Read the book: «День города»
Глава 1. Сторожа
«Город – это люди, а не стены».
Фукидид
Если долго смотреть из окна во двор пермской брежневки, может появиться стойкое желание выпить. Если выпить, но продолжать смотреть, то непременно станет лучше. Старые дворы, подобные этому, могут вдохновлять только местных жителей, нагонять воспоминания ушедших дней. Ржавые сломанные качели, «вечная» железная горка, квадрат песочницы без песка, славно отремонтированная скамья поодаль. А ещё вечная грязь: трава начинала продираться здесь только к середине июня. Всегда стояла вода, и в лужах отражались окна пятиэтажки, что была напротив.
Андрей докурил сигарету и закрыл фрамугу балконного окна. Нужно было собираться. Погасив свет, он вышел и, как всегда, встретился с соседями на лестничной площадке. Соседку Нину, с которой был заочно знаком, он вообще видел от силы раза три за всю жизнь, а нынче она была в отъезде. Зато постоянно натыкался на её четырёхлетнего сына и мать. Та традиционно волокла внука за руку через прихожую, подставляла ему маленький стул, заставляла надевать обувь. Обувь он будет надевать долго, около пяти минут.
– Добрый день… – поздоровался Андрей.
Он знал, что старушку зовут Лидия, но отчества не помнил. Поэтому обращался просто на «вы». Пацана звали Олег.
И она пропускала, шагнув обратно к себе в квартиру и слегка прикрыв дверь.
– Спасибо.
Она что-то ещё говорила вслед, но Андрей, как всегда, не дослушал и быстро спустился вниз. Двор был пустым, под берёзой поодаль от подъезда стоял его старенький «опель». «Опель» заведётся сегодня с полпинка, а потом Андрей выкатит на пустую односторонку, в этом не было сомнений. Но если поберечь автомобиль и прогреть мотор хотя бы минут пять, то один из выездов перегородит мусоровоз. Андрей не стал ждать, врубил печку на максимум и тронулся.
Пока он ехал, немного ёжась от холода, он думал о том, что лучше бы успеть приехать к Кеше до прихода Матвея. Матвей обязательно скажет что-то не то. А Кеша человек ранимый, пусть никому в этом и не признается, да и, откровенно говоря, Кеша «поплыл». Знать бы, сколько ещё у него есть времени. Привыкать к новому Кеше откровенно не хотелось.
Если вы живёте в крупном провинциальном городе, вы часто будете попадать в своеобразную ловушку повторяющихся циклов, где человек, который ещё вчера не хотел жить, с утра по привычке жить продолжает, озираясь вокруг, повторяя за всеми и за собой вчерашним. Провинция тем и кажется угрюмой. Столицы в этом смысле кажутся ветреными и переменчивыми, со своими толпами туристов, всегда удивлённых и очень заинтересованных, подросткового вида лимиты, приехавшей из регионов, рабочих из Средней Азии. Столицы не кольцуются, МКАД – это выдумка, Садовое – только в песнях, так думал Андрей. Ну, а в посёлках и городах поменьше, надо полагать, время вообще не шло. Календарь там переворачивает Харон, совмещает на полставки. Скоро оттуда вообще все уедут, главное свет на вокзале вырубить, не забыть. Откуда там вообще люди берутся – непонятно, вроде бы все уже здесь.
Между второй и третьей передачей в районе правого переднего колеса что-то засвистело, но, стоило ускориться до 30-40 километров в час, звук как бы уходил. Андрей, наверное, уже пару лет слышал это и продолжал ездить как ни в чём не бывало. Надо было всё-таки успеть до прихода Матвея, поэтому он ускорялся. Держаться в левом ряду на пожилой машине было непросто, не хотелось рвать двигатель, а сама она явно не успевала. Свежие молодёжные «корейцы» моргали дальним светом в спину с требованием пропустить, но Андрей оставался при своём. Ему хотелось заворчать в зеркало заднего вида, но он сдерживал этот порыв. Тут всё просто: коль заворчал за рулём – считай, уже старик.
