвардейское звание полку было присвоено за бои под Тихвином.

Какая была организация полка и вооружение?

152-мм пушка-гаубица, весь полк из них состоял. В батарее 2 пушки, огневой взвод. Были, как обычно, 3 дивизиона, в каждом дивизионе 3 батареи, всего в полку 18 пушек. Вначале, месяц с небольшим, я был командиром взвода управления: разведка и связь. Полк стоял под Киришами. Сложно сказать, какая это армия была, так как четко мы не приписывались к какой-то армии. Полк был резерва Главного Командования. Потом поменялись с командиром взвода управления; он тоже был из училища нашего. Я перешел на огневой взвод. Первоначально в батарее было 5 офицеров: командир батареи, замполит, старший по батарее, и 2 командира взвода, огневого и управления. Потом замполитов направили на переподготовку, на строевые должности, а старших на батарее распределили между другими батареями. У меня во взводе было порядка 35–40 человек, 2 орудия, тракторов С-65 «Сталинец», гусеничных, 4 штуки.

Помните ли Вы свой первый бой?

Бой как у пехотинцев, мне не приходилось. Под обстрел я попал, когда был во взводе управления на наблюдательном пункте под Киришами. Сказать, что по мне именно стреляли нельзя естественно. Попал под обстрел такой, что не вызвал большой эмоции. Сзади нас был взвод вроде нашего, из другой батареи. Они, видимо, были засечены, и у немцев было, видимо, передвижное орудие, которое периодически обстреливало. У них была 210-мм пушка. Но что характерно: снаряд из нее летит не с таким визгом как из обычного орудия, а с шипяще-щелестящим, ш-щ-ш-щ. Сзади меня, метрах в 50, этот снаряд разорвался, он был фугасного действия, глуховатый. Такая первая встреча получилась.

Какие основные задачи Вы выполняли, будучи командиром взвода управления?

Разведка и обеспечение связи. Связь была линейная, рация была, но в качестве запасной.

Рацией не любили пользоваться?

Не то что не любили, а основная – проводная связь. О качестве связи трудно сказать. Когда нет боевых действий, связь работает. Обстрел начался, все, ее порвало, иди, ищи. А где ее найти? Расстояния большие бывали, посылаешь солдат. Рации простые были, я уже не помню какие, РБ.

В январе 43 года я участвовал в прорыве блокады Ленинграда, был уже на огневых позициях командиром огневого взвода. Задача нашего полка, входили в группу «Д», артиллерия дальнего действия, противобатарейная борьба. Были определены цели – огневые позиции немцев. Мы должны были отвлекать их в какой-то мере от района прорыва, чтобы они не вели огонь по наступающим войскам. В основном, мы эту задачу выполнили. Правда, и мы постреляли по батарее, которая была персонально закреплена, и по нам тоже постреляли. Но благополучно. Огневые находились немного подальше от передовой; прорыв был несколько в другом месте, который я наблюдал.

У немцев на правой стороне Волхова был плацдарм, и было несколько попыток его ликвидировать, но не получалось. А наш прорыв проходил несколько в другом направлении. Как-то так получилось – немцам мы вроде как насолили; они по нам выпустили за период прорыва блокады до 150 снарядов тяжелых. У них была 150-мм пушка. Благополучно, никто не пострадал и орудие тоже.

Как осуществлялась контрбатарейная борьба в полку? Кто определял цели?

Цели определяли – там работала полковая разведка и дивизионная. Они цели засекали; у них же взвод специальный артиллерийской разведки. Там они все виды данных, которые поступали, сосредотачивали у себя, засекали огневые позиции, нам давали только координаты. Мы просто по данным стреляли и все.

Как Вас встретили в батарее и во взводе?

Вроде бы так нормально [смеется. – А. Б.]. Хоть и новый, незнакомый… Офицеры в большинстве повоевали под Тихвином. Командир батареи капитан Шатура. Знаете, на фронте такая обстановка, там сразу видно человека, чего он стоит. Если где-то кто-то чего-то смухлевал или не так относится – быстро он обнаруживается. Солдаты быстро могут его научить. Терпят, терпят, а нет, так и поучат. Но такого во взводе у меня не было.

Кто продолжал Ваше обучение артиллерийскому делу?

Наша задача была обеспечить точную стрельбу по заданным целям. 152-мм пушка-гаубица как система в этом отношении была несколько сложновата: были снаряды пушечные и были снаряды гаубичные, то есть можно было стрелять траекторией навесной и траекторией прямой и 13 видов метательных зарядов. Поэтому надо было четко ориентироваться в зарядах и определять – заряд такой-то, сколько мешочков пороха выбросить, сколько оставить. Солдаты были уже обстрелянные, в основном уже пожилые, лет по 35–45. Я был, наверное, одним из самых младших.

Одновременно у орудия находилось 7–8 человек. Снаряды надо распаковывать, подносить. Поднес, передал, снарядный должен его взять и в ствол его… Тот, кто нес его был один, потому что каждый четко за определенный участок отвечал. Дальше снаряд надо было толкнуть так, чтобы он врезался в нарезы. Там снова должны быть человека два, примерно. Надо было кому-то гильзы от снарядов убирать. Обычно на подноске снарядов одному не справиться – дополнительно еще. Складывается еще обстановка, что надо что-то подать, что-то подвинуть. Наводчик наводит, работы всем хватало. Но основные вот эти – снарядный и заряжающий.

Наносили Вы камуфляж зимой белой краской?

Я бы не сказал, что орудия были слишком выдающиеся, но немного было.

Не сплошь красили?

Да, затемнено.

Как готовилась огневая позиция?

Обычно нам определял район топовзвод дивизиона, места расположения орудий. Координаты дает, где установить. Устанавливается одно первое орудие, второе равняется по первому, потом дают репер – точку, по которой потом следует корректировать наводку. Определяют, если репер видно, цель видно, тогда наводчик уже по реперу наводит, а если где-то в лесу, ничего не видно – обычно по буссоли. На открытом месте реперов могло быть несколько, а в лесах трудно. Там местность лесистая, поэтому – почти что не видать. Редко где чего увидишь.

Как далеко были друг от друга огневые позиции?

По-разному. В нашем дивизионе соседняя 7 батарея была метров 150–200, а третья еще может быть, метров 200–300. В зависимости от того, как позволяла местность. Например, в картинах это самое вижу; там может местность другая в степях. В одну линию выстраиваются…

Такого у Вас никогда не было?

Нет, невозможно. Расстояние между 2 орудиями во взводе обычно небольшое, чтобы была видимость. Потому что координаты даются первому орудию, расчет второго орудия должен его видеть, настраивается по тем же данным, по которым настраивается первое орудие.

Что собой представляла огневая позиция?

Обычно это где-то не на открытой местности, ближе к полянкам, редколесью. Оборудовалась: орудия несколько прикапывались, после огораживались забором из деревьев близлежащих. Высота забора небольшая, метр – полтора, от орудия близко, чтобы только не мешал развороту ствола. Забор делали от осколков, ближних разрывов – чтобы не задевало. Личный состав рыл блиндажи сразу. Ровики роют наускоре, там да, а уж остановились, там надо капитально. Сам окоп для орудия глубины небольшой, порядка метра.

Кроме забора применяли еще какую-то маскировку?

Само собой, зелень на орудия, на все видимое, чтобы с воздуха не обнаружили.

Было у Вас несколько основных позиций или всегда одна?

Одна позиция, потому что сменить одну позицию на другую с тракторной тягой очень сложно. Это надо снова демонтировать, передвигать, снова все устанавливать. Демонтировать – сошники из земли вытаскивать, сводить.

Ложные позиции были в дивизионе или в батарее?

Сами мы не строили, но по готовым, по тем, которые ранее существовали – такие были. Их инженерные части строили или раньше на этом месте другие орудия были, сменились и ушли. Если требовалось, их готовили заранее, в наши обязанности это не входило. Там могли стоять макеты орудий.

Может вспомнить ваши самые удачные огневые позиции и самые неудачные? Насколько я понял, вы как командиры взводов в выборе позиции не участвовали? Так?

Так.

Следовательно, Вы полностью зависели от командования?

Для определения места дислокации ранее проводилась рекогносцировка выбора, но в ней участвовали обычно командиры батарей. Командиры батарей определяли – в этом районе. Топовзвод потом привязку делал, определял место нахождения, координаты.

Про удачные и неудачные трудно сказать. Неудачно у нас получилось в Выборге, это уже в августе 44 года. Получилось так, что огневые позиции были впереди наблюдательных на полуострове. Наблюдательный пункт находился сзади; в крепости был штаб полка, а рядом церквушка с колокольней – там наблюдатель батареи. Стали вести методичный огонь по финским позициям бризантными снарядами, с перерывом. Нас хорошо засекли, потому что долго с одного места стреляли. И потом получилось, что нас накрыли первым снарядом. Я попал под самый первый снаряд, тогда меня ранило. Остальные позиции, я считаю, у нас все удачные были: под Киришами, Карбуселью, в районе Доброе, там я единственный раз корректировал огонь по немецким позициям. Там было у них типа наблюдательного пункта и скрытого блиндажа, где они [немцы. – А. Б.] находились. Самому больше корректировать огонь не приходилось. До конца я был командиром огневого взвода.

Как хранили боеприпасы в батарее и дивизионе?

Их с прицепов сгружают и вроде забора огораживают, чтобы не попали осколки. Закрывать их сильно – не закрывали, потому что это невозможно.

Они на поддонах на грунте лежали?

Конечно на поддонах.

Кто в расчетах занимался очисткой их от смазки?

Помощник заряжающего этим занимался. Сказать, что они больно сильно смазаны были, нет. Не так как сейчас консервируют, там мажут очень густо. А тут легонечко, почти что не требовалось.

Получается, что перед самой стрельбой он успевал это делать?

Если где-то требуется, он немного снимал.

Как и когда применяли картечь и шрапнель?

