Read the book: «Усталые люди»

Name: Усталые люди
Author: Арне Гарборг

Font::

Введение

(⅚ 1885 г. Полночь).

Друзья – плохая порода. Они на то лишь и годны, чтобы у вас обедать, да стоять, повесив головы, перед вашей могилой. Последнее исполняют они всего охотнее. «Наконец-то мы от него избавились!» думают они среди вздохов, и в радости своей способны даже собрать по подписке крон 200 в пользу вдовы.

Так (приблизительно) говорил я адвокату Ионатану, сидя с ним после обеда за бургундским (настоящим бургундским, – у этого малого есть-таки сношения!) и он, по обычаю своему, принялся читать мне мораль.

– Самолюбивые люди устраиваются так, чтобы не нуждаться в друзьях, – сказал он.

– Ну, я то во всяком случае всегда нуждался в них, – заметил я, – да, может статься, был-бы рад воспользоваться ими и в настоящую минуту, но… с ними то же, что с полицейскими, когда они нужны… Не раз уже дивился я, куда это они деваются?

Георг Ионатан погладил свои усы и заговорил, слегка намекая на мою нарождающуюся луну:

– Спросите-ка лучше, друг мой, куда деваются волосы на вашей голове? Они просто-напросто выпадают один за другим. Вы этого и не замечаете, пока в один прекрасный день не откроете, что вам, пора начать носить парик или же организовать карточный клуб.

– Да, да, они отпадают. Или, лучше сказать «прорастаешь сквозь них», отряхаешь их с себя по мере того, как растешь. Знает. Бог, по временам я чувствую в них сильный недостаток, но если бы мне и удалось вернуть их, я все равно не захотел бы прибегнуть к ним. Встретясь случайно с кем-нибудь из них, я только и нахожусь сказать, что «не зайдем-ли к Ингебрету выпить абсинту»? И сидим мы у Ингебрета с час времени, толкуем о погоде, о ветре, да о последнем скандале, и чувствуется, точно между нами образуется какая-то пустота. Просидев так около часу и проморозившись в этом чувстве, мы встаем и говорим друг другу с некоторым облегчением: «Прощай, старина, Господь с тобою!»

Дружба есть тончайший вид эгоизма, – гораздо тоньше, например, любви: тут люди прямо стремятся поглотить друг друга, хотя бы только духовным образом. Тем не менее, дело кончается тем, что, пожрав друг друга, они бросают остатки в мусорную кучу. Оглядываясь назад, я вижу много обглоданных остовов, брошенных мною на различных стадиях моего жизненного пути. Думаю, что и сам я валяюсь обглоданным во многих-таки мусорных кучах.

Настоящих друзей человек имеет только в лета зеленой молодости, до встречи со своею первою любовницею. Ну, допустим, даже до встречи со второю, потому что первая представляет еще столько интереса, что необходимо иметь кого-нибудь, с кем бы можно было говорить о ней и о своих замечательных способностях в Дон-Жуановском роде. Но едва только перешагнешь за двадцать лет, как начинаешь вырастать из них, начинаешь приобретать угловатость и черствость, и тут-то начинаются эти диссонансы между друзьями, которые приводят к разрыву или разлуке. Во всяком случае, для человека в 38 лет уже не существует друга, перед которым можно было бы излить свое любовное горе.

Вместо того, чтобы молчать, кивать и понимать, они говорят: «ха-ха! вот ерунда! Какая-то детская история! Не вздумай, пожалуйста, впасть из-за этого в чахотку!» Или-же вас прерывают и рассказывают вам свое собственное игривое похождение, – историю из совсем другого этажа, Наконец, просто уклоняются от разговора какою-нибудь парой ничего не значащих слов, и продолжают: а кстати, о другом: что скажешь ты о министерстве Сведрупа?

– Ох!..

– …Тс!.. шаги на лестнице…

– Глупости!.. Еще стаканчик, и – в постель!

* * *

(Воскресенье утром).

…Георг Ионатан – интеллигентный товарищ и спокойный малый; он мне нравится. Что же касается до откровенности?… Как бы не так! Его холодная, «английская» мина вовсе не предрасполагает к этому, и он совсем не интересуется единичными случаями. Для него каждая любовная история превращается в «общественный вопрос»: Когда женщины станут более интеллигентны… когда они научатся понимать, что им дана только одна жизнь и в этой единственной жизни одна только молодость… Но мне-то от этого ведь не легче. Ведь она же не была так интеллигентна, и в результате я теперь хожу и вздыхаю; ничего нет для меня столь убийственно безразличного, как вопрос о том, что будут делать или думать «женщины» в будущем столетии.

Я скорблю за себя, за нее, за весь мир. Эта коротенькая, смешная история, которая даже вовсе не была никакой историей, положительно выбила из колеи все мое существование. Я был тем самыми, «самолюбивым», помирившимся со своею участью человеком, – точь-в-точь по рецепту Георга Ионатана; но нужно было только случиться этому, – и «примирения» как не бывало.

Это «примирение» была чистая ерунда. До тридцатого года своей жизни можно еще жить, утешаясь и успокаиваясь на том, что в будущем люди будут же, наконец, счастливы, но когда приближаешься уже к сорока годам, какой-то голос внутри тебя начинает говорить все громче и громче: «ты, ты, ты-то сам должен же был жить!..»

Я – какой-то одинокий звук, какая-то простая, бедная мелодия, которая требует, требует себе гармонии. Мое психическое музыкальное ухо страдает до безумия, всегда и вечно слыша эту одинокую, жидкую, однообразную ноту, звучащую в пустынной атмосфере существования… Она была моей гармонией, к сожалению, не полной, не довольно чистой… И теперь эта одинокая нота звучит в пустыне моего существования еще большим одиночеством, еще большею грустью и заброшенностью…

* * *

(Вечер).

…Если бы это была по крайней мере хоть настоящая любовь! Но всего смешнее и невероятнее в моем несчастьи то, что я даже и не любил.

Ни à la Ромео, ни à la Вертер. В том-то и беда, что когда человек перевалил за тридцать лет, то даже и любовь перестает быть слепа.