В районе Гознака собралась пробка, часть потока уходила на вокзал, остальные несчастные плелись прямо до колхозного рынка, иногда уступая и пропуская въезжающих с второстепенных. Телефон, небрежно брошенный на пассажирское сиденье, пока молчал, но скоро должен был зазвонить, Андрей ждал этого и искоса поглядывал на него. Во времена его юности было принято обмениваться мобильными телефонами, если модели сопоставимы. Так было веселее. А потом молодёжь в коротких штанах и магнаты индустрии превратили мобильник сначала в средство самовыражения, а потом, как ни странно, снова в роскошь. Андрей, тем не менее, воспринимал свой телефон как расходник.
«Добрый день, с вами радиостанция «Голоса Прикамья» и наша утренняя передача. Сегодня для вас на микрофоне работает Вячеслав Барщевский и Юрий Коц – за звукорежиссерским пультом. Предлагаю вам разобрать сегодня так называемую дорожную карту строительства Северного обхода города с нашим экспертом…»
Фоновые звуки радио успокаивали, знакомая радиопередача не могла заинтересовать, однако работала как колыбельная для мозга. Андрей пару минут ехал, погрузившись в себя. Вскоре, однако, звук радиоприёмника пришлось всё-таки уменьшить, потому что телефон наконец зазвонил. На экране мобильника высветилось: дочь.
– Привет, пап… – она говорила медленно, как бы нехотя и между прочим. – Мама вчера сказала, что мы уедем обратно через неделю.
– Привет-привет. Значит, ещё успеем повидаться.
– Завтра у тебя выходной? – без интонационной паузы спросила дочь, былая вальяжность улетучивалась.
– Нет, но я свободен с утра.
– Тогда отвези меня в центр в девять.
– В девять у тебя, понял.
– Пока.
Когда Андрей подъезжал на место, он увидел машину Матвея и припарковался рядом. Матвей был внутри и махнул Андрею рукой, мол, сиди, сейчас подойду. И начал суетливо собираться, заглушил двигатель, похлопывая себя по карманам, полез зачем-то в бардачок. Андрей в это время успел посмотреть на небо, отметил, что дождю скоро быть, а потом высунул руку в окно и почувствовал, как пара капель упала на пальцы. «Сейчас ещё сильнее польёт», – подумал он. В этот время передняя пассажирская дверь открылась, и в машину ввалился Матвей.
Он был немного грузный, но на лицо выглядел даже моложе худого Андрея. Андрей однажды спросил, какого тот года рождения, на что Матвей в привычной для него манере отшутился: «А ты чего в паспорт ко мне лезешь? В ЗАГС меня затащить хочешь, Андрейка. А вот фиг тебе, живи дальше во грехе!». И Андрей больше не спрашивал. Да и не было в этом особого смысла. По разговорам Матвей мог быть как и одного с ним возраста, так и старше лет на десять. Это становилось заметно, когда Матвей напивался с Ивановичем, которому было за пятьдесят, и начинал всех называть сынами и дочками. Возможно, и небезосновательно.
– Короче так, Дюха. Давай его пролечим чем-нибудь, что ли, – в этот момент Матвей достал из внутреннего кармана куртки коньячный шкалик. – Накачаем хорошенько, да отпустит его.
– Ни черта мы не сможем, мне кажется, – покачал головой Андрей. – Мне кажется, поздно уже. Но если попробовать…
– Ну не хочешь по старинке, так давай профессионалов вызовем. – Матвей убрал шкалик в правый внутренний карман, полез в левый и извлёк оттуда уже 250-граммовую бутылку водки.
Андрей промолчал.
– Чего молчишь, mon ami, какие ещё-то идеи? Ну давай отвезём его ко мне, там прокапаем, можно вообще за город, я договорюсь… – на этих словах Матвей откупорил чекушку и с ничего не выражающим лицом сделал пару глотков. – Теперь ты за рулём. Только кто его потом в область возить будет? Мы с тобой? А так хоть пешком дойдёт, я-то не откажу. Только не совсем мой профиль. Но хоть отоспится.