У нас не было картечи и шрапнели, а были так называемые бризантные снаряды, которые взрывались в воздухе. Для этого надо было менять взрыватель. Определялось, что снаряд бризантный, на какую выдержку ставить. Редко их применяли. Особенно ими стреляли в Выборге.

Существовало у Вас понятие боекомплект, норма расхода?

Существовало – 12 снарядов в комплекте. Это тоже в зависимости от обстановки, обычно больше было. Старались иметь его, а при наступлении не ограничивалось. Сколько можно было доставить – доставляли. Уже с 43 года, прорыва блокады, такой порядок существовал. Все не все, но если требовалось, то могли расстрелять.

Получается, что Неприкосновенный Запас, который ни при каких условиях нельзя было тратить, его не было?

До этого не доходило.

По каким целям вы наиболее часто стреляли?

В основном наша цель была – контрбатарейная стрельба. Артиллерийские позиции немцев.

Расскажите о правилах, искусстве такой стрельбы.

Все искусство зависит [усмехается. – А. Б.], непосредственно от расчета тут вроде, как и не зависит. Искусство в точном нахождении цели, а мы в этом были ограничены. Этим занимался взвод разведки. Были полковые разведчики, у которых кроме визуального, было звуковое наблюдение, если возможно, фотография. А у нас для этого не было возможностей. У нас единственное – визуальное наблюдение.

Вы могли бы вспомнить, гаубичные немецкие позиции пользовались у вас приоритетом?

Трудно сказать. Предельная дальность у нас была конечно большая, 17 километров. А стрельба велась иногда на 5–7, 8-12 км. Коррективы нам дали, мы по ним ведем огонь, а сами их менять не могли. В основном дивизион определял сверху.

Могли бы Вы рассказать, как корректировали огонь?

Вроде по науке старался [смеется. – А. Б.], но не всегда ведь получается. Цель, которую мне определили по карте, не совпала с действительностью. Обнаружил визуально. Выстрел, снаряд пролетел, взрыва нет. Это был ДЗОТ. Мне пришлось вносить коррективы: дальность, расстояние. Снова повторяю, есть взрыв – далековато. Беру в вилку. Вилка поближе к нашим позициям – дальше отвожу. Вот определил вилку и последние, как это обычно бывает у артиллеристов, три снаряда – беглый огонь. Тогда поразил.

Какие сильные и слабые стороны ваших орудий можете отметить?

Нашим 152-мм орудиям аналогичны были, я считаю, 122-мм – самые удачные. По качеству стрельбы эти обе пушки превосходили немецкие. По точности.

Как Вы оцените метеобаллистический сумматор?

У нас его не было, у нас были таблицы стрельбы в книгах. Там все возможные варианты стрельбы учтены.

Дульный тормоз Вашего орудия был преимуществом или недостатком?

Видимо преимуществом, как это недостатком?! Он берет на себя силу отдачи.

Я читал, что недостатком были газы, истекающие из него после выстрела и демаскировавшие позицию.

В какой-то мере это верно, но пыли не было в лесах. Был случай не при мне: приехал какой-то фотограф и решил сфотографировать. Расположился для этого недалеко от дульного тормоза, и его сшибло.

То есть Вы даже землю под стволом не поливали, чтобы пыль не поднималась?

Нет.

При ликвидации блокады в январе 44-го, приходилось встречаться с некоторыми особенностями. Мне что запомнилось? Наши огневые позиции были расположены у лесной дороги. С одной ее стороны отделение тяги, с другой – мы. Меня предупредили, что может заехать Ворошилов [смеется. – А. Б.]; что скажешь – ничего не скажешь, даже не надеялся. Я ходил в отделение тяги, к тракторам. Иду, смотрю – едет броневик, в середине «эмка», сзади броневик. Я мог только догадываться, что кто-то из крупного начальства едет. Потом нашему полку за бои под Любанью было присвоено звание Любанского. Затем участвовали в освобождении Новгорода.

Под Новгородом с левой стороны нам была указана цель – станция Медведь и около нее деревня, где находилась крупная немецкая батарея. Эту батарею мы уничтожили. Когда ее освободили, то тут уж видно было, что к чему. Дальше двигались к Оредежи. Получилось, что батарея шла вместе с пехотой впереди, в авангарде. Танков там по снегу я не видел. Они где-то в другом месте проходили. Вели огонь с временных огневых позиций по отступающим немецким войскам. Когда Оредеж освободили, Волховский фронт как таковой перестал существовать, и нас перебросили под Нарву на Ленинградский фронт.

Весь 43 год Вам не очень сильно запомнился?

Было несколько попыток, я бы не сказал прорыва блокады, отвлекающих ударов под Тосно, Любанью.

Тут трудно сказать. Артналет был подготовлен очень сильный, мы не одни были, нас было много. Долго мы не задержались, стали продвигаться дальше, ближе к Новгороду. Новгород тоже относительно быстро был освобожден. Через Новгород наш полк не пропустили, был сильно завален и непроходим для нас, тракторов и пушек.

Чем особенным запомнился прорыв линии Маннергейма?

Запомнился тем, что у финнов было обнаружено на передней позиции орудие на прямой наводке. Нам была поставлена задача – это орудие уничтожить. С этой задачей справились, орудие было уничтожено. А остальные цели были другие пушки, массированный, сильный огонь. Она была быстро прорвана, линия Маннергейма. За 10 дней прошли от прорыва до Выборга.

Перед прорывом ее я с первым орудием ездил на правый фланг к Ладожскому озеру, выявить финские огневые позиции. Тогда трудно было понять, финские они или немецкие. По старым координатам, которые у нас были, мы отстрелялись удачно и благополучно вернулись. Потом в ходе боев были даны кратковременные цели. Борьба была – ближний бой.

На прямую наводку ваши орудия там ставились?

Наши орудия тяжеловаты для этого. В основном ставились орудия более подвижные.

По отдельным ДОТам финским стреляли?

Мы – нет. Полк, может быть, я не знаю. А по укреплениям стреляли 203-мм тяжелые гаубицы.

Вы ваши бетонобойные снаряды не применяли там?

Они не сильно пробивали, больше осколочного действия. Мы на открытых, кроме нашей стрельбы, не проводили.

Когда Вы участвовали в артподготовке наступления, тогда был огневой вал?

Трудно сказать. Нам коррективы дают на уровне дивизиона, а мы непосредственно исполняем. Во взятии Нарвы мы не совсем участвовали. Когда туда прибыли, то это была территория Эстонии. И первое, что отложилось: нам отвели место, орудия поставили, давай огораживать. Лес рубить, землянки готовить. Впереди был хуторок метрах на 300. Приходит женщина: «Вы зачем мой лес рубите»? Нам так это удивительно показалось! Как это мой лес?! Да в такой-то обстановке. Что тут скажешь?

По нам немцы открыли огонь, и она быстро ушла. Атам лесочек определен, колючей проволокой разграничен – мой.

Возвращался я с фронта почти без сознания после тяжелого ранения. Я потерял сознание, потом меня затащили в блиндаж, после до Ленинграда ехал в подвесных носилках в вагоне. Это были множественные осколочные ранения. В Ленинграде я пролежал полтора месяца, потом перевезли в Свердловск – там три с половиной месяца был. Потом демобилизован был с переосвидетельствованием через шесть месяцев – инвалидность третьей группы. Приехал на Родину, образовался новый Буйский район, кадров нет. Меня по линии райкома – в аппарат инструктором. Шесть месяцев прошло, стал проситься, давайте в армию.

На комиссию повторную не пошел. Поездил в армию, но получилось так, что когда меня в райком брали, то по линии секретаря райкома было подсказано военкому: у меня забрали удостоверение личности, взамен его выдали военный билет. Когда я стал проситься, чтобы меня обратно отправили, то военный билет у меня тоже отобрали. Я поехал с одними бумагами без документов. Доехал до областного военкомата, подал рапорт чего и как – в УралВО. Приехал туда – снова 2 рапорта: почему не в форме и почему без документов. Но случилось так, что это было 3 сентября 1945 года, окончание войны с Японией, мой день рождения. И меня обратно [отправили. – А. Б.] как неправильно призванного из запаса.

Что еще запомнилось? Перед прорывом линии Маннергейма мы стояли на Черной Речке, готовились к ее прорыву. К майским праздникам на полк пришли три пригласительных билета в Ленинградский драмтеатр на постановку «Женитьба Бальзаминова». В это число я попал. Подъезжаем к Ленинграду в 12 часу, смотрим – над городом салюты. Приехали, пошли в театр. Нам уж не до содержания постановки, нам интересно, какой народ присутствует. Большинство женщины гражданские, есть военные. Побывал в Ленинграде, потом сразу обратно. Нам на 2 суток разрешили поехать, потом сразу обратно.

Большие были потери от авиации немцев?

Относительно небольшие. Мы со своей стороны старались маскировку тщательную проводить.

Так от чего потери были больше – от бомбежек или от артобстрелов?

Больше надоедали артобстрелы. Авиации большой не видно было. Чем авиация немцев отличалась – это «мессера», охотившиеся первоначально даже за отдельным человеком, по группе людей на открытой местности. Мы один раз попали под бомбежку, несколько неожиданную, при переезде с одного участка на другой. Сами были несколько виноваты. Ночью ехали в теплушках по железной дороге и печки затопили, искорки появились. Самолет засек, вначале пролетел. Посмотрели: «Наш, наш»! Он вернулся и давай нас бомбить. У него неудачно получилось – ночь была лунная и бомбы попали по тени. Но немножко-то он посшибал.

Довелось ли Вам воевать в городах? Какие-то особенности боев можете отметить?

Непосредственно – в Выборге. Нам огневые позиции тут определили, но особенность, наверное, была в том, что мирного населения на освобожденных территориях не было, все уходили. И какой-то, видимо, наблюдатель в Выборге сохранился. Когда мы ехали на рекогносцировку определять, то впереди нас по шоссе взорвалась мина. Точно. Под конец, когда уже отстрелялись, перед самым моим ранением, стояли дома рядом. Снаряды ложились на свободную территорию, где были наши орудия – где-то тоже корректировщик был.