Я был до жалости влюблен, а между тем глаза мои были открыты. Я видел ясно, до боли, все её недочеты, все то, что в ней становилось мне поперек дороги. Если бы я мог вернут назад мою последнюю, ужаснейшую глупость и если бы я не имел такой уверенности в том, что она любила меня… захотел ли бы я? решился ли бы я?… Не думаю. Хотя… Да, но если бы дело обстояло так, как тогда? Нет. Я был недостаточно цельным человеком. Я это знаю. Это какая-то мучительная, болезненная, раздвоенная любовь, какое-то расщепление всего моего существа: чувства и душа захвачены, увлечены, но сознание холодно, ясно, насмешливо, – позорно озлоблено на то самое увлечение, которого я все же не в силах победить.

Это был бы в состоянии понять это? Кто среди этих топорных, узколобых, наивных матросских натур и всей богемы, не исключая и Георга Ионатана…

Глупости! Мне надо сделать то, что я делаю обыкновенно; мне надо разыграть писателя, – довериться бумаге. Она по крайней мере не ответит пошлостью. А, может быть, в конце концов из этого вышел бы даже и роман? Мои прежние заметки лежат без употребления; они надоели мне; энергии не хватило… но, на этот раз, кто знает? Когда-нибудь, когда я буду так стар, что мне уж решительно нечем будет наполнить свое существование, тогда я, может быть, в состоянии буду сосредоточиться… Во всяком случае я буду писать; это облегчает, помогает. Я представляю себе, что я пишу для кого-то, перед кем-то высказываюсь, а это во всяком случае в данную минуту главное.

…Только бы она не слишком горько рыдала у дверей сегодня ночью…

* * *

(Воскресенье утром).

«У меня грехов, что песку в морях!»

Еще полбутылочки пива.

«Он ищет себе матери». Под этим заглавием я мог бы написать фарс-трагедию, взяв героем самого себя.

«Требуется мать.

Ловкая и опытная мать может получить занятия. Достаточный запас кротости во все время сношений с кандидатом на смерть. Без наилучших рекомендаций не обращаться! Эксп. газет».

Глупости; это никуда не годится.

Предостережение!

«Голодные ученики-живописцы, литераторы и т. д., и т. д. предупреждаются о том, что я постоянно ношу с собою 100 крон (основательно припрятанных) вместе с письмом, адресованным на имя друга, из которого явствует, что я умираю от собственной руки…»

Ах, да что же это такое? Идиотизм? Алькоголизм?…

Нет! это никуда не годится! Это предполагаемое леченье хуже самой болезни. Я прямо превращаюсь в идиота, в сумасшедшего…

С отчаянной, неумолкаемой болью в сердце сижу я тут, среди наших бандитов, и томлюсь по ней. Самым жалким, самым отчаянным, собачьим, свинским образом жаждет язык мой произнести её имя, жаждет случая сказать кому-нибудь, кто знает ее, кто может встретиться с нею, жаждет сказать ему что-нибудь такое, что могло бы выдать меня, выдать ей мою смешную, мою достойную смеха любовь! Но все они так вульгарны, так пошлы, говорят только о продажных женщинах и о синих чулках; Блютт выпускает свои жалкия остроты, а Бьельвик сидит и чертыхается и бурчит что-то о своих рукоятках к насосам… Я пью и пью, запиваю свою муку; пока не потеряю терпенья; наконец, вскочу и пойду своей обычной дорогой; Матильда, Матильда!.. Даже самая ограниченная женщина лучше поймет постигшую меня напасть, чем эти пошлые мужчины. Разумеется, её нет дома, этой дуры; и как раз нет дома именно в этот вечер! Не может быть и речи о том, чтобы пойти в какое-нибудь добродетельное, скучное общество; мне нужен кто-нибудь, с кем бы я мог говорить, сумасбродствовать, открыть мое истекающее кровью сердце, хотя бы перед… Эх!

Я хочу писать о ней. Писать о ней все. Вновь все пережить. Очиститься, освежиться в этой чистоте. Сосредоточиться: набросал первый план моего романа. Собрать, привести в порядок все эти заметки и впечатления, которые нацарапал я за время этих последних лет… Да, это утешительная мысль! Писать о ней, все, все писать о ней, погрузиться и потонуть в этих мелких, бесценных, восхитительных, глупых воспоминаниях, – больше мне ничего не нужно!.. А тем временем она сидит тут, позади меня, и смотрит мне через плечо; с удивлением смотрит на эти дорогие мне предметы своими темными, глубокими глазами. О, я несомненно чувствую ее; она здесь; особенно по вечерам; тогда нередко слышу я вблизи себя её дыхание… Это послужит мне способом вступить с нею в сношения, корреспондировать с нею!.. Господи Боже! да ведь я-же сумасшедший! Но почему-же бы и не быть сумасшедшим?.. Хорошенько запри двери! Изо дня в день будет это мне работой и обществом; и тогда бандиты пусть их отправляются, куда знают, хоть к черту!

Итак, освобожден… пока.

О, эти старые записные тетради, с их едва четкими заметками карандашом, и все эти уморительные, разрозненные бумаги, свертки, оборвыши писем, большего формата листы и маленькие, тоненькие листочки почтовой бумаги, на которых я в часы одиночества записывал впечатления дня, пережитые чувства, фантазии, настроения! Почти каждый лоскуток и каждая заметка связаны с особым определенным воспоминанием. Вот это написал я на том или другом стволе срубленного дерева, где сидел я, ожидая условленного часа или-же сердясь на то, что нечего было ждать мне в этот вечер; вот то написал я там наверху, в лесу, или на пне у Эксберга, – где я сидел и старался забыть; это-же опять-таки написано в одинокий полуночный час здесь, дома, когда я, сидя за последним стаканом и последней папиросой, делал обзор только-что миновавшему дню. Неопределенными сентиментальными настроениями веет от этих разнообразных записок и они окутывают меня каким-то сладким непроницаемым туманом.

Часть I

I

…Это полное спокойствие, даже холодность, в то время, когда я с нею, когда она действительно тут! Это почти невероятно. Неужели я уж так стар? Она, несомненно, красива. Ну, это просто-напросто потому, что я, находясь вблизи неё, ясно вижу ее такою, «какая она, действительно, есть»; нет уже более идеализирующей отдаленности, нет той обманчивой воздушной области, которая придает такую романтичность далеким высотам.