– Ладно, пошли посмотрим, – вздохнул Андрей и вышел из машины.
С неба тем временем капало всё сильнее. Вообще погода стояла для Перми очень типичная: серое низкое небо, подпитывающий его промышленный смог, периодический дождь, который сам по себе начинался и заканчивался, будто бы вообще не обращая внимания на облачность. Старожилы знавали годы с минимальным количеством солнечных дней, когда хмурая осень переходила в мокрую зиму, и отсутствие сильного мороза постепенно полностью стирало у людей память о солнце, словно на генетическом уровне. Ситуацию не исправляли даже дождливые май и июнь. Андрей шёл через маленький сквер, где за поворотом ждал их друг – художник и поэт, смотрел вверх и думал о том, что, в сущности, какие же они с Матвеем ничтожества.
– Знаешь, Моть, что ещё можно добавить в наш список паршивых вещей?
Матвей остановился и грустно посмотрел на Андрея.
– Валяй, удиви.
– Это то, что, если забрать у нас нашу высококультурную жвачку типа кофе на заправках и выплат по кредитам, то мы очень слабо будем отличаться от условного неандертальца, который выглядывает из пещеры и ждёт у моря погоды. А вот Кеша ещё чем-то отличается.
– Ну, опять тебя понесло.
– Нет, ну серьёзно… Вот нахрена мы к Кеше сейчас привязались? Чтобы – что? Что мы ему можем предложить?
– Ты говоришь очевидные вещи, Андрей. И ты, безусловно, прав. Но быть гением не каждому дано. А человеку надо как-то жить. А ещё… А ещё пошёл ты к черту!
– Я хотел сказать, что мы с тобой – два урода, которым уже ничего не надо. Кеша не такой, а мы сейчас его будем убивать.
– Обязательно будем, но мы не больно его убивать будем и не до конца. Тебе ведь нужен Кеша, как без него?
– Ну, он хотя бы пытается что-то делать, – вздохнул Андрей. – У парня протест.
– Нафиг такой протест, – Матвею казалось, что они зря тратят время. А ещё из-за угла стали слышны человеческие голоса, кто-то засвистел. Ему откровенно не терпелось закончить пустой разговор.
– Опять ты про своё созидание талдычишь. Нереализованный ты наш. Смыслов он не создаёт. Думаешь, он их сейчас создаёт?
Матвей кинул руку указательным жестом в сторону торца здания, за который они не решались зайти уже несколько минут. Андрей промолчал, и они, наконец, тронулись.
Возле настенной картины собралось несколько зевак. Кеша, обвешанный баллончиками с краской, стоял на высокой стремянке и работал очень быстро. Сам рисунок был не очень большим. Там, где начинался третий этаж, вырисовывались брови будущего изображения команданте Че Гевара. На втором этаже были заметны скулы, характерно обрамлённые в растрёпанную бороду. Очевидцы переговаривались: «Быстро рисует парень, красиво». Проблема состояла в том, что стена этого дома была хорошо видна с центральной улицы, здание наверняка, хоть и не представляло из себя историческую ценность, было довольно примечательным. Появлялись и несогласные, заинтересованные пенсионерки уже вслух грозились вызвать милицию.
– Скалолазам наш привет! – крикнул Матвей так, что все обернулись. Кеша тоже оглянулся на знакомый голос.
– Ребята! Не уходите, я сейчас закончу и спущусь… – в пол-оборота откликнулся он. И снова ушёл в свою работу.
Какая-то женщина подошла к Матвею и дёрнула его за рукав:
– Ваш хулиган? Пусть всё закрашивает обратно, я уже везде позвонила. Но ведь не едут…
– Наш, наш хулиган! – ухмыльнулся Матвей. – Давно его ведём. Ещё что-то натворил? Говорите по существу только.
– Не знаю, но ведь видно, что делает! А вы, собственно, откуда?
Матвей внимательно посмотрел на неё. Полез в карман джинсов и извлёк коричневого цвета бумажник.
– А я… Простите, – он листал страницы бумажника, тот оказался довольно объёмным, – не представился. Уполномоченный капитан ФСБ Данилов!