Доводилось Вам стрелять по танкам немецким?

Нет.

Как можете охарактеризовать ваши тракторы?

Тракторы по тем временам нас выручали, другой тяги для нашей техники не было. Позднее стали поступать американские «студебеккеры» и прочие, они для более легких орудий. У нас только тракторы были. Большие марши на тракторах мы, пожалуй, не делали, но с одной позиции на другую километров на 30–40 перебирались.

Что Вы можете сказать о немцах как об артиллеристах и их пушках?

Неважное. А вот почему? Сколько нам приходилось быть под обстрелом, у них получается стрельба по площади, а не по конкретным целям, рассеяно. Редко, очень редко были среди них артиллеристы, которые могли стрелять, засекать. По нашему взводу попали только один раз в место, где стояло первое орудие. Когда я ездил на правый фланг к Ладожскому озеру, попал снаряд в капонир, и в соседней батарее попали точно по орудию. Но что удивительно – один выстрел есть, и больше не стреляли. Нет, у них артиллерия не важная. А чего? У них единственное не совсем приятное орудие – шестиствольный миномет. Под него попадать очень не нравилось. Они по нашим позициям не стреляли, они, в основном по ближним целям.

Как правило, ваши позиции от передовой на каком расстоянии были?

Были километров за 5, за 7, за 8. У немцев как у артиллеристов не учились.

Их службу артиллерийских наблюдателей Вы тоже не перенимали?

Нет, не знаю, как сказать. Вот «рамы» их не нравились, они могли засечь, точно определить местонахождение, если они обнаруживали.

Может, дело в целях, которые перед ними ставили, а не в качестве подготовки? Они по площадям стреляли, а не по конкретным целям?

Кто их знает? Как ни странно, у них существовало такое поощрение – за количество выпущенных снарядов награждали солдат. У нас-то такого не было.

А у Вас за что поощряли, награждали?

Вообще [смеется. – А. Б.] за боевые заслуги, за участие. Как определить – этот солдат хороший, а этот плохой. У нас по положению награждались за уничтоженные орудия, батареи, за подавленные батареи – что доказать сложно, трудно. За уничтоженную финскую пушку на прямой наводке на линии Маннергейма я был награжден орденом Отечественной войны 2-й степени. А раньше за уничтоженную батарею под Новгородом был награжден командир батареи орденом Отечественной войны 1-й степени.

В вашем полку награжденных было немного?

Да, немного, потому что награды давались за конкретный результат. Тут хоть какой героизм ни прояви, какое умение ни применяй – результатов нет, все.

Солдаты, соответственно, были еще меньше офицеров награждены?

Я не знаю, может под конец войны, был период, когда их награждали. А в период войны в моем взводе были награждены: командир первого орудия, командир отделения тяги, а остальные все были награждены медалью «За оборону Ленинграда». А больше, за какие-то персональные заслуги – нет.

С какими чувствами Вы ехали на фронт?

Воевать насколько сможешь, насколько сумеешь.

Как влияли на настроение людей в батарее победы и поражения? 43 год на Волховском фронте не больно удачный был.

Да, неудачный. Народ, видите, разный. Полк был сформирован из уроженцев Ивановской области, но в процессе боев он пополнялся различными людьми. У меня во взводе были грузин, еврей, цыган, татарин, украинцев побольше было, остальные русские. Но никакой разницы между ними, естественно, не было, все равны. Ни о каких конфликтах на национальной почве не может быть и речи.

Когда стали освобождать западные районы, то в соседних батареях были солдаты, у которых семьи под оккупацией. Тогда было принято по радио объявлять: солдат такой-то ищет своих родственников, живущих там-то и там-то, просит отозваться. Однажды я получаю письмо довольно интересное: «Синеглазому». Никаких… глазовых больше в полку не было – принесли мне [смеется. – А. Б.]. Пишет одна грузинка из Средней Азии, что она такая-то, слышала по радио номер вашей полевой почты, вы разыскиваете, я хотела бы дружить с синеглазым. Я, конечно, не стал писать, отдал солдатам. Что получилось у них, не знаю. Однажды мы писали, когда тоже стояли в обороне. Редко это было, кинокартину смотрели в шапито, тогда такие были залы. Не помню сейчас, то ли «Небесный тихоход», то ли еще что-то, в общем, там играли Жаров и Целиковская. Приходит парторг: «Давай напишем письмо Целиковской». «Давай напишем» [смеется. – А. Б.]. Он написал, мы оба с ним подписались, что вот мы такие-сякие, гвардейцы, громим врага, посмотрели картину, очень воодушевлены, и в дальнейшем будем беспощадно уничтожать фашистов. Ответила не она, а Жаров: Людмила сейчас находится в командировке, Вам пишет Жаров.

А госпиталь есть госпиталь, лечение я закончил в Свердловске. В ленинградском госпитале я был неходячий. Лежал на боку сколько-то, не вставал. Перед тем как немножко оклемался, стал до туалета на костылях ходить, тогда перевели в Свердловск. Ранена в основном правый бок, нога, 5 главных осколков. Местность в Выборге каменистая – были каменистые осколки по телу. Гипс накладывали, его снял уже в Свердловске. Там без гипса месяца два был, лежал в здании, в котором еще после этого был в Свердловске. Там размещалась какая-то часть штаба Уральского округа. С товарищем шли, я говорю: «Ты меня сфотографируй. Здание я хорошо вижу, я в нем в госпитале лежал». Он только нацелился фотографировать, ему раз, закрывают [объектив – А. Б.]. Из здания выходит подполковник: «Кто такие? Пошли». Доказали, кто мы такие.

Свердловск мне еще запомнился тем, что когда в майские дни 61 года Пауэрса сбили, я видел разрыв одной ракеты. А второй-то я не видел. Я в партшколе учился, утром пришел, а там каких только разговоров не существовало. Потом Хрущев обнародовал, что такое событие было.

Какие чувства Вы испытывали в боевой обстановке – страх, возбуждение?

Как сказать? Вот страх. Под Добрым мы с командиром соседнего взвода периодически дежурили в блиндажах вместе с пехотой, наблюдательный пункт там был. Туда идешь, туды-сюды, что, будет обстрел, не будет. Обратно идешь – вроде пронесло. Там же я попал в неприятную историю. В пехотном блиндаже через амбразуру мне захотелось посмотреть передний край немцев в стереотрубу. Амбразура была малюсенькая, мало увидишь. Я вышел, рядом смотрю, пень стоит. Думаю, дайка в этот пень я стереотрубу ввинчу. Ввинтил, стал наблюдать, в-ж-жик! Снайпер. Все, больше не показывался.

На своих позициях страха не испытывали?

Как не испытывал? Мы стреляем, по нам стреляют, 150 снарядов по нашим позициям выпустили. Выстрел, слышно свистит, снаряд летит – съеживаешься, уж невольно съеживаешься. Когда нас не обстреливали, то ощущение нормальное. В итоге более 600 дней и ночей провел с орудиями в боевых порядках, зимой, летом, осенью, весной.

Какая минута или день на войне для Вас были самыми трудными или опасными?

Кто его знает? Это трудно, это не трудно. Как его выделишь?

Что Вас больше всего поразило на войне?

Спаянность солдат, офицеров. Там сразу видно, кто какой есть. Если есть какие-то трудности, все участвуют в их преодолении, никто не отлынивает.

Вы участвовали в чистке орудий после стрельб вместе с солдатами?

Нет, за этим следили командиры орудий. Этим занимались снарядные, зарядные и наводчики тоже, подносчики участвовали. Такое орудие прочистить – надо физическую силу. Трудно было при строительстве блиндажей – надо было порядком земли перелопатить, оградить орудия, на блиндажи накат. Лес шел на три наката обычно.

Как можете определить Ваше отношение к врагу?

Враг есть враг. Через нас практически не проходили пленные, но один раз привели ко мне немца при наступлении. То ли он обязан был там находиться и вести стрельбу, то ли он решил остаться и сдаться в плен. Он был лет под 40–45, мы по-немецки не ахти как, он единственно твердит: «Arbeit, arbeit». Вид его показался нам неприятным, отправили в штаб полка. А уж куда там его дальше?

Кто из противников Вам был более неприятен – немцы или финны?

Немцы, наверное, больше, а финны… Когда мы Выборг взяли, дошли до Сайменского[?] канала, дальше наша армия не пошла, остановилась. Финны с передовой кричали: «Рус, не стреляй! Наши в Москву полетели»! Я видел самолет, летевший с финской стороны и финские истребители, которые его сопровождали. При перелете линии фронта их наши истребители встречали. Видимо, делегация летела договариваться о перемирии.

Что Вы думаете о наших солдатах, попавших в плен?

В тот период отношение было такое, это сейчас мы оцениваем более здраво. Тогда сдался в плен – предал, а в какой обстановке, это сложно было определить. Большинство попадали независимо от их желания, состояния. Окружили, обезоружили – куда деваться? Некоторые еще питали какую-то надежду, что они могут потом вернуться в армию.

К власовцам у Вас какое отношение?

Непосредственно к Власову как можно относиться? Оказался трусом, в конечном итоге предателем. Какой он может быть патриот, он просто испугался. Остальные власовцы из числа пленных. Кто-то надеялся, что он сумеет через армию вернуться, а которые искренне желали поражения России, таких, я считаю, там немного было. У нас их не было. Отношение тогда было единственное – сдался в плен – враг.

Что может сказать об отношениях с местным населением?