Прекрасная идея с моей стороны, со стороны немолодого, изжившегося господина, устроить такой духовный брак, такое идеальное сожительство, где нет ни следа ничего обыденного, мещанского, того, что доступно любому самцу с любою самкою: ничего эротического! Такие отношения имеют свою особую привлекательность. Чувствуешь себя свободно; она не получает права предъявлять какие бы то ни было требования эти отвратительные, мучительные требования, которые обыкновенно предъявляет любимая женщина влюбленному в нее мужчине; приходишь и уходишь, когда хочешь, держишь себя, как хочешь; тут не может быть и речи об «измене» или подозрениях, а, следовательно, и о сценах и обо всей той сумятице и путанице, в которую постоянно вовлекает любовь. Свобода-же, во всяком случае, есть величайшее блого.

А в то-же время все-таки нечто пикантное, что-то неопределенное, «обещающее»… Уже одна замена старых, приевшихся собутыльников молодою, умною женщиною представляет собою колоссальную выгоду. В женщинах есть какое-то особое, раздражающее свойство, что-то своеобразное, та «женственность», которая уже сама по себе оказывает оживляющее действие на мужчину, что-то такое, что в одно и то-же время возбуждает и умиротворяет, пробуждает некоторую сентиментальность и в то-же время не дает засыпать более благородным инстинктам. Вот это-то, вообще говоря, и навело меня на такую сумасбродную идею; такой старый холостяк, как я, должен был не раз чувствовать недостаток в этом женственном (в противоположность «игривому») элементе в своих случайных и мимолетных связях.

Что особенно своеобразно и приятно в этой девушке, – это полное отсутствие всего того, что хоть сколько-нибудь напоминало-бы о кокетстве… Она производит охлаждающее, почти строгое впечатление; при полном отсутствии чопорности, во всем её существе есть что-то отстраняющее, невозмутимое; в ней тоже, вероятно, нет никакой склонности ни к чему эротическому. В ней нет никакой навязчивости, прилипчивости, отличающих большинство этих девочек, – тех, что только тем и живут, что вечно ждут чего-то необыкновенного, которые вешаются человеку на шею, не дав ему даже опомниться. Это – худенькое, бледное, почти угловатое существо; рот её легко принимает слегка насмешливую складку, тоже действующую охлаждающим образом (Она слишком много смеется, это не хорошо… Ну, совершенства, ведь, нигде не найдешь!).. В общем она самоуверенна и весьма определенно дает понять, что знает себе цену.

Она не из тех, что готова отдаться первому, кто протянет за него руку; это тоже производит очень хорошее впечатление. Я, которому уже несколько понадоели глупенькия толстенькие девочки с их незамысловатым кокетством, я чувствую, что меня сильно привлекает эта отчасти английская, отчасти гувернанткообразная манера, хотя, собственно говоря, по существу, она вовсе не в моем вкусе. Потому-то, слава Богу, не может быть тут и речи о какой-нибудь настоящей влюбленности (Позднейшее примечание: ха, ха!).

Но большие, темные, те особые, свойственные только слабогрудым людям, глаза представляют замечательную, поразительную противоположность всей её внешности; они говорят о том, что, однако же, и под этим снегом, может быть, кроется вулкан, и что её уверенность в себе при встрече с мужчиной может иметь другие основания. Вообще говоря, в глазах её есть что-то, что наводит на сомнение. Несомненно верно, что она есть именно то, чем она кажется; но нет ничего невероятного в том, что она могла-бы быть одною из отчаяннейших кокеток. Во всяком случае, эта почтенная особа вовсе не наивная девочка; для этого у неё через-чур определенная манера говорить о некоторых вещах и нет недостатка в сведениях. Невероятно, до чего не похожа она на того маленького, желтоносого цыпленка, с которым когда-то носился мой сумасбродный друг Оз; за это время она успела-таки кое-что пережить и испытать. Неприятно, а между тем чисто по-женски действует она на меня, когда старается уверить меня, будто у неё никогда не было никакой романической истории; – это все они говорят. Я уверен, что если бы человек женился на вдове, имеющей семерых детей, и в свадебную ночь спросил-бы ее, случалась-ли с нею когда-нибудь подобная история, она невольно воскликнула-бы: «уверяю тебя, нет! Как можешь ты это думать?»

Но как-бы то ни было, – я пока еще свободен. Я ничем еще не связан и ничем не свяжу себя. Это – товарищество на свободных основаниях. Я дам ей время высказаться вполне, и тогда можно будет основательнее обдумать это дело: если окажется, что стоит того, то можно будет пойти и дальше; в противном-же случае, все расстроится само собою. Пока-же я счастлив, найдя хоть кого-нибудь, кто до известной степени интересует меня; «жить» ведь и значит – быть заинтересованным.

II

– И вы, действительно, могли выносить такую жизнь? Из году в год… и ни одного события, которое-бы серьезно заинтересовало вас?

– Да, разумеется, я выносила это.

– Невероятно!

– Тем не менее, это правда.

Пауза. Потом она улыбается и говорит:

– Когда я была маленькая, я, разумеется, думала, что вся моя жизнь будет сплошной интересный роман. С принцами, графами и тому подобными… Но потом она оказалась не более, как жалкой сумятицей, в которой нет ни следа какой-бы то ни было последовательности. Ни на полшиллинга смысла или интереса. И так будет продолжаться и впредь (Я: гм.?). Да, в ней ничего не изменится, только, разумеется, все будет идти хуже и хуже, по мере того, как я буду стареться. А потому я стараюсь думать, что эта, так-называемая, земная жизнь составляет только первую часть этого романа; а ведь вы-же знаете сами, что первая часть бывает часто очень запутана; ничего нельзя понять; одно кажется еще глупее другого; но когда доберешься до второй части, начинаешь уже понемногу понимать и, наконец, когда покончишь со всеми частями, то увидишь, что все это представляет связное целое. Таким образом, я представляю себе, что мы должны будем пережить несколько жизней, переселяться с одной планеты на другую (Да вы, вероятно, читали Фламмариона?); и, таким образом, жизнь моя, в конце-концов, все-же окажется интересным романом, понимаете?

– Что касается меня, то я замечу на это, что мне уж, конечно, более чем довольно и первой части.

– Да, но я верю в Фламмариона! Я хочу в него верить!

– И держитесь вашей веры! Вера дает человеку блаженство.

– Уж как-же мне досадно на вас. Неужели вы, действительно, не верите в Фламмариона? О, пожалуйста, скажите, что вы верите; скажите, что верите и вы также!

– Ни капли не верю!

– Ах, как-же вы неправы!

– Но ведь это-же не может помешать вам верить?

– Да, потому что ведь и я только нисколько в это не верю. (Смех).