Он быстро протянул ей кошелёк, что-то продемонстрировал, возможно, водительские права, а возможно, как показалось Андрею, это была скидочная карточка магазина «Три пятёрки». Причём, если это в самом деле была скидочная карта, то оставалось неясным, откровенно ли стебётся Матвей или надеется на внушение и авторитетный вид, вроде так нужно (он умел так делать в силу профессии), или и то и другое одновременно. А ещё непонятно, был ли Матвей реально Данилов? Андрей не знал.
Новая знакомая тем временем жест не оценила. Когда Матвей резко захлопнул кошелёк перед её лицом, она молча развернулась и устремилась в сторону двора. Она искала подкрепления.
– Кеша, слезай! И пойдём покурим, – громко сказал Матвей, и его хотелось послушаться, интонация была соответствующая. Он выразительно смотрел на Кешу снизу вверх с каким-то интимным пониманием сути происходящего. Кеша вновь обернулся, он дорисовал команданте левую часть подбородка. Они переглянулись.
– Иду-иду, – и вновь добавил: – Вы только не уходите!
Андрей посмотрел на Матвея.
– Знаток человеческих судеб, стало быть. Глас народа! – Андрей ещё думал, чего бы такого съязвить.
– Да пошёл ты, – ответил Матвей.
Кеша спустился с лестницы довольно быстро, но успел зацепиться ногой за последнюю ступеньку и чуть не упал. Было это не комично.
– И боги спускаются к нам, дыша дорогим коньяком… – процедил Матвей и закусил одновременно обе губы.
Андрей гнал от себя жалость к Кеше. Ему казалось, что жалость унижает человека. Перед ним стоял вполне здравомыслящий, самостоятельный, немного самодурствующий Иннокентий. Он прекрасно себя чувствовал, не особенно нуждаясь в каком-то сиюминутном сочувствии. Но, стоило приглядеться к нему чуть дольше, сфокусироваться только на его действиях, становилась видна какая-то рассинхронизация Кеши с остальным миром. Он как бы не попадал в ритм, а его реакция на происходящее была не вполне естественна. Уже некоторое время в разговорах он делал неочевидные паузы, словно пьяный, повторял последние произнесённые слова себе под нос, отвлекался и переспрашивал. А ещё Кеша смеялся – негромко, как всегда, заразительно и заливисто, но порой совершенно неуместно. Первым перемены заметил Матвей и поначалу приглядывался, хмурился, сомневался. А потом он как бы принял Кешу. В разговоре с Андреем как-то сказал, что Кеша «наш клиент», и иногда задумывался за рулём, повторяя: «Наш он, наш…». Андрей стал всё понимать несколько позже, когда особенности Кеши стали откровенно бросаться в глаза.
– Пойдём покурим, – повторил Матвей.
Кеша стоял возле них и оглядывался на свою работу.
– Пойдём, но мне доделать надо будет, – ответил он, показав на свою картину большим пальцем.
– Доделаешь, обязательно. Но сейчас пойдём, – он повернулся к Андрею: – Андрей, давай лестницу прихватим с собой, мало ли, украдут.
Андрей понимал, что это для Кешиного спокойствия, чтобы не вызывать у него вопросов. Кеша за заботу кивнул, и Андрей с Матвеем быстро свернули высокую алюминиевую стремянку и молча понесли за угол, откуда пришли с парковки. Немногочисленные представители местного ЖЭКа, которые наблюдали за усилиями уличного художника, провожали их взглядом, преследовать «хулиганов» никто не осмеливался.
– Я тут с утра торчу, – между тем пояснял Кеша. – С утра, как проснулся, думаю, сегодня пусть будет Че, третий уже у меня, но теперь правильный. И поехал я в «Хими», в центр…
– А чем, собственно, предыдущие были неправильные? – тут же с неподдельным интересом спросил Андрей.
– М-м, как объяснить… Ты его биографию читал?