Редко ведь мы с населением встречались, мы в лесах да болотах. Где-то по пути они попадались, а что сказать. Наше население, советское. В Ленинградском драмтеатре когда были как сказать? Восторженно-жалостливое, что ли? Такое они пережили в блокаду Ленинграда, там остались. После Новгорода продвигались к Оредежи, километров 30 не было целых деревень и гражданского населения, мне запомнилось. И в одной деревне попались местные жители. Тетка одна выходит, паренек. Впечатление такое, что он только вышел из леса, был там вместе с партизанами. Конечно, смотрела на нас восторженно, что мы их освободили. Сказала: «Ой, какой молоденький лейтенантик»! Остальные-то солдаты были пожилые. А больше с мирным населением не приходилось общаться; огневые позиции рядом с деревнями не разместишь.

Чем для Вас были пушки?

Бережное отношение.

Как можете описать отношение к Вам артиллеристов других калибров и пехоты?

Мы с другими системами практически не контактировали. А пехотинцы? Каждый на своем посту, артиллерия в том числе. Когда стояли под Карбуселью, солдаты общались между собой, ко мне однажды привели однофамильца, тоже из Кировской области. Они привели, потому что знали, у меня отец был на фронте. Да, однофамилец, из Советского района. Близкого родства не обнаружилось.

Какие времена года для Вас были тяжелее?

Наверное осень – сыро, слякоть. Для передвижения, оборудования, устройства огневых позиций сложнее. Физически посложнее.

Как в полку относились к женщинам?

В середине 43 года около 30 женщин поступили в полк на должности телеграфистов. К нам в батарею одна девушка телефонистом, в соседней батарее две девушки, в штабе дивизиона одна, в 9-й батарее тоже. Относились солдаты внимательно, для них вроде как дочь, потому что они старше были. Никто не обижал, никаких поползновений не обнаруживал. Девушка, которая у нас была. Командир батареи есть командир, он был парень взрослый, приличный. У них, вроде, взаимное доверие обнаружилось. Я уже в госпитале был, мне сообщили, что она уехала в декрет.

За что Вы в той войне воевали?

За страну. У нас не было, что за Россию. Но лозунг тогда был среди солдат: «За Родину, за Сталина». Это не пустой звук, под Сталиным имелось в виду не столько его личность, а руководитель государства, правительства, высшая власть, которая организует борьбу.

Ваше отношение к Советской власти за время пребывания на фронте никак не изменилось?

Нет. То, что вернулись, трудности большие были, но все понимали, чем они вызваны: война, разруха, большие издержки. Дружно жили.

Как у вас в дивизионе относились к политработникам?

Нормально. Замполит с батареи ушел, остался вроде неосвобожденный, старшина. В члены партии я вступил в августе 43, кандидатом в апреле 43 – укороченный срок, никто меня силком не толкал. Просто было – коммунисты, комсомольцы впереди.

Почему мы победили в той войне?

Слитность народа, налаженное руководство страной в лице Государственного Комитета Обороны, ЦК партии и Совнаркома. Дрязг не было, они, конечно, жестко пресекались, но их не было.

Мучили Вас после войны фронтовые воспоминания, сны?

Сказать, что мучили, не мучили. Так, вспоминаешь – вспоминается.

Спустя 60 лет как можете определить отношение к той войне?

Справедливая война. Трудно представить себе, что бы случилось, если бы фашизм победил. Другого выбора не было. Народ всякий и сейчас есть: стремятся как-то охаять, где-то подковырнуть – я считаю, это непорядочно.

Расшифровка записи: Александр Бровцин

Подготовка к публикации: Александр Бровцин

Березовский Ефим Матвеевич

Я родился в 1913 году в Одесской области, село Соврань. Я из очень бедной семьи: мать умерла, когда мне было 5 лет, а отец стал инвалидом, – у него было что-то с позвоночником. Я ни одного дня в школу не ходил, а с 9 лет начал работать. А потом было такое тяжелое положение, что мы еще с одним парнем пустились беспризорничать и доехали до Донбасса, до города Константиновка. Там нас устроили на завод, и с 12 лет я работал уже на заводе: это был Константиновский бутылочный завод. Там меня начали обучать грамоте по программе «Ликбез». А потом таким подросткам как я запретили работать на заводе, – там ведь температура 70 градусов! Потом я окончил фабрично-заводское училище (ФЗУ), и до армии работал на заводе шлифовщиком. Оттуда я ушел в армию, и с 1935 по 1937 годы служил в 80-м артиллерийском полку в Донбассе. Это была престижная дивизия, – Пролетарская Донбасса. Я окончил полковую школу и имел звание младший командир, по-нынешнему – старший сержант.

Предвоенная подготовка у Вас была хорошей?

Конечно. Готовили нас хорошо, и полковую школу я окончил с отличием.

Какие взаимоотношения были в армии в тот период, до войны?

Хорошие. Никакой дедовщины не было. Тогда были политруки, – и они людей воспитывали. Это был как раз тот период, когда командный состав репрессировали без оглядки. В нашей дивизии, хотя она и престижная, сняли командира дивизии. Через полгода сняли следующего, – и тоже как «врага народа». Я же был секретарем комсомольской организации, и как секретарь тоже выступал: «У нас враги народа!» Откуда я мог что знать, – мы же рядовые люди. Весь кадровый командный состав, который еще в Гражданской войне участвовал, был фактически уничтожен. Это большая вина Сталина, и это отразилось на начале войны… Победу завоевали те, кто стал командным составом уже в процессе войны.

На батальонном, полковом уровне репрессии были?

Нет, командиров батальонов не репрессировали. Только уже начиная с полка, дивизии. Во всяком случае, так было там, где я служил.

Какие взаимоотношения были у офицеров с солдатами в то время?

Хорошие.

Было, как рассказывают, равноправие: чтобы солдат мог в офицерский клуб пойти?

Нет, дисциплина была хорошая. Не было ни одного случая, чтобы какой-то боец стрелял в своих. И отношения были хорошие. Я, например, был в полковой школе секретарем комсомольской организации батареи. Мы помогали восстанавливать театр – это был Артемовск под Донбассом. В выходные дни командир с женой и я ходили в театр. Такие у нас были товарищеские отношения, – но и дисциплина была хорошей.

После армии я окончил курсы электромехаников и работал сначала монтером, потом механиком, а потом старшим электромехаником. В 1941 году я работал на железнодорожном транспорте: на Донецкой дороге в Донбассе. Одновременно я заочно учился в железнодорожном техникуме имени Андреева, – это здесь, в Москве. 21 июня я был в Москве, сдавал экзамен за последний курс, и вдруг объявляют – война. Так что начало войны меня застало в Москве. После сдачи экзаменов я немедленно вернулся на свое место работы и хотя как специалист был освобожден от мобилизации, подал заявление добровольно идти на фронт. Мне сказали: «Не имеем права, у вас есть бронь». Я обратился в Горком партии, и там сказали: «Пожалуйста, иди». В августе 1941 года я ушел на фронт.

Когда Вы уходили на фронт, семья была?

Нет, я еще не был женат. Были девчата… Я жил с одной женщиной, но не был расписан.

Вы были уже взрослым человеком, когда началась война. Как Вы восприняли начало войны?

Настроение было такое, что надо победить. Были отдельные бойцы, которые хотели перейти к немцам, два человека в дивизии. Их потом расстреляли, перед боем. Но большинство людей были преданы Родине. И не только в начале войны, но и в процессе войны мы были все дружные. У нас было много людей разных национальностей, – и никто не считался, какой ты национальности: лишь бы хорошо воевал.

Я попал в 240-ю дивизию 3-й армии Брянского фронта и начал воевать в Подмосковье. В обороне Москвы я участия не принимал, – но участвовал в наступлении от Москвы. Тогда я был командиром отделения разведки в 692-м артиллерийском полку. В дивизионе было две батареи 76-мм пушек, и одна гаубичная 122-мм: для пушечной батареи была конная тяга, а гаубицы на «ЗиСах». Моя батарея была придана стрелковой пехотной дивизии. Здесь я и получил первую награду – медаль «За Отвагу».

За что Вам ее дали?

Я был в разведвзводе, разведывал огневые точки противника. И вот я на передовой обнаружил огневые точки, и сам участвовал в их подавлении. За это я и получил первую награду. Медаль «За Отвагу» – это престижная награда!

Я должен сказать, что когда мы наступали под Москвой, – там не поймешь, где что делается. Однажды в процессе зимнего наступления мы захватили немецкую штабную машину, вроде нашего «рафика». Мы сели на неё и приехали в деревню. Там где-то была расположена пехота, и мы поехали её искать. Заехали за крайний дом, встретили пехоту, говорим: «Что тут такое?» – «Тут недавно немцы были. Только-только были, отступают». В центре деревни церковь, мы поехали дальше к ней, – и нас встречают немецкие разведчики: человек 20 в белых халатах. Видят штабную машину, – отдают честь. Шофер у меня был украинец, он кричит: «Немцы!» – «Молчи, езжай дальше вперед». Мы поехали вперед. Что делать? Немцы сзади, немцы спереди. Я говорю: «Поедем целиной». Мы поехали целиной, а там наши наступают, – и они открыли по нам огонь. Что дальше делать? Надо возвращаться. Со мной был командир отделения, два автоматчика, и я говорю: «Если нас встретят немцы, открываем огонь». Мы возвращаемся назад, а немцы уже всё поняли и приготовились нас останавливать. И вот мы с ходу открыли огонь, часть из них ранили (не знаю сколько), – но и одного нашего разведчика ранило тоже. Мы прорвались, поехали дальше, – а там уже наши разведчики нас в канавах встречают. Мы крикнули: «Не стреляйте, свои!», – и поехали дальше. Вот такой эпизод был.

В феврале 1942 года за отличие в бою мне было присвоено звание «младший лейтенант», и я был назначен командиром взвода артиллерийской разведки. От Москвы мы наступали до реки Зуша перед городом Мценск, и там остановились. Дальше я продолжал воевать, и участвовал в боях по окружению немцев под Сталинградом. Там меня уже назначили командиром огневого взвода артиллерийской батареи.

Какое тогда было моральное состояние?