(У памятника Вергеланда). Она. Не правда-ли, самое величайшее блого.

На свете – быть поэтом?

Я. О… Чего-же достиг он, например? Кто читает его? – Какая-нибудь пара знатоков литературы. Что внес он нового? Он ввел в нашу землю евреев; это, по-видимому, наибольшее из всего, что он сделал. Остальные его идеи были переполнены и затоплены романтикой и церковностью. Девятнадцатое столетие в Норвегии создано вовсе не Генриком Вергеландом, а Гансом Гауге¹. О, нет; это мало к чему приводит. Надо писать резцом… и писать не чернилами, а кровью… если хочешь сделать хоть какое-нибудь впечатление на эти мотки шерсти, которые люди носят в черепах вместо мозгов.

* * *

Она (восклицая). Возможно-ли? Неужели вы действительно были в Париже? О, расскажите, расскажите… О, вы, счастливый человек, действительно побывавший в Париже!

Я. Рассказать о Париже? Тс… Там масса улиц и некоторые из них очень длинны. Некоторые из них также очень широки с аллеями по бокам; их называют бульварами.

Она. Да, и затем там такое множество больших блестящих магазинов с шелками и золотом, и брильянтами… настоящими, неподдельными брильянтами.

Я. О, да, великолепно! А потом там еще есть широкая площадь с обелиском и большими фигурами из камня; и много других широких площадей; а потом – Сена.

Она. Да, Сена! Как она должно быть величественна!

Я. По меньшей мере раза в четыре шире Акера и по меньшей мере раз в восемь его грязнее.

Она (с разочарованием). Грязнее?..

Я. Ужасна! Изжелта-зеленая… Да, Париж восхитителен. Я надеюсь еще не раз побывать там и, главным образом, для того, чтобы посмотреть на прелестные дамские костюмы.

Она (нерешительно). Как так?

Я. Да. Такие, действительно изящные костюмы, видите-ли… действуют прямо-таки, как какая-нибудь музыкальная пьеса; там все ритм, гармония, грация; они хватают за сердце, как благозвучный, грациозный, безумно-увлекательный аккорд… Чистота, нежность, изящество, деликатность и, черт возьми! Я не нахожу слов! Но это прелестно. Конечно, и изящный мужской костюм тоже, слава Богу, иногда встречается; но мужские костюмы всегда были и останутся лишенными всякой поэзии; женское тело с его мягкими линиями и гармоничной округленностью представляет собой совершенно иной, гораздо более благодарный материал для композиции, чем прямолинейная, суровая мужская фигура.

Пауза.

Я (продолжая). Но зато ужасно возвращаться домой.

Она (несколько едко). Да, мы ведь тут, дома, не умеем одеваться.

Я. Нет… несмотря на все мое почтение! Здешния дамы этого не умеют. Хотя, уже у нас в Бергене, в этом отношении много лучше… Да, вы, вероятно, не знаете, что я из Бергена, так как теперь я говорю совершенно чистым наречием Христиании… Да, да, избави меня Бог! Конечно, есть счастливые исключения, но вообще здесь ничего не видишь, кроме самого грубого извращения портнихами всего, что носит имя ритма и формы. Я думаю, что оттого-то и не могу я никак основательно влюбиться здесь, дома.

Она. Конечно, нет, раз вы смотрите только на платье…

Я. Только на платье!.. Боже мой! Так съездите в Париж и попробуйте тогда, вернувшись домой, сказать таким-же тоном: «только на платье!»

Она. Нет, я хотела сказать…

Я. Мы, вообще говоря, довольно неприятные варвары. Мы – янки. Единственно, что оставалось нам от старого поклонения красоте, единственно отрадное и изящное, что было у нас здесь, среди наших ледяных гор, это красота наших женщин… Но теперь, разумеется, и ее надо по-боку. Байковые платья, нормальная обувь, нормальный покрой, наивозможно безобразный; это практично и здорово, говорят эмансипированные женщины… и нравственно, прибавляют проповедники аскетизма; это не наводит мужчин на греховные помыслы, а тогда и вообще нет более греха. Ах, черт возьми!.. Это вечное мещанство! Разумеется, женщины скоро остригут себе и волосы, ради удобства и пользы с одной стороны, и еще потому, что длинные, красивые волосы так опасно романтичны; потом наступит день, когда женщинам будет запрещено носить перчатки, потому что белые красивые руки также могут вскружить голову мужчине; наконец, будут запрещены и всякие духи; не нравственнее-ли и не натуральнее-ли пахнуть потом, чем фиалками?

Она (с некоторою неловкостью). Ах, вы хотели-было…

Я. Да, да, извините! Так. О чем-же собирался я вам рассказать?

Она. Вы сказали, что так ужасно возвращаться домой.

Я. Ах, да. Да, с истинным ужасом бродишь по этим пустым, безмолвным улицам с их доисторической мостовой и безыскусственными кучами лошадиного навоза… Еще раз простите!.. А сами-то сограждане? Эти долговязые, косматые малые, проходящие по улице, раскачиваясь и размахивая руками, в своих до лоску вытертых панталонах и сомнительной чистоты сорочках, с небритыми бородами и широкими, перекошенными лицами, точно они никогда не знавали радости и веселья… уф!.. Они идут так медленно и с таким унылым видом, подгибая колена, широким ленивым шагом, словно не ждут ничего приятного в том месте, куда они отправляются; это отражается на всей их внешности. Затем добираешься до Карла Иоганна и наталкиваешься на львов; да… да, Господи Боже! (Пожимаю плечами). Мещанский, мещанский город! Неряшливое платье, по-нескольку дней не бритые бороды! Нет строгой красоты, которая ждала-бы этих молодцов! Иногда они производят такое впечатление, как будто-бы они забыли даже помыться. Да и на кой черт мыться здесь, в этом городе? Кое-когда, правда, встретишь какого-нибудь барина в цилиндре, в перчатках, с претензией на изящество во всей своей внешности; но… их так мало. Все время, сидя в экипаже с кучером на козлах, похожим на проповедника, я говорил самому себе: в следующий раз ты сойдешь на берег в Арендале или Лаурвике для того, чтобы не быть до такой степени застигнутым врасплох по возвращении в эту возлюбленную столицу.

Она. Да, а я именно слыхала от других, как восхитительно бывает возвращаться домой, в Норвегию.