Кеша остановился и стал выбирать между «Красной Явой» Матвея и Андреевым «Винстоном», предложенными ему на выбор. Колеблясь между открытыми полными пачками сигарет, он смутился на секунду и выбрал всё-таки «Винстон».
– Не читал, – ответил Андрей и покачал головой.
– А фотографию помнишь?
– Там характерно всё: волосы, нос. Гордый такой взгляд, надменный. Чёрно-белый логотип из его лица отчётливо представляю.
– Ну вот ты и неправильно его представляешь. А почему? Потому что неправильно его фотографировали. Потому что Че Гевара должен улыбаться. Но только глазами. Потому что он должен, как тебе объяснить, должен смеяться всегда. И вот, если смогу так нарисовать, чтобы ты увидел, что он смеётся, значит у меня получилось.
– И мы наконец оценим команданте по заслугам как великого комедианта ХХ века! – заулыбался Матвей, но никто его не поддержал.
– Тут видите, как… Мне кажется, что большинству людей не подходит та внешность, что дал им бог. Ну, может, и не большинству, но очень многим, – продолжил Кеша. – И очень это несправедливо.
– Продолжай, Кеш, – одобрительно кивнул Андрей.
Они прислонили стремянку к трубчатому, славно сваренному палисаднику у клумбы. Туда же сел сам Кеша. Он тяжело вздохнул, что несвойственно для молодого человека, и продолжил:
– Но в чём, собственно, дело? У Че образ узнаваемый, он же секс-символ, ему-то как раз внешность, может, и подходит, горец такой, Мелгибсокартон. Но убери картинку, поставь его в несвойственное, но не глупое положение. И всё. Народ не узнает. В подъезде его сосед встретит и не узнает, не поздоровается даже, пройдёт мимо. Потому что он не соответствует общественным ожиданиям.
– А у Че Гевары были подъезды? – перебил его Андрей.
– Конечно, ведь после революции они сразу начали строить хрущёвки. Знаменитые кубинские хрущёвки! – засмеялся Матвей.
– Ну и пусть, – Кеша замялся. – Значит, роль моя как художника только и состоит в том, чтобы дать альтернативный взгляд на очевидные вещи. Но при этом альтернативный взгляд этот должен быть наиболее содержательным и стремиться к истине.
– Ну хорошо, Иннокентий, положим, ты новое видение представил, новое видение старых вещей, а ты что-то при этом создал? – спросил Андрей. – Что нового-то, собственно, как творец?
– Постой, я могу объяснить, – Кеша затянулся. – Это и есть уже новое. В силу особенностей вселенной, в которой мы живём, трёхмерного пространства, человеческой природы и прочего происходит лишь наслоение. Мы усложняем уже отработанные процессы. В музыке семь нот, а ещё вы видите лишь пару десятков цветовых оттенков. Но это не значит, что это «Лего» лишается даже самой возможности порождать уникальные объекты. И у меня есть простой на это пример.
– Просвети, будь добр.
– Мне, когда грустно, всё кажется бессмысленным. Я мысленно себя возвращаю в детство. А в детстве масштабы меньше, можно на квадратном метре песка сидеть и так в деталях его рассмотреть, что будто на Марс слетаешь. Всё кажется впервые. Потом всего становится больше. Сейчас с этим сложнее, конечно, но, если грубо объяснить, – он повернулся к Андрею: – Вот, допустим, сидишь ты один в своей квартире пустой, и всё тебе знакомо до боли. Маршрут один от стола до холодильника, а посередине туалет. Так ты сломай систему, сядь под стол и сиди там.
– Зачем?
– Так затем, что ты там ещё не был! Ты не видел потолок из-под стола. К полам приглядись в деталях. Ракурс не то чтобы для тебя незнакомый – там никто до тебя не был. Ты первый в мире! Никто не смотрел на эти вещи под таким углом. Вот и вся формула искусства. Простая и гениальная.
– А почему ты считаешь, что ты вправе решать, как должен выглядеть человек, с улыбкой или без? И что именно это – правильно? – спросил Андрей.
– А я здесь как бы играю в бога. Почему именно я? Да потому что тебе до этого дела нет. А мне это интересно.