Было тяжелое время. Мы были на войне, голодали: Зимой 1942 года дело дошло до того, что мы питались только сухарями, а соли не было совсем. Зато водки было достаточно. Почему? Дают на всех, а часть погибнет, – и их водка остается. Водкой нас регулярно снабжали, а соли не было. Ночью мы часть разведчиков посылали на нейтральную полосу. Немцы эвакуировали жителей оттуда, где они занимали оборону, – и те в подвалах оставляли продукты. Немцы поняли это и ловили нас. Только этими продуктами мы и питались, снабжение было ужасным, – но никто не хныкал. Ели конину, убитых лошадей. Этот период, зима 1942 года, был очень тяжелым. Надо прямо сказать, снабжение было отвратительное. Только потом, когда мы уже наступали от Сталинграда, только тогда стало хорошо.

Вши были?

Конечно, были, но я лично не ощущал никогда. Там периодически делали дезинфекцию.

Снарядов хватало?

Да. Транспорт работал исправно, боеприпасы были в достаточном количестве все время. В этом отношении тыл работал хорошо.

Чем запомнились бои в Сталинградской битве?

Под Сталинградом я воевал в составе 38-й армии Воронежского фронта, хотя это был тот же 692-й артиллерийский полк, с которым я всю войну прошел. Всё время был в этом полку! В обороне Сталинграда мы не участвовали, – мы участвовали уже в окружении. Там были тяжелые бои, потому что немцы бросили большие силы для того, чтобы освободить своих. Но у них ничего не получилось, – мы тоже бросили в бой наши резервы и отбивали все контратаки немцев.

Какие-то эпизоды запомнились?

Там каждый день – эпизод. Мы отражали контратаки немцев, они бросили на нас танковую дивизию. Однажды ночью они пытались наступать, мы отражали их атаки, – и в процессе боя вдруг поняли, что немцы где-то у нас в тылу. Мы развернули пушки, открыли огонь, – и хотя понесли большие потери, но отразили атаку с тыла. Было такое время, когда не поймешь, где свои, а где чужие!

После Сталинградской битвы кормили уже нормально?

Да, когда начали наступать, после Сталинграда, – тогда снабжение было уже нормальное, уже были тылы. Население мы не обижали, на счет этого было очень строго. Такие распоряжение было, чтобы у населения насильно ничего не брать.

За Сталинград я получил орден Красного Знамени, а после Сталинграда нас перебросили на Курскую дугу. Здесь я уже был командиром батареи. За пять дней боев с 7 по 12 июля, отражая атаки противника, моя батарея 76-мм орудий ЗиС-З подбила 12 немецких танков «Тигр». Это такие танки, что их просто так не возьмешь. У них была сильная броня, – но нас снабжали бронепрожигающими снарядами. Свойство такого снаряда в том, что он создаёт высокую температуру, и не пробивает, а прожигает броню. Но танк надо пропустить на прямой выстрел, – это 300 метров. В моей батарее было 67 человек, а после пяти дней боёв в строю осталось только 20. И все они были ранены, – да и я тоже. Мне запомнился такой эпизод: я веду бой, а в затишье приходит младший лейтенант, присланный после школы. Он докладывает: «Товарищ старший лейтенант, младший лейтенант прибыл в ваше распоряжение». Вдруг близко разрывается снаряд, меня только ранило, – а он упал замертво. Ни одного дня не воевал! И вот такие эпизоды часто были…

Тяга для орудий какая тогда была? Конная или уже были машины?

Были машины, «Студебеккеры».

Помните, как стояла ваша батарея?

Мы стояли на окраине деревни: Немцы бросали листовки в наш тыл: «Вы окружены, лучше сдавайтесь!» На отдельных участках в районе Прохоровки они пробили наш фронт, продвинулись на 30 километров, и фактически зашли кое-каким частям в тыл. Поэтому немцы и бросали листовки – «сдавайтесь». Но никто на это внимания не обращал, – хотя для того, чтобы отражать атаки, нам иногда приходилось орудия поворачивать в тыл. На Курской дуге батарея подбила 12 танков! Пишут, что на Курской дуге были сильные танковые бои. Да, они были, – но большую роль в победе на Курской дуге играла именно артиллерия. Артиллерия в основном и уничтожала немецкие танки.

За подбитые танки деньги платили?

Да, переводили на книжку.

Вам лично приходилось стрелять или Вы только управляли боем?

Нет, почему же? Мы несли большие потери, и было такое время, когда возле орудия не было наводчика. Так что приходилось самому стрелять. «Тигры» были хорошие танки, они намного превосходили наши. У «Тигров» была сильная броня, и немцы на них надеялись, надеялись победить. От немецких танков мы понесли большие потери, – 283 тысячи погибло в Курской битве… Сейчас в районе Прохоровки построен собор, и там имена и фамилии погибших, – и то не всех, есть неизвестные.

После Курской битвы вы пошли в наступление или Вашу часть отвели на переформировку?

После Курской дуги нам дали пополнение и вооружили 100-мм орудием. Это было хорошее орудие. У немцев на «Тигре» было установлено орудие с прямым выстрелом 1900 метров. Прямой выстрел – это когда снаряд летит строго в горизонтальном положении, не изгибает траекторию, и попадает точно в цель. 76-мм пушка имела прямой выстрел всего на 600 метров, а потом, когда нам дали 100-мм, у нас прямой выстрел был уже 2100 метров, – лучше чем у немцев.

После Курской дуги мы наступали на Киев. Севернее Киева деревня Лютеш, и там моя батарея и батальон пехоты получили задание форсировать Днепр и занять плацдарм для того, чтобы потом развивать его и освободить Киев. Ночью 23 сентября мы на самодельных плотах, а пехота на рыбацких лодках, начали форсировать Днепр под огнем противника. Минометные снаряды, гром бомбежек!.. У нас было 4 орудия (это была пушечная батарея), но один плот вместе с орудием был потоплен. Была потоплена и часть пехоты. Но мы достигли берега, в рукопашных боях совместно с пехотой заняли небольшой плацдарм и в течение суток отбили 11 атак. Кругом буквально горела земля под ногами! Конечно, мы несли большие потери. Мы были самой первой дивизией, которая начала переправляться через Днепр. Сейчас в этом месте, где мы переправлялись, стоит большой гранитный камень, на котором написано: «23 сентября 1943 года в этом месте переправлялась 240-я дивизия, которая создала плацдарм для освобождения Киева». Потом наша дивизия стала Днепровско-Киевской.

Через сутки к нам переправилось подкрепление, потом плацдарм расширили. Для того, чтобы готовить наступление на Киев, приехал маршал Жуков. Ему рассказали о моей батарее, он приехал на батарею и поздравил меня, пожал руку: «Молодец, считай, что ты уже Герой». Четырем из моей батареи, в том числе мне, было присвоено звание Герой Советского Союза.

Кроме Вас, кому еще в батарее дали звание Героя?

Наводчику Ткаченко, командиру орудия Кремлеву, командиру взвода Дудину. Тогда же меня назначили командиром артиллерийского дивизиона. Под моим командованием было три батареи, ко мне приезжали заместителями офицеры с Академии, – а у меня из образования только полковая школа младших командиров! Уже когда после Киева мы вели бои, немцы сняли с Африканского фронта 16-ю танковую дивизию и бросили в контрнаступление. Я уже был командиром дивизиона, со мной ординарец с планшетом. Там был такой маленький кирпичный сарайчик, мы туда зашли вместе, сели друг против друга, я развернул планшет, – и вдруг прямое попадание снаряда из танка в пролет окна. Его насмерть убило, а меня только контузило. Передали: «Убит командир дивизиона и его ординарец». Считали, что надо на мое место кого-то назначать, – и вдруг я оказываюсь живой. Меня вытащили оттуда, – но я, правда, был побитый, несколько дней не мог воевать. За всю войну я был ранен 5 раз: правда, ранения были не тяжелые. И несколько раз я был контужен. В госпиталь я отказывался ехать, – побываю в своей санчасти, и продолжаю воевать.

После боев за Киев, куда пошла дивизия?

На Жмеренку и дальше на Румынию.

Днестр форсировали?

Нет, форсировали реку Прут на границе с Молдавией. Это небольшая река, и мы легко это сделали. Дальше мы наступали. 38-я армия Воронежского фронта вошла в состав 1-го Украинского фронта, а потом мы перешли в состав 40-й армии 2-го Украинского фронта, и в ней я воевал уже до конца войны.

Управление дивизионом, две пушечные батареи, одна гаубичная, – это сложно?

У меня был штаб дивизиона. Что и как – планирую я, а штаб уже командует: кому где встать и так далее.

Кто был командиром вашего полка?

Они менялись несколько раз. Один был ранен, второй контужен, и его заменили. Последний, с которым я воевал до конца, был Кузенко. Он в Киеве жил после войны, мы встречались на День Победы.

Приходилось Вам гаубичную батарею на прямую наводку ставить?

Приходилось. В Карпатах уже в начале 1945 года пехоты у нас уже было мало, – надо наступать, а немцы в Карпатах себя активно вели. Было время, когда нас разделяло метров 50 всего, – и огневые точки мешали наступлению. Мы наступаем, и вдруг ущелье такое, а кругом лес. Здесь командование дивизии, и мы сюда заехали. А там кругом немецкие пулеметы, минометы, голову нельзя поднять! И вот я во главе дивизиона подъезжаю, мы развернули гаубицы и начали бить. После этого нам аж аплодировали! Командиром дивизии был генерал-майор Терентий Уманский, и он мне говорит: «Ну молодец, блудный сын!» Так он меня называл.

За что он Вас называл «блудным сыном»?

За то, что я иногда не придерживался правил, а шел напролом. К примеру, эпизод: мы наступаем, немцы близко, мы отходим, – и тут заградотряд, нас не пускают. Мои ребята были здоровые, они отбрасывали их, но не стреляли. Командиру дивизии пожаловались, и он говорит: «Только блудный сын это сделает!»

Заградотряды всю войну были?

Нет, они только в 1943 году появились. Я с ними меньше всего дело имел, они в тылу были.