Я. В Норвегию, да!.. Это другое дело. Но наша жалкая столица… ну, право, при всем уважении к ней, при всем уважении…

III

Как это могла она согласиться на эту прогулку? Кто-же она в сущности? Что думает она, и какие у неё намерения? Недоставало только, чтобы она влюбилась.

Но нет; в таком случае она разумеется не пошла-бы со много. «Женщины всегда поступают наперекор логике».

Между тем, время от времени у меня является такое предчувствие. А так как я настолько порядочный малый, что во мне нет ни капли жестокости, то я был-бы искренно огорчен этим (позднейш. примеч. ха, ха!); вследствие этого я начинаю взводить на себя всевозможные обвинения, – что, собственно говоря, я могу делать, нисколько не противореча истине.

Я старик, говорю я. Старик от рождения, т. е. невозможная смесь старости и молодости. Это, вероятно, наследственное; теперь ведь все приписывают наследственности. Отец мой был отставной капитан на пенсии, старый, изжившийся жуир; в конце концов эта развалина падает в объятия своей полногрудой тридцатилетней служанки-домоправительницы.

– Женился он на ней? – с интересом прерывает она меня.

– Нет, – настолько-то у него хватило вкусу. Последствием этого падения явился я. Стариковская, отжившая, бессильная кровь смешалась с молодою, сильной мужицкой кровью и из этого, натурально, не могло выйти ничего цельного. Я думаю, например, что я в действительности никогда даже не любил; по крайней мере, никогда не любил вполне, – разве только в тот раз, когда я 16-17 лет влюбился в соседскую горничную. Всегда и все на половину, – на половину увлечен, на половину хладнокровен, один глаз ослеплен любовью, – другой-же открыт и зорко бодрствует; потому-то, естественно, в конце концов я окажусь тем, чем я всего менее желал-бы быть, а именно – вечным холостяком.

– Почему-же не хотите вы быть им? Для вас, мужчин, это вовсе не так страшно; ведь только мы одни, старые девы, подвергаемся насмешкам.

– Право, и сам не знаю хорошенько. Причиной этому, вероятно, детские воспоминания о так называемом родном доме, этот особый неприятный беспорядок в хозяйстве… вероятно, он-то и внушил мне такое отвращение к подобной беспорядочной и без… да, мне представляется это так пошло.

– Но раз ваш отец любил эту девушку…

– Избави Боже! Я его ни в чем не укоряю; я говорю только, что подобные вещи пошлы, и они действительно пошлы.

Пауза.

– Потому-то, – добавляю я, – славу Богу, и не женился я на той служанке. Это никуда не годится. Надо жениться на особе равного общественного положения и, таким образом, устроить себе дом, который был-бы в достаточной степени недоступен для посторонней публики. В этих вещах должно быть comme il faut. Все-же другое… оставляет дурной осадок.

Пауза.

Вовсе не следует относиться с таким презрением и насмешкой к тому, что называется «внешностью». Черт возьми, в конце концов нравственная обязанность каждого человека – не вызывать в своих собратьях чувства отвращения своими грязными рукавчиками. Я часто с недоумением спрашиваю себя: что имеет большее значение в жизни – элегантная-ли дамская ножка или серьезное мировоззрение?

Она смеется; я начинаю горячиться.

Да, что бы мы ни делали, дальше внешнего явления, Erseheinung'а мы не пойдем. Таким образом, прекрасное явление есть самое высшее, что только существует на свете… по крайней мере для нас; оно представляет собой «реализацию идеи», а следовательно и разрешение «загадки жизни». Прекрасная женщина, дышащая молодостью, со взглядом, непроницаемым, как ночь, с музыкальной походкой…

– И так далее и так далее!

– Да… сколько-бы в погоне за истиной ни рылись мы во всех кладовых и закоулках существования, только в ней одной открывается нам «смысл жизни»…

– Это очень красиво на словах…

– Благодарю, я знаю продолжение. Но во всяком случае, это не пустяк!

С какой стати влюбиться ей в меня, такого уже не молодого человека в зрелом возрасте? Однако, так бывает во всех ко медиях. Прирожденное женщине стремление спасать и исправлять… в сущности это ужасно благородно, трогательно. Но это глупо. Плохая эта экономия – поправлять то, что пришло уже в упадок; пусть же оно разрушается себе с Богом! Чем скорее, тем лучше. Это своего рода декадентство в женщинах, когда они влюбляются в подобную ветошь; долг женщины по отношению к роду, – выбирать самых лучших, самых молодых, самых здоровых, наиболее приспособленных стать отцом её детей.

Она так старалась дать понять мне, что эта… ну, одним словом, эта возня со мной… что это «единственное, что есть у ней в жизни», «единственное, что занимает ее»…

Но вот тут-то опять и затруднение: если-бы была она влюблена, то, конечно, не сказала-бы этого.

Глупости. Старый, тщеславный малый, будь покоен, с этой стороны не грозит тебе никакой опасности. Глупо только, что она рискует таким образом очутиться у всех на языке, т. е. глупость-то вся в том, что эти сплетни будут до такой степени лишены всякого основания (Позднейш. примеч. ага!)…

В сущности это через-чур уж смешно… проводить таким образом время и быть «товарищами» с молодой, красивою девушкой; мужчина во мне даже несколько пристыжен этим. Можно было-бы лучше воспользоваться временем.

(Ага!)

Подумайте только: не сделать даже и попытки ввести те более интимные отношения, которые одни только и возможны и естественны между женщиной и мужчиной! Собственно даже и не желать этого! Это смешно; это даже неприлично. Она просто-таки должна презирать меня.

А тем временем я успел уже прослыть самым отчаянным волокитой, а она, может быть, прослывет вскоре… и за нечто другое.

Это не годится. Или вперед, или назад, – так-же это прямой идиотизм. Но первого я не хочу и не могу; даже если бы я сам и рискнул на это, то она-то не из таких; она оказывает мне такое безусловное, товарищеское доверие, которое положительно обезоруживает. В таком случае – другое: покончить. Кетати-же, я действительно начинаю интересоваться ею несколько более, чем это может быть прилично такому почтенному холостяку и департаментскому чиновнику;: этого не должно допускать; это безразсудно.

Конец этой главе!

IV

Берген 20-го июля.

Разумеется, никакого окончания главы не последовало. Я не мог действовать, не принимая её во внимание, не мог порвать сразу; в этой истории мне надо было сойти со сцены постепенно, изящно и незаметно; и так я и сделал. Для этого я воспользовался «каникулами», как поводом, сел на пароход и уехал.