– То есть всё упирается в талант и гениальность? Но дороги нам, допустим, с Матвеем и сейчас не закрыты?
– Дороги никогда не закрыты. А гениальность и талант, как и любая исключительность, это лишь вопрос исторической конъюнктуры. Стечение обстоятельств.
Тут Кеша выдохся и замолчал. Он уставился пустым взглядом на перелив пасмурной дымки, которая виднелась между крышей дома и ветвями деревьев. Это был довольно спокойный переулок – односторонка, что мгновенно влияет на плотность автомобильного потока. Водители избегают односторонок, ведь на них, как ни крути, ограничивается свобода: теряется возможность даже мнимого возвращения назад.
«В два конца ведёт дорога, но себе не лги, нам в обратный путь нельзя».
Если зайти в арку, как раз в тот двор с обиженными постояльцами, то остался бы только почти незаметный для горожанина гул, лишаясь которого, допустим, где-то за городом, люди чувствуют сначала облегчение, а затем иногда и беспокойство. Важен эффект присутствия. Как говорил как-то Андрею Кеша, а тот его не понимал, у каждого города свой гул и он – разный. Это, говорил он, эмбиент, то есть погружение в атмосферу. Он говорил, что пермский узнаёт на мах, говорил, что, окажись он в центре Екатеринбурга, Уфы или Петербурга, он сразу узнает город по характерному гулу. Но Андрей не верил: Кеша был любителем красивых форм, выражений и словесных конструкций, и это просто не могло быть правдой.
Они так и сидели молча, трое разновозрастных мужчин на заборной трубе, а стремянка одиноко лежала рядом. Матвей периодически отхлёбывал из своей бутылки маленьким глотками, такими маленькими, какие бывают, когда пьёшь, потому как нужно же что-то делать, ведь невыносимо не делать ничего, но нет желания напиваться. Андрей начал мёрзнуть на железе. Кеша, наконец, поднялся.
– Ладно, ребята. Отдохнул. Поставьте мне лестницу обратно. Я допишу. Мне ещё час нужен. Только подождите меня. Только не уходите.
И они вернулись и поставили лестницу на место. И Кеша полез снова наверх в своём беспощадном и бессмысленном желании закончить картину. Картину, которая не проживёт и суток в кешином понимании, которая исчезнет не в прах, а так, будто никогда и не рождалась. Но он продолжал. Ребята отошли поодаль, перешли улицу, чтобы наблюдать как бы со стороны. Никто не должен был больше побеспокоить Иннокентия, об этом знали и Матвей, и Андрей. И Андрей думал, что пусть этот так называемый Сизифов труд в конце концов будет вознаграждён.
Однажды он беседовал с Матвеем на тему бессмысленности любого труда и деятельности, не только «сегодняшней», но и вообще. На что Матвей рассказал историю о собственном деде, с которым каждое лето они доставали гвозди из старых древесных конструкций, оставшихся от остова сгоревшего дома на их участке. Дом этот был завещан «в подарок» от предыдущих хозяев. В течение первых полутора месяцев они доставали их, потом прибивали в новые места. На следующий год доставали и прибивали ещё куда-то. При этом дед был нормальным человеком, во всём была определённая логика. Ещё Матвей рассказывал о том, что однажды его дядя привёз на участок несколько тонн щебня, чтобы завалить им глину, которая по весне образовывала грязь. Дед сказал, что камни мешают ему ходить и в течение нескольких лет после этого собирал камни тяпкой и свозил их тачкой к забору. Пока снова не появилась грязь и участок не продали, но по другим причинам.
– Ты знаешь, – делился Матвей, – Я по-разному оценивал эту его деятельность. Сначала мне казалось, что всё бессмысленно. Ведь новые гвозди можно купить, а вместо тонких галош попробовать… да хотя бы кожаные ботинки с толстой подошвой, которые оставались у нас с разных строек в изобилии. Потом мне казалось, что он просто вредитель, потому что в здравом уме сложно продолжать заниматься тем, что он делал. Его упорство поражало. А сейчас я думаю, что он был прав, прежде всего в отношении себя. Будучи стариком, он жил, пока мог доставать гвозди из одной доски и вбивать в другую. Был жив, пока свозил щебёнку. Он, будучи ограниченным в силу возраста, не находил другого повода жить. И умер, когда всё было уже сделано. Закончилось время собирать камни. А чем, собственно, мы отличаемся от товарища Сизифа? Каждый день выдумываем себе смыслы.