Особисты у Вас были?

В дивизионе не было. В дивизии был особист, но я с ним ничего общего не имел. Я знал, кто он такой, но чем он занимается, меня не интересовало. Он занимался тылом.

У Вас было такое понятие, «тыловая крыса»? О тыловиках на фронте как отзывались?

Нет! Без тыла не может быть победы, каждому своё…

Суеверия, предчувствия были?

Нет. Какие там предчувствия?! Каждый час тебя может убить, об этом не думаешь.

Чего боялись?

Попасть в плен. И чтобы меня не победили, – вот этого я боялся. Каждый человек хочет жить. Кто не ценит жизнь, тот не будет побеждать. Если ты хочешь жить, значит, надо побеждать. А если ты не ценишь жизнь, значит тебе не за что бороться! Но это не значит, что ты будешь трусом. Ты будешь в бою думать о победе, если хочешь жить.

Трофеи брали?

Никогда. Возможности были, – пожалуйста. Особенно за границей, когда занимаем какой-то город. Мы освобождали Румынию, Карпаты, в конце войны освободили Прагу. Но я никогда ничего не брал.

Почему?

Зачем? Это называется мародерство.

Посылки домой послать?

Нет, некогда было этим заниматься. Зачем ты будешь что-то брать, если идешь в бой? Куда девать? Я даже и не думал никогда об этом!

После Победы нашу дивизию расформировали, а наш полк передали в 3-ю танковую армию под командованием Рыбалко: после войны мы стояли в 20 километрах от Вены, над рекой Дунай. Я был участником Парада Победы в 1945 году в Москве, – в составе сводного полка 2-го Украинского фронта под командованием Малиновского. Командир дивизии очень меня любил, у нас были очень хорошие отношения. На Параде Победы из дивизии было всего 6 человек, во главе с командиром дивизии, – но он меня всегда брал с собой. А после Парада Победы я был на приеме у Сталина.

Демобилизовался я в 1946 году. Меня силой послали в высшую артиллерийскую школу, хотя я хотел демобилизоваться. Командир этой школы генерал-полковник артиллерии Бесчастный, когда я подал рапорт, сказал: «Героев не имеют права демобилизовать. Напиши рапорт на имя главного маршала артиллерии Воронова». Я написал, что я не кадровый офицер: когда нужно было, я все сделал для Родины, а сейчас хочу вернуться к довоенной работе. Он удовлетворил мою просьбу и в 1946 году я вернулся на Донецкую железную дорогу. Тут меня послали в Ленинградский институт инженеров железнодорожного транспорта, на укороченную программу (там учились специалисты, которые окончили техникум по этой специальности). За два года, к 1949 году, я окончил институт с красным дипломом и вернулся в Донбасс. Следующие 22 года я был начальником станции автоматики и телемеханики, и там заслужил орден Трудового Красного Знамени. Когда нам приехали вручать Переходящее знамя Совета Министров, приехал первый замминистра путей сообщения. Он увидел, какое у нас положение на дистанции, – она была показательной на всей сети железной дороги. И тогда он сказал: «Тебе тут делать нечего, поедешь в Москву». Меня перевели в Москву, и здесь я занимался электротехническими заводами по производству железнодорожной автоматики.

А мои награды за войну – это Золотая Звезда, Орден Ленина, орден Красного Знамени, орден Александра Невского, орден Красной Звезды и два ордена Отечественной войны I степени.

После войны снилась война?

И сейчас еще снится…

Интервью и лит. обработка: А. Драбкин

Собакин Александр Федорович

Родился в августе 1919 года в городе Карачев Брянской области.

Мой отец был солдатом Первой мировой войны, несколько лет провел в германском плену и вернулся домой весь израненный и больной, работал сторожем. Мать была прачкой. В семье кроме меня еще было три сестры.

Детство голодное, иногда приходилось побираться и воровать, учился я «с пятого на десятое», мне просто не в чем было ходить в школу.

Три года я ходил в чужой дырявой старой «взрослой» фуфайке, в которой просто «тонул». Закончил школу-семилетку и пошел работать слесарем, на военную базу № 28, там заряжали артиллерийские снаряды и так далее. Проработал четыре года.

В октябре 1939 года меня призвали в РККА.

Служить я хотел и призыву был рад. Призывникам устроили проводы в клубе, все как положено – оркестр, напутствия, а потом нас строем через весь город повели на вокзал. Доехали до Брянска, здесь нас погрузили в теплушки, и эшелон с новобранцами пошел на запад. Привезли в Днепропетровск.

Большая группа карачевских призывников попала служить в 165-й артиллерийский гаубичный полк.

Полк был вооружен 152-мм пушками-гаубицами и 107-мм орудиями, и на тот момент был на конной тяге. Каждый дивизион имел свою казарму – койки в два яруса. Меня распределили во взвод управления и стали готовить на артиллерийского разведчика. В конце декабря пошел слух, что полк отправляется на финскую войну, мы стали усиленно готовиться к боевым действиям, но этого не произошло. Весной 1940 года полк вывели в летние учебные палаточные лагеря, на полигон, находившийся в 70 километрах от города.

На батарее была всего одна машина, и «управленцам» приходилось, от лагеря каждый день проходить в оба конца по 40–50 километров, рыть для себя НП, траншеи и тому подобное. В летних лагерях мы простояли больше месяца и тут последовал приказ – всем вернуться на зимние квартиры.

Взвод управления прошел за полтора суток пешим маршем 80 км и вернулся в казармы. Полк погрузили в эшелоны, привезли в Одессу, а оттуда своим ходом мы двинулись в Бессарабию, к румынской границе.

В районе Тирасполя в течение недели мы проводили тренировочные боевые стрельбы, а позже нас выдвинули на огневые позиции, и через два дня мы переправились через водный рубеж и приняли участие в «освободительном походе в Бессарабию».

Румыны оказывали организованное сопротивление?

Фактически нет. Это же не вояки. Румынская армия зачастую выглядела как переодетая в военную форму труппа театра оперетты, «кордебалет».

Даже в 1941 году под Одессой и Севастополем наличие румынских частей перед нашими позициями не вызывало у нас большого страха.

На них двигалась мощная армада частей Красной Армии, а среди румын не было своих «камикадзе» или «Александров Матросовых».

Я помню, как перед нами стояла огромная толпа пленных румын, а наш политрук залез на машину и обратился к румынам с призывом – «Кто желает остаться в СССР пусть перейдет направо, остальные идите по своим дома, у нас к вам нет никаких претензий». И кстати, многие предпочли остаться у нас…

Нас перебросили в Измаил, но в начале зимы здесь произошло сильное землетрясение, нашу казарму развалило, всех перевели жить в палатки, и примерно через месяц, полк проделал переход в 60 километров и расположился в большом селе, в бывшей немецкой колонии Гнаденталь. Орудия и техника были размещены в самом селе, а личный состав полка находился в палатках, в низине возле колонии. Началась усиленная подготовка к войне. Нас очень хорошо обучили.

Кто из бойцов вашей батареи Вам наиболее запомнился?

Батареей командовал старший лейтенант Керцман, спасший мне впоследствии жизнь. Командиром взвода управления был лейтенант Кислый.

А дружил я в основном со своими земляками – карачевцами, с Николаем Токановым, с евреем Леней Озером, с Ваней Первушовым, командиром отделения связи в нашем взводе. Батарея в основном состояла из брянских ребят.

У Вас лично было ощущение, что в скором времени грянет большая война?

Все к тому шло… Рядом с нами расположились новые дивизионы 152-мм орудий, позже – полк ПТА, механизированные части.

Стали призывать приписной состав из бессарабцев.

От нас в эти «новые» части забрали на пополнение младший комсостав.

Мимо нас по железной дороге каждый день шли к границе новые эшелоны с войсками. Уже в мае 1941 г. полк был поднят по тревоге, занял господствующие высоты, замаскировал огневые позиции и приготовился к бою.

По батареям пополз слух – румыны хотели на нас напасть…

В начале июня я был на дежурстве в штабе полка.

По телефону был получен приказ – выслать машины для получения еще одного боекомплекта снарядов и стальных шлемов.

12 июня 1941 г., нас, «старых батарейцев», собрал политрук и сказал – «Ребята, по нашим данным, сегодня утром Румыния намеревалась атаковать наши границы».

Так что для нас начало войны не было неожиданностью. Вечером 21 июня 1941 г. наши связисты получили приказ проложить связь вдоль железной дороги, вроде к штабу корпуса, это примерно 15 километров от места дислокации полка.

Ранним утром двадцать второго июня была объявлена боевая готовность.

Но нам разрешили проследовать из палаточного городка в село на завтрак.

И в это время на палатки, широкой полосой в один километр, лавиной пошла вода. Кто-то взорвал дамбы, с целью утопить нас в низине.

Но вся наша техника и артиллерийский парк находились в селе на возвышенности, так что, никакой трагедии не произошло. Приказали приготовиться к маршу.

Все дивизионы построились и вытянулись в походную колонну. К нам вышел командир полка Богданов и сказал: «Германия напала на нашу страну!»

Шли к фронту с боевым настроением, за сутки прошли 70 километров, отделявших нас от «новой» границы. Перед нами уже шел бой.

Когда ваш полк вступил в боевые действия?

В тот же день, вечером. Наш взвод управления выдвинулся к передовой. В двухстах метрах позади нас уже вела огонь «чужая» батарея 76-мм орудий. Начали оборудовать НП, земля там как камень, за ночь еле откопали «траншейки» по колено. Утром начался артобстрел. Мы все в этих «ровиках» не поместились, лежали один на другом, но нам повезло – у немцев все снаряды падали с перелетом. На этом месте мы простояли почти месяц.

Перед нами находился маленький город Кагул, который обороняла 25-я Чапаевская стрелковая дивизия под командованием генерала Петрова.

Эта дивизия очень успешно начала войну.

Петров заранее, еще вечером 21 июня 1941 г., рассредоточил свои подразделения по линии границы и устроил пулеметные засады на приграничных мостах.