Теперь я брожу здесь, по Бергену. Безо всякого заметного волнения, по прошествии многих долгих лет вновь увидал я старые места. Ничего не ощутил я, кроме некоторого равнодушного недоумения, – неужели здесь все так неинтересно, ничтожно? И вдруг мне стало ясно, что я сам не знал, что буду я делать в городе, где фрекен Гольмсен не совершает вечерних прогулок.

Влюблен?! В 199-й раз? О, нет, до этого еще не дошло. Только несколько сентиментально настроен. Вся моя «влюбленность» исчерпывается лишь каким-то ощущением неудобства, когда её нет около меня. Будь она здесь, я готов был-бы уступить ее хоть черту… т. е., разумеется, с оговоркой.

Итак, брожу я здесь и слоняюсь по упомянутым уже пустырям, и ничего не вижу. Даже ничего не чувствую. Ничего, кроме некоторой пустоты и тревоги в душе: неужели наступит-таки когда-нибудь конец этим трем неделям? Принимая в соображение, что сутки равняются 24 часам, И минутам и 56,56 секундам, на это, как кажется, мало надежды. Чтобы убить время, я гуляю, катаюсь лод парусами; рассчитываю даже проехаться в Гардангер. «Люди» везде есть на земле, что-же касается до семьи, то я, слава Богу, из безродных и вообще не имею родственников.

Итак, тянет меня в Христианию вовсе не ради неё; от неё я положительно намерен «отвыкнуть», клянусь Богом! Но тем не менее я скучаю по городе, – прямо по местности. Мне недостает Гранда и Гравезена и вообще возможного там доступа к городской жизни на европейский лад (здесь решительно ничего нет); мне недостает даже Георга Ионатана с его бургундским… даже вдобавок ко всему, я, кажется, с удовольствием встретил-бы и его общественный переворот.

Я скучаю… это верно. Скучаю, скучаю! В Христиании я тоже кончу тем, что соскучусь, но тем не менее, тем не менее…

Всего смешнее то, что я время от времени вдруг начинаю ревновать. Теперь, разумеется, она уже подцепила там кого-нибудь другого. Она в том возрасте, когда девушки не желают уже терять времени. Мало того: я вижу его, это почти через-чур миловидное личико с почти через-чур непокорно рассыпающимися локонами и почти через-чур притягивающими глазами… В следующий-же раз я встречу ее под-руку с ним, в полном созерцании его мудрости. Но что-же мне-то до этого за дело? А между тем это все-таки сердит меня.

…Да, да; это нетолько забава. В конце-концов она будет счастлива, уедет с тем или другим за море и спокойно проживет свою жизнь, между тем, как я останусь один слоняться по этой ледяной пустыне, мерзнуть и чахнуть, чтобы, наконец, одиноко умереть в какой-нибудь канаве в то время, как вороны и другие черные птицы усядутся кругом и примутся точить свои клювы.

Замечательная вещь! Плыть и плыть по морю, и все время твердо знать, что не только не приближаешься к гавани, но неизбежно в одну прекрасную ночь получишь течь и пойдешь ко дну, – ко дну вместе со всею историей.

Господи Боже! если в конце концов, во всяком случае, придется очутиться на дне, то из-за чего-же бьются так люди, стараясь удержаться на поверхности и из-за чего мучают они себя этим плаванием?

– Уф, и жарко-же сегодня! Мозг размягчается и расплывается в банальностях. Надо на воздух и выкупаться.

Был-ли бы я действительно в состоянии избегать её, если-бы она была настолько близко, что…

– Ерунда! Слава Богу, что тут нет никакой возможности поддаться искушению (Тем не менее ни одного вечера не проходит без того, чтобы я, прежде чем лечь в постель, не провел-бы по меньшей мере двух часов, не выпуская из головы этой достойной смеха мечты, что она в своей безразсудной любви поехала вслед за мною, разыскала меня и вдруг очутится под окном… Утеши тебя Господи, старый селадон!).

Эта фрекен Бернер, которую я иногда здесь встречаю, гораздо умнее, чем она кажется на первый взгляд. В этом отношении меня ввели в заблуждение её безупречная выправка и неизменно будничный вид; за время нашего долголетнего периода гениальности мы вбили себе в голову идею, будто нельзя задать никакого прока от человека, не обнаруживающего известного числа пробелов в своем воспитании.

Мне пришлось сегодня сидеть с нею рядом за ужином у одного знакомого – собрата по духу и коллеги по газетным критическим статьям и сокровенным поэтическим грешкам. При этом случае фрекен Бернер обнаружила далеко не заурядный интеллект в гастрономическом отношении. Целых три четверти часа разговаривали мы о кушаньях, действительно по-европейски. Различные рагу; устрицы в том или другом виде; омары, новый английский соус и т. д. и т. д. И обо всех этих вещах фрекен Бернер говорила с полнейшим знанием дела. Этим обратила она на себя мое внимание, – ведь, вообще женщины не знают никакого толка в еде, и я заговорил с нею о любви. Фрекен Бернер не дурно выдержала это испытание и поистине талантливо отстаивала разумный брак против брака по страсти. И в то-же время без всякой претензии или горячих демонстраций и нисколько не стараясь вызвать приятного противоречия.

– Брак по рассудку представляет собой гораздо менее риску, находила она. – Конечно, плохо, если не удается сойтись характерами, но в сущности это не так еще опасно; во всяком случае, тут можно еще успокоиться на том, чтобы жить так, как живут между собою все ваши знакомые, с которыми вы вместе обедаете. А между тем, бывает, что люди начинают, симпатизировать друг другу и тогда, супружество является приятной неожиданностью, тогда как в браках по страсти, как мне кажется, оно часто становится тягостным.

Я отвечал, что и я также относился с полным уважением к интеллигентному разумному супружеству, но что я всегда считал большим преимуществом, когда разумный рассчет совпадал со склонностью… – Это моя дань сентиментальной нравственности. Вы-же, по-видимому, скорее готовы стать на сторону стариков, которые говорят, что прежде всего надо искать соответствия в общественном положении, состоянии и воспитании; любовь-же есть нечто такое, что приходит потом само собой?

– Старики всегда правы, – заметила с улыбкой фрекен Бернер.

– Ну, конечно, трудно было-бы полагаться на то, что любовь «придет», но вы, очевидно, думаете, что образованные люди в крайнем случае сумеют обойтись и без любви.