Андрей задумался. Вышло ли время Кеши? Сложно сказать, ведь он не мог перетаскать все камни до конца. Кеша был одновременно и Геркулесом, и черепахой из древнего математического софизма. Он бежал от чего-то и не догонял, ведь за ним не гнались, но и он не видел жёлтой майки лидера впереди. Он мог бы чувствовать себя нужным в окружении близких. И вот появились те, кто его всегда выслушает. Он мог бы достигнуть величия при отсутствии конкуренции. И вот соперников не стало. Он мог бы быть счастливым, но не было больше его «картинок с выставки». Была только одна, каждый раз разная, существующая вопреки логике и здравому смыслу.
Андрей смотрел на Матвея, тот стоял безучастный и отвечал лёгкой улыбкой. Потом Матвей заговорил:
– И вот ещё одно, Дюх, – Матвей снизил тон, хотя Кеша не смог бы их услышать, даже если бы очень захотел. – Предположим теперь, что вся его творческая деятельность, пусть и высокодуховная, это эскапизм чистой воды. Так почему это должно быть плохо?
– Вообще не плохо. Вся жизнь – это эскапизм, если так подумать, – пожал плечами Андрей. – Умные слова, а толку… Он просто мыслит шире. У него пространство в голове, руки его рождают и изменяют всё вокруг. А что ты можешь предложить? Капельницу в другую вену медсестре скажешь воткнуть? Смешно.
– Да я тебе про то и долдоню. Всюду ремесло, все думают, как убить время. Я как-то спросил Кешу, почему он рисует только лица и портреты? Знаешь, что он ответил? Потому лишь, что не умеет рисовать пейзажи. Вот и всё. Какая, к чёрту, широта…
Пока друзья ждали Иннокентия, у Андрея было время пройти пару кварталов дальше к проспекту, где люди и автомобили в едином порыве следовали кто куда, демонстрируя победившее торжество передвижения на местном уровне. Из школьного курса физики Андрей помнил, что на высоких скоростях время сжимается. Но куда там обывателям: если лицом не вышел, остаётся только топтаться на месте. Ну ведь серьёзно, думал Андрей, он вот вообще стоит – может, потому, что смысл перестал видеть, как, например, Мотя, а может, наоборот, ушёл на сверхсветовую и времени не стало совсем, что теперь делать-то.
Ниже по проспекту виднелся главный корпус политехнического института, детище демиургов советского ампира. И было это хорошо, даже очень хорошо. Напрашивались колонны, но не было колонн, зато были многостворчатые высокие окна, подчёркивающие высокие межэтажные перекрытия. А дальше проспект катился прямо в реку, очень старую реку, где она его поглощала. «Я хотел бы жить в городе, где река высовывалась бы из-под моста, как из рукава рука», – вспомнилось Андрею, хотя это было глупостью, всё изящество фразы обламывало простое отсутствие «морского залива» на горизонте.
– Андрей! Пойдём! Он дорисовал, – Мотя кричал ему из переулка, стоя посреди тротуара, и махал над головой бутылкой коньяка. Андрей махнул в ответ и тронулся обратно.
Когда он дошёл до места, Кеша уже спустился. Андрею казалось, что им придётся снова задержаться, чтобы оценить результаты работы, но и Матвей, и Кеша, не оборачиваясь, собрали стремянку, а потом молча потащили её в сторону, где были припаркованы их автомобили. Андрей вгляделся в лицо команданте Че, но ни улыбки, ни искры в глазах так и не увидел, хотя отдал должное: в конечном итоге портрет смотрелся здорово. Андрей полагал, что была какая-то жалость к своему труду в том, как Кеша, закончив портрет, не оборачиваясь простился с ним. А может быть, и был это истинный труд, когда результат однодневен, ведь по большому счёту результат любого труда конечен. Но в данном случае это даже честнее: он для других не имеет никаких последствий и значения.