Когда румыны переходили реку по мосту, их просто расстреляли со всех сторон.

Река была вся запружена трупами солдат противника.

Наша батарея была вооружена 107-мм «шнейдеровскими» пушками и вела контрбатарейную борьбу с румынскими артиллеристами. Артиллерийские разведчики с НП по параметру «вспышка-звук» определяли расстояние до румынских батарей и передавали данные на огневые позиции.

Вскоре почти все артчасти сняли с нашего участка, и только наша батарея под командованием старшего лейтенанта Керцмана поддерживала стрелковые подразделения перед нами. Я все время проводил на НП в пехоте, и стрелки кормили нас и батарейцев со своей полевой кухни.

Вдруг ночью мы получили приказ на отход на восток.

В каком-то месте собрали все дивизионы полка и по проселкам мы двинулись вглубь Молдавии. На моих глазах произошла встреча нашего командира полка Богданова с генералом Иваном Петровым.

Петров стоял с заслоном и двумя машинами на перекрестке дорог.

Он спросил Богданова: «Куда движется полк?» Богданов ответил: «Нами получен приказ отходить на Кишинев». Генерал сказал: «Кишинев уже у немцев. Я даю вам новый приказ, отходить на Одессу».

Я слышал, как Петров объяснял командиру полка маршрут отхода, где находятся паромы для переправки тракторов и тяжелой техники и по каким дамбам можно провести машины через лиманы.

Так мы оказались в составе Приморской армии в Одесском оборонительном районе. Полк занял позиции рядом с селом Дальник.

Как Вы лично оцениваете накал боев под Одессой?

Я не считаю эти бои самыми тяжелыми.

Воевали-то в основном с румынами. Но и наши части не всегда выдерживали румынский наступательный натиск. Помню, как-то пехота, находившаяся прямо перед нами, побежала в тыл. Появился Петров в открытой машине и поехал вдоль фронта. У него был пожилой шофер, с несколькими орденами Красного Знамени на гимнастерке, мы еще подумали, наверное его товарищ по Гражданской войне. Петров проезжал мимо нашей позиции с маузером в руке и отдавал приказ – «Никого не пропускать! Все кто на НП – занять оборону и стоять насмерть!».

У нас были карабины и один ручной пулемет. Залегли и стали отбивать атаку.

Мне еще неоднократно приходилось сталкиваться с Петровым.

Уже под Севастополем наш НП находился на Сапун-горе, и Петров несколько раз лично появлялся у нас. Садился к стереотрубе и наблюдал за немцами.

Угощал нас папиросами «Казбек», разговаривал с нами и подбадривал: «Держитесь ребятки. Понимаю что трудно, что голодно, но все будет хорошо. А с транспорта с продовольствием, что в бухте затонул, мы скоро все подымем на берег».

Мы очень уважали генерала Петрова, прекрасный был человек.

Но, воюя под Одессой, мы не имели информации, что творится на других фронтах, и когда нам объявили приказ на эвакуацию, то многие удивились…

Румын мы успешно сдерживали. Как раз, за несколько дней до эвакуации, наши связисты прокладывали новую линию связи через какое-то селение.

Смотрят, а у колодца, большая группа румын – кавалеристов поит коней.

К ним подошли три связиста с карабинами – «Руки в гору!», и вся эта толпа послушно пошла к нам в плен. Мы даже с жалостью смотрели на них – пожилые сельские дядьки, мобилизованные в армию Антонеску.

Ну, куда им было с нами тягаться.

За весь период одесских боев у нас на батарее почти не было серьезных потерь. Помню только, как выбыл из строя по ранению карел Терешков.

Прибыли в одесский порт. Возле причалов стояли большие транспорта с огромными трюмами. Туда портовыми кранами загрузили матчасть, орудия, трактора, а что не смогли и не успели погрузить – просто сбрасывали по приказу в море с высоких обрывов.

Что происходило с Вами после эвакуации Приморской армии в Крым?

Мы попали сразу «с корабля на бал». Наш полк, все четыре дивизиона, почти тысячу человек, погрузили в эшелоны и отправили на Перекоп, но до перешейка мы не доехали, сказали, что немцы уже прорвались вглубь полуострова. А через три дня мы начали отход вместе с остатками Приморской армии по Ялтинской дороге на Севастополь.

Прошли без бомбежек, но наши тракторы буксовали в горах.

Из Севастополя к нам навстречу прислали помощь, и всю технику мы благополучно «протащили» с собой. Нас включили в состав СОРа и мне довелось провоевать под Севастополем до июня 1942 года. Здесь наш полк получил звание гвардейского и стал наименоваться 18-й гвардейский артиллерийский полк.

Насколько успешно действовала ваша батарея в боях под Севастополем?

Приведу вам один пример. Вижу в стереотрубу, как появились на дороге три легковые машины. Из них вышли восемь человек, и отправились на ближайшую сопку, покрытую лесом. Сразу подумал, скорее всего, это немецкие офицеры выехали на рекогносцировку. Сразу доложил на батарею: «Вижу цель!» На пристрелку хватило трех снарядов, а потом дали залп всем дивизионом.

Никто из немцев не уцелел. И таких эпизодов хватало с лихвой.

О нашем полку в СОРе была очень добрая слава, нас с уважением называли – «богдановцы». Полк хорошо себя показал в севастопольских боях.

У солдат служивших на батарее, было ощущение, что Севастополь обречен?

Я отвечу вам честно. У многих из нас были мысли, что нам всем здесь скоро придет конец…И мы не боялись говорить об этом вслух между собой.

Уже весной 1942 года резко ухудшилось снабжение города, нам выдавали на сутки по два сухаря и «синюю» перловку на воде.

К нам перестало приходить пополнение, начались перебои с боеприпасами.

Да и думы о нашем будущем у многих были соответствующими…

А когда немцы заняли Керчь, мы уже все понимали, что наступает наш черед принять на себя немецкий удар. Но не было пораженческих настроений, паники. Мы продолжали воевать, выполнять свой долг перед Родиной.

Как Вам удалось выжить в июне 1942 года?

Я не был участником последних боев в Севастополе.

В последний день мая на батарею пришел мой бывший комбат, начальник штаба дивизиона Керцман. Он сказал, что на полк поступила разнарядка отправить двух фронтовиков на учебу в тыл в артиллерийское училище, и начал меня уговаривать согласиться поехать на эту учебу. Я отказался, очень боялся плыть на корабле, многие суда, шедшие из города, были потоплены немецкой авиацией и смерть в морских волнах казалось мне ужасной.

Ответил Керцману: «Нет, не поеду, еще потопят. Лучше погибну здесь вместе со всеми. Да и товарищи меня не поймут, подумают, что сбежал, смерти убоялся». Керцман с грустью сказал: «Сашка, ты, что не понимаешь, мы здесь скоро все погибнем, всех нас в море потопят?! Нам от силы тут месяц жизни остался…».

Он ушел к себе в штаб дивизиона.

Товарищи узнав, о чем шла речь, мне сказали: «Соглашайся, хоть кто-то о нас потом людям расскажет».

Утром Керцман пришел вновь. В его руках была большая пачка писем, написанных ночью командирами и солдатами дивизиона.

Он снова стал «уламывать» меня, и я сказал, что согласен. Керцман передал мне эту пачку писем и попросил лично отправить их на Большой земле.

Я простился со своими товарищами по взводу и по батарее…

Мне трудно вам передать словами как мы прощались.

Все понимали, что я «вытащил счастливый билет», и возможно еще поживу…

Я не знаю, почему Керцман выбрал именно меня… Мы служили с ним рядом уже третий год, очень уважали друг друга, но отношения у нас не были панибратскими. Он не стал спасать своих соплеменников, а евреев на нашей батарее воевало несколько человек. Возможно, он знал, что у меня на Большой земле растет маленькая дочка и хотел сохранить ей отца…

Но на батарее хватало семейных людей, которых тоже дома ждали дети…

Не знаю, почему его выбор пал на меня, но все эти годы я храню благодарную память о погибшем в Севастополе капитане Керцмане, и считаю его своим спасителем… Такая мне выпала судьба – уцелеть…

В первые дни июня в штабе СОРа собрали 30 человек из артиллерийских частей Приморской армии. Эта группа должна была отправиться в тыл в артучилища.

Но не было кораблей для нашей отправки. Нас разместили рядом со штабом.

А потом начался «третий штурм Севастополя». Ежедневные непрекращающиеся страшные бомбежки. Бомбили по квадратам, весь город горел. Мы, пытаясь спастись от жутких бомбардировок, вырыли себе щели и траншеи в тридцати метрах от дома в котором нас разместили. Одному из товарищей оторвало руку. В нашей группе, был выбран за старшего, сержант Кротов, кавалер ордена Ленина. От имени артиллеристов, отобранных на учебу, по нашему поручению, он несколько раз ходил в штаб и требовал нас вернуть по своим частям.

Ему в грубой форме предложили «заткнуться». На слова Кротова, мол, если вы не желаете вернуть нас в полки, то хоть обеспечьте отправку в Новороссийск, ему отвечали «стандартно» – «Где мы вам корабли возьмем?!». Примерно десятого июня нам передали приказ ночью прибыть в бухту на посадку на корабли.

Надо было идти через весь горящий город. Набили противогазные сумки брошенным снабженцами продовольствием и решили, что пойдем группами по четыре человека в каждой. Расстояние между группами по сто метров, так что если кто-то из нас будет ранен во время непрекращающейся бомбежки, то идущие следом обязательно подберут раненого и вынесут его в бухту.

Мы дошли до бухты. У пирса стояли тральщики, нас разместили на корме по десять человек на тральщик и приказали оттуда никуда не двигаться.

Рядом у причальной стенки стоял большой транспорт.

Нас попросили помочь загрузить на транспорт раненых. Раненые лежали в пещерах в бухте. Погрузка происходила тоже под бомбежкой…

Вернулись на тральщики и тут снова авианалет на бухту.