– Да… им-же все равно и так часто приходится обходиться без неё.

Под конец я не мог удержаться, чтобы не спросить ее, уж не была-ли она втайне занята работой над каким-нибудь романом; насколько я мог судить, у неё был порядочный запас впечатлений, кое-что может быть было даже пережито (ей 28 лет,), и воззрения её были упорядочены и выдержаны. Она отклонила намек с самым благопристойнейшим презрением.

– Тем не менее вы одна из немногих, которые могли-бы иметь право на это, – продолжал я, желая сказать ей комплимент; – но я должен признаться, что мое уважение к вам нисколько не уменьшается от того, что вы оставляете в покое чернильное маранье.

Она улыбнулась. У неё приятная, интеллигентная, тихая улыбка, – «geräuschlos», как сказали-бы немцы.

Вот эта не могла ли-бы быть мне женой?

* * *

Гардангер.

Немножко романтизма, пожалуй, недурно для разнообразия. Это освежает и умиротворяет. Становишься тих, сосредоточен в себе, религиозен; делаешься пантеистом. Душа уподобляется этому блестящему фиорду с его чудной двойственной пучиной… по внешности голубой, как небо, ясной, как воздух, улыбающейся; на дне-же беспросветной, мрачной, черной, с перепутавшимися водорослями, – затонувшими лодками и телами утопленников; в этой ошеломляющей пучине отражаются, как в зеркале, земные долины и крутые откосы гор, погруженные в сосредоточенное, задумчивое молчание. Время от времени медленно движется лодка, оставляя за собою след, пересекающий эту спокойную опасную гладь.

Час за часом способен я сидеть здесь, на горе, и смотреть; смотреть, забывая думать; мир исчезает, превращаясь в ничто, в прекрасное, бессодержательное видение, какое он, конечно, в действительности и есть. Медленно, точно насекомое, скользит по фиорду лодка, среди ослепительного солнечного сияния, а в лодке сидит животное человек с головой, полной мелких огорчений и забот, которые он принимает за серьезное дело.

Тишина. Безмолвие. Жужжанье шмелей; журчание ключа. Сияние и блеск. Медленные, мерные удары весел. Покой тысячелетий… Не странно-ли, что все это в конце концов не более, как водород и кислород, углерод и азот, HO₂ и НО₃…

Тот-ли, другой-ли отвратительный м-р Смиф прибыл вчера на собственной яхте с женой и детьми, крупным и мелким скотом и занял весь отель. Я-же, будучи не более как нищим норманном, по этой самой причине все время подвергался самому ноншалантному обращению, как со стороны (шведа) содержателя отеля, так и со стороны его норвежской челяди; единственным, действительно благоволившим еще ко мне лицом, была маленькая, не совсем еще испорченная отельная служанка, родом из Бергена… Ну, а тут у меня просто на просто отняли комнату и просили быть столь любезным, – разделить комнату с другим норвежцем, – с какою-то, как сдается мне, несчастною кандидатскою душою из Христиании.

Это начало владычества туристов.

Начало «славе Норвегии» на новый лад, а вместе с тем и «восхитительного Гардангера».

Кандидат оказался идиотом. Он уверяет, будто по речи моей слышит, что я родом из Бергена… Кажется, на этот раз я действительно имел право разгорячиться…

И я разгорячился. «Да, так это всегда бывает», заговорил я. «М-р Смиф и брат Лундстрем… они просто на просто выгоняют нас из нашего собственного дома. Старая Норвегия превращается в летнюю санаторию для английских торговцев каменным углем; брат Лундстрем и г. Шульце-Мюллер строят отели и набивают карманы; „норвежский народ“ превращается в кельнеров, а „норвежская женщина“ в проститутку на утеху европейским туристам… Простой, честный норвежец, жаждущий ненасытной душой своей посетить долины Норвегии, и с этой целью путешествующий пешком, в скором времени просто таки не найдет себе нигде пристанища, по крайней мере в том случае, если он не будет болтать по английски. О, слава Норвегии! О, поступательное движение вперед родной земли под благословенным правительством народа! Одно только существо во всей стране не понимает того, куда мы идем, и существо это зовут Стортингом. Крестьянское сословие с ошеломляющею быстротою летит вниз по наклонной плоскости ипотек; иностранцы, участок за участком, скупают наши земли, все, что имеет какую-нибудь ценность, – рудники, сады, незастроенные еще пустыри, водопады. Стортинг сидит и смотрит на это, и радуется, что „деньги прибывают в стране“… Еще каких-нибудь пятьдесят лет, и наша комедия норвежского государства превратится в сагу! А тем временем какие-то семинаристы бродят себе и декламируют „будущность Норвегии!“» О, да, о, да!

– Да, да, говорит кандидат со сдержанностью будущего государственного человека: «Развитие туристской жизни, разумеется, имеет свои темные стороны. Но, извините меня, я слышу по вашему говору, что вы родом из Бергена…»

…Я уезжаю завтра-же с первым пароходом.

* * *

(Берген).

Как-бы то ни было, в конце концов, из этого вышло мало проку… одна только скука. Чувствую сегодня катцен-яммер по всей линии и готов был-бы заливаться смехом висельников… если-бы утренняя газета не возвестила мне, что наступил уже август. При этом я вдруг ощутил в груди порыв радости… в таком случае дня через два я могу и уехать…

Но… Да, разумеется.

Разумеется. Ведь я же уж почти «отвык». Ни следа какого-бы то ни было влечения. Я собираюсь быть олицетворением рассудка. Но как-бы то ни было… однако же…

Только-бы уехать!

V

Христиания, 20-го (или вернее 21-го) августа.

Удивительный малый этот Георг Ионатан. Например, хоть эта идея, – собирать коллекцию картин!

Да если бы он еще хоть что-нибудь смыслил в живописи! А то ведь сам хвастается, что не в состоянии отличить Таулова от Веренскиольда. «Черчение – вот единственно, что меня интересует, потому чертить я умею и сам!» говорит Ионатан.

А между тем, он затевает эту коллекцию. «Это создает известную обстановку, дает положение, говорит он. В нашей стороне человек, заведомо для всех обладающий полсотнею картин, является уже чем-то замечательным, выдающимся, чем-то беспримерным, – как-бы в роде единственного белолицого в среде краснокожих. А если хочешь преуспевать на жизненном поприще, то, прежде всего следует постараться внушить к себе удивление в среде своих сограждан. Надо окружить себя блестящим ореолом, понимаете? Деньги, которые затрачиваются на эти глупости, возвратятся вам сторицею».