– Улыбайтесь, господа, улыбайтесь, у вас слишком серьёзные лица, – скалился Матвей, когда они вместе с Кешей привязывали лестницу к крыше Матвеевой машины. – Как тебе угодно, пусть побудет у меня.
– Пусть побудет, – отозвался Кеша. – Мне, собственно, торопиться некуда, заберу потом.
– Заберёшь, обязательно заберёшь, – бурчал Матвей.
Когда Кеша понял, что Андрея, наконец, можно считать вовлечённым в разговор, он обратился сразу к ним обоим:
– Вы сейчас куда, ребята? Мне, как я и сказал, торопиться некуда. Можно с вами?
Матвей хотел было ответить, что они, в общем-то, за ним и приехали, но встретился с выразительным взглядом Андрея и понял: нет, не надо так говорить. Кеша и сам рад обманываться.
– Собирались ко мне на работу с Андрейкой, у нас сегодня на работе родительский день, можно приходить с детьми, понимаешь?
– Смешно, – заулыбался Кеша.
– Не волнуйся, мы и тебя с собой возьмём. Если тётя Маша из регистратуры спросит, чей ты мальчик, ты встань на цыпочки и скажи, что ты Кеша и тебе двадцать годиков.
– Двадцать восемь вообще-то.
– Да, можно и так.
Пока все усаживались к Андрею в машину, Мотя умудрился отломать наружную ручку двери. Как самый возрастной он чинно полез на заднее сиденье, а после того как вырвал ручку «с мясом», тупо смотрел на неё, но не обошёл машину, а ждал, пока Кеша откроет ему дверь изнутри. Андрей молча дождался, пока все рассядутся, завёл мотор, в этот раз не с первого раза, и они поехали.
– Кто знает автомобильные анекдоты? – мгновенно отреагировал Матвей и заулыбался.
– Ой, нет, Матвей, не надо, – почти в один голос запротестовали попутчики. Андрей надул щёки и тихонько выдыхал воздух.
– Тогда слушайте! – Матвей хохотнул. – Автомобильное путешествие – это как вечернее свидание с женщиной: самый длинный путь тогда, когда думаешь, что знаешь короткую дорогу.
– У-у-у. Боже, перестань.
– Нет, хорошо же. Я могу ещё. Например так. Кардиохирург-трансплантолог едет грустный со смены домой. Автомобиль у него старый-старый, движок троит, аварийка мигает. Мимо с бешеной скоростью проносится спортивный мотоцикл, на нём мотоциклист без шлема. Хирург вздыхает и говорит: «Вот и контрактник, кажется, подъехал».
– Ну не смешно же, Матвей! – воскликнул Кеша.
– Ладно, ладно. Последнее. Как за глаза прозвали боксёра? Михаил Боярский. А почему? Потому что он любил зелёные фонари…
– Спасибо, Матвей. Это было волшебно. Настолько прекрасно, что захотелось покурить, – рецензировал Андрей под хихиканье Матвея, и в разговоре повисла пауза.
Они выехали с парковки, вывернули в правый ряд и сразу встали в пробку. «И почему сегодня не воскресенье? – подумал Андрей. – Ведь насколько всё стало бы проще, будь сегодня именно воскресенье, ну, или на худой конец какая-нибудь банальная, воспетая в сердцах и песнях суббота. А ведь мы переоцениваем и субботу, как и вообще любую часть любого солнечного календаря, теперь-то уж об этом можно говорить точно. Суббота придумана для того, чтобы людям казалось, что они наконец выросли, что могут покупать сколько угодно шоколада и газированной воды, не спать ночью, строить наивные планы на обозримое будущее. Но за любой субботой всегда следует хмурое, суровое, а оттого более честное воскресенье. Воскресенье отрезвляет, потому что не оставляет и призрачной надежды».