Нас окатывало водой, поднятой вверх разрывами бомб. Вскоре корабли, четыре тральщика, транспорт и вроде один эсминец, вытянулись в кильватерный строй, и походный ордер вышел из бухты и лег на курс.

Мы с горечью смотрели назад и видели весь Севастополь в огне пожарищ. Страшная, жуткая, и до сих пор незабываемая картина открылась в то мгновение моему взору…На рассвете увидели вдали полоску земли, кто-то из наших сказал что это турецкий берег. Командиру тральщика передали радиограмму, и мы видели как его лицо побелело… Потом рассказали, что конвой вышедший перед нами был потоплен в море. На судне объявили боевую тревогу, расчеты из моряков заняли места у зенитных пулеметов.

Нам приказали – в случае бомбежки сидеть на месте и не мешать.

Корабли зашли в густой туман, видимость сократилась до десяти метров.

В течение двух часов суда обозначали свое место в ордере только гудками. Столкновений не было. Вышли из тумана и вскоре над нашими головами появились самолеты. Это были наши истребители, нас встречали и прикрывали с воздуха. Так мы оказались на Большой земле.

Вы имели достоверную информацию, что произошло после в Севастополе?

Откуда я тогда мог что-то знать, я был всего лишь простым сержантом.

Единственное, что я точно знал, так это то, что у флота нет кораблей способных вывезти из города всех его защитников. И когда нас перебросили в Поти, и оттуда, через Баку, направили в Тбилисское горно-артиллерийское училище, то по дороге, мы пытались из сводок Совинформбюро понять, что творится в осажденном городе… и вскоре нам стало ясно – произошла трагедия.

По дороге нас все спрашивали – «Ребята вы откуда едете?» – «Из Севастополя».

«Ну и как там?» – «Идут бои. Держатся»…

И даже сейчас я не могу дать оценку того, что там произошло в начале июля… Начинаю думать об этом… и сразу лица погибших друзей вижу перед глазами…

Кто-то из вашего полка выжил в Севастополе?

Из нашего полка почти никто не спасся…

Знаю достоверно только о шести выживших.

Встретил после войны своего товарища Первушова.

Он рассказал, что в начале июля, раненый в голову, смог доплыть до катера стоявшего на рейде и был поднят на борт с воды. Ваня сказал, что еще наш один земляк – батареец, по фамилии Черномордник, остался в живых.

Ему оторвало ногу и в середине июня его смогли вывезти на Большую землю.

Встретил в Брянске нашего бывшего связиста Миронова, он в июле сорок второго попал в плен к немцам. Он не хотел говорить о последних фронтовых днях нашего полка и о том, что произошло с ним дальше.

Сказал только одну фразу, что всех предали и бросили на погибель, а потом замолчал, перевел разговор на другую тему…

Случайно встретил в конце 1944 года под Варшавой одного из командиров из нашего дивизиона. Его еще весной сорок второго перевели в соседний полк.

Но шел бой и обстоятельства нам не дали толком поговорить.

Осенью 1943 года в нашу 124-ю ГАБр БМ прибыл новый начальник штаба – подполковник Высоцкий. И мы друг друга сразу узнали.

Мы вместе с ним еще служили в 1939 году на одной батарее в 165-м ГАП, он был командиром огневого взвода в звании лейтенанта, а в Севастополе в 18-м гвардейском артполку Высоцкий был уже капитаном, командиром батареи в другом дивизионе полка. Высоцкий был смелый офицер, интеллигентный парень, еврей, говорили что у него отец чуть ли не генерал медслужбы и профессор.

Он спасся из Севастополя, его тяжелораненым вывезли в последние дни обороны города на каком-то катере. Высоцкий мне немного рассказал, как погибал наш полк и как сложили головы мои товарищи… Мне страшно все было это услышать…Уцелел в Севастополе и наш геройский командир ГС полковник Николай Васильевич Богданов. Он погиб уже в 1943 году, будучи командиром дивизии. Похоронен Богданов в Брянске, и я часто навещал его могилу…

Возможно, уцелели еще считаные единицы из нашего полка, кто-то выжил в плену, кто-то смог попасть на последние корабли уходящие из города, но я таких людей больше не встречал и, как мне сказали, в архивах нет документов о судьбе артиллеристов полка.

Согласно историческим источникам руководитель севастопольского подполья Василий Ревякин, посмертно удостоенный звания ГСС, тоже служил в 18-м гв. ГАП и смог сбежать из плена.

Недавно прочитал, что выжил на войне еще и командир дивизиона из вашего полка Петр Минаков.

Я всегда верил, что кто-то еще был должен спастись…

Но сколько моих товарищей там навсегда лежать осталось…

У меня сейчас в руках ваша фотография, сделанная в июне 1945 года.

Вы закончили войну с пятью боевыми орденами и двумя боевыми медалями на груди. Эти награды Вы заслужили своим мужеством и кровью на передовой.

Кроме того, у Вас медаль «За оборону Кавказа», а также врученные позже медали – за взятие Варшавы и Берлина.

Но почему Вы не носили на мундире медали за оборону Одессы и Севастополя?

Я сознательно не стал их получать, хотя мог это сделать давно, еще в 1943 году… Вряд ли вы меня сейчас поймете…

Я не считаю себя вправе носить эти медали, поскольку в Севастополе погибли все мои боевые товарищи…

А я жив до сих пор… Еще на войне я сказал себе, или пусть всех погибших и пропавших без вести в Севастополе и Одессе награждают этой медалью, или у меня нет морального права на ношение такой награды.

Мне до сих пор больно на сердце…

Почему я выжил…Почему не разделил судьбу своих однополчан…

Как фронтовиков-севастопольцев встретили в училище?

Подошли к училищу, выпили по стаканчику грузинского вина в знак того, что наша «вольная жизнь» снова закончилась, и прошли через КПП.

Нас сразу принял начальник училища, всех завели в его просторный кабинет. Начальник ТГАУ поздравил нас с прибытием, рассказал об училище и добавил, что для них это большая честь иметь среди курсантов защитников легендарного города. Две недели мы ждали начала занятий, нас использовали на хозработах. Училище было небольшим, в нашем наборе было всего 200 человек.

ТГАУ в тот период только номинально числилось «горным», за все семь месяцев учебы мы ни разу не стреляли из горных пушек, вся подготовка шла на 122-мм гаубицах. Наша группа курсантов-фронтовиков так и продолжила учебу как «отдельное подразделение». В начале февраля 1943 года состоялся выпуск из училища. Нам выдали обмотки, американские ботинки.

Погоны еще не завезли, так в войска мы направлялись с «кубиками» в петлицах.

Я получил назначение в полк, оснащенный 203-мм пушками-гаубицами, стоявший недалеко от Тбилиси. Полк был еще кадровым, и личный состав полка наполовину был еще из призывников довоенного времени.

Полк стоял в Закавказье с начала войны и до весны 43-о участия в боевых действиях не принимал. В каждой батарее полка было только две пушки калибра 203-мм, одно орудие – один огневой взвод.

В расчет одного орудия входило 14 человек.

Каждый снаряд к такой махине, фугасный или бетонобойный, весил 100 кг, да еще были снаряды весом почти 150 кг к нашим орудиям.

Наш боеприпас – «выстрел» – состоял из двух частей – непосредственно металлическая гильза и мешки с порохом (всего семь видов «переменных» дополнительных пороховых мешочков, закладываемых в зарядную камеру). Это называлось – раздельное картузное заряжание.

Пушка весила почти двадцать тонн и при движении перевозилась в разобранном виде – ствол и лафет отдельно. Один только ствол весил пять тонн.

Пушки перевозились тракторами ЧТЗ и были еще специальные тягачи для прицепов с боеприпасами. Для перевода орудия из походного положения в боевое требовался как минимум час времени.

Но если местность позволяла, то на расстояния до 3–4 километров разрешалось транспортировать орудия без разделения на части.

Минимальный боекомплект на каждую пушку, если мне не изменяет сейчас память составлял 30 снарядов. Эти пушки использовались исключительно для стрельбы по значимым целям – по ДОТам, по укрепленным позициям противника, опорным пунктам, большим зданиям, в которых находились огневые точки, и наша задача была строго определенной – взломать вражескую оборону.

После прибытия в часть мне понадобилась всего неделя, чтобы досконально разобраться в этом мощном орудии. И тут нас пополнили призывниками из Закавказья, грузинами, армянами, добавили пополнение из Казахстана, и наш полк, в срочном порядке, бросили на фронт под Новороссийск.

Здесь на базе полка была развернута 124-я ГАБр БМ (большой мощности). Бригадой командовал полковник Григорий Львович Гутин, здоровенный еврей высокого роста, справедливый, остроумный и грамотный офицер, уважаемый нами боевой командир.

Насколько тяжелым для полка был «новороссийский период»?

Там нас сильно потрепали. Мы понесли серьезные потери, в основном от налетов немецкой авиации, особенно в районе высоты Сахарная Голова.

Трактора прятали под гору, но орудия подобные нашим, на возвышенности замаскировать крайне сложно. Здесь погиб комбат, и вместо него пришел к нам Ткаченко, командовавший батареей до конца войны. Погиб командир взвода и немало других. Очень сильно пострадал соседний дивизион, разбомбленный немецкой авиацией на открытых позициях и добитый позже артиллерией противника. Но после Новороссийска в полку уже никогда не было серьезных потерь. Здесь началась моя «карьера» в полку.

Начал командиром огневого взвода, а когда контузило КВУ лейтенанта Федченко, мне пришлось его заменить, и я продолжил воевать в качестве КВУ батареи, и далее – командиром взвода управления дивизиона. А Федченко вместо меня остался командовать огневым взводом.

После завершения боев на Кавказе наш полк прошел километров двадцать вслед за пехотой и отстал от фронта. Пришел приказ – бригаде погрузиться в эшелоны и нас перебросили на Украину, под Днепропетровск.