Я отвечаю ему, что подобный ореол скорее напугает краснокожих. Они будут чувствовать к нему почтение, но станут избегать его. Считая его любителем художества, литературы, они будут видеть в нем представителя богемы, человека непрактичного. Черт возьми, что может смыслить в делах кассы для бедных или в устройстве клоаков человек, интересующийся чем-то таким оторванным от земли, как искусство!

Он, по обычаю своему, пожимает плечами.

– Тут есть нотка патриотизма, которая придется по вкусу, говорит он.

– Патриотизма?.. Ну, разумеется, хорошо, если находится человек, способный время от времени бросить сотни две крон на искусство…

– Я скажу вам одно, – серьезно говорит Ионатан. – Настудит время, когда Европа будет стремиться в Христианию для того, чтобы видеть норвежцев, подобно тому, как теперь стремится она в Италию, чтобы видеть флорентинцев. Понимаете, какую деньгу зашибут тут оптовые торговцы; и время их скоро наступит.

Я пожимаю плечами.

Сегодня вечером в присутствии доктора Квале, живописца Блютта и моей незначительной особы, он торжественно снял покрывало с последней купленной им картины… которую, я почти готов думать, он купил ради меня. Он-же ведь прекрасно знает, что это она была моей «прежней» пассией. Впрочем, это вовсе не портрет… Это внутренность комнаты, и она является лишь одним из предметов обстановки. Картину эту написал её отец; это из того еще времени, когда она не была замужем. Художественный интерес картины составляет особая тонкость в пользовании светом, или, если угодно, тенями; но я видел только ее, мою когда-то так горячо любимую Элину. Она стоит на заднем плане и смотрит в окно. Удивительно изящно вырисовывается она в матовом, светло-сером свете, падающем из окна. Я узнал каждую её черту. Маленькая характерная голова (с густыми рыжевато-белокурыми волосами, подобранными на затылке) имеет именно то самое грациозное положение, и осторожный, пытливый, боковой взгляд полузакрытых глаз; матовая, смуглая шея с нитью кораллов нежно выделяется в полумраке; из-под роскошных волнистых волос любопытно выглядывает маленькое розовое ушко с цыганской золотой серьгой; на красивые высокие плечи и изящную, но мускулистую фигуру накинут красновато-коричневый дамаский утренний капот; нижняя часть немножечко слаба. У меня совсем защемило на сердце; но это скоро прошло. К сожалению, она представляет собою законченную уже главу.

В тот же самый день, когда она вышла за этого противного горбуна… как это его звали? Да, Петер Торденскиольд, маринист, – влюбленность моя исчезла без следа. Это казалось мне через-чур уж противно. Представить ее себе запятнанной его поцелуем… ах, этого более чем довольно…

Каким я был ужаснейшим идиотом! Она, конечно, сделала это только мне на зло. В действительности, разумеется, избранный был я. И так напугать и отогнать ее всякого рода невозможнейшими глупостями и недостатком благовоспитанности! О! это она должна бы была быть моей женой. В тот раз, когда я сам упустил из рук свое счастье… судьба моя в сущности была уж решена.

Что-же касается до моей нынешней, то я думаю, что я почти уже излечился.

По временам только все это как-будто вновь всплывает на поверхность… Вот, как на днях, когда мне сказали, что какая-то дама поднялась до моего этажа и спрашивала обо мне; ведь это-же могла быть и она!.. Но, черт возьми, уж не в первый раз приходится мне стряхивать с себя влюбленность.

Зайдя сюда, я так освежился и успокоился. Я же был тут поблизости от неё… Только бы хватило духу выдержать, и месяца через два все пройдет без следа.

Неприятная однако мысль. Все кажется, точно, заходя сюда, я убиваю что-то в своей душе, что-то любимое и драгоценное, – что-то обещающее мне жизнь; точно я вырываю с корнем какое-то прекрасное, роскошное растение, которое легко могло бы вырости и покрыться зеленью, вырости, развиться и окружить меня сенью цветов, белых, бледнорозовых, душистых…

VI

(30-го сентября).

Осень – мое время, особенно, если она дождлива и туманна. В послеобеденное время часами брожу я тогда за городом и наслаждаюсь бледностью лесов и болезненной краснотой и желтизной опадающей листвы, и утопаю в грустном настроении.

Птицы умолкают и улетают, и все ищет крова и приюта. Со всех окрестных гор и пригорков, со стороны расположенных на них маленьких человеческих домиков, доносится какой-то гул и жужжание: это работают молотилки; работают на зиму. Все знают, чего надо ждать, и приготовляются заранее: запасаются припасами, топливом, платьем, чтением, – точно в виду долгой осады.

В такие дни на меня нападает иногда охота кропать стихи. Нижеследующие написаны самим Jeppe и мне нет нужды доказывать их оригинальность:

«Зловещее черное знамя
Как тень над землей развернулось,
Смерть клячу свою оседлала
И гибель развозит по миру:
Трусит смерть на жалкой кляченке,
И зелень лугов выцветает,
На небе чуть держится солнце,
Уныло так смотрит на землю».
«Листва на ветвях увядает;
Ростки засыхают и гибнут;
Лес тяжко под бурею стонет,
Отходный псалом напевая.
Безмолвно качаются ели
Среди пожелтевших березок,
И думать они позабыли
О летнем безоблачном небе!»
«Людские дома и селенья
Затихли, замкнувшись на зиму;
Нельзя больше ждать, и крестьянин
Копает последний картофель.
Как мертвые летния пташки,
С деревьев листва опадает;
Медведь залезает в берлогу, –
Никто его там не встревожит».
Снимаем мы летнее платье;
Уж скоро ждать надобно снегу.
Конец пикникам и прогулкам:
Теперь нас зовут уж на кофе.
– «Ах, будьте добры, одолжите
Последний мне номер газеты!»
– «Что нового сделал парламента?»
– «Итак, ничего! Так и знал я!»
«Пожалуй, поверить не трудно,
Что жизнь навсегда прекратилась.
Но вспомните, сколько лягушек
За лето на свет появилось!»
Лишь вспомнишь о них, так, пожалуй,
С тоской помиришься осенней:
Укрывшись, в тиши, они громко,
Смеясь, возвещают: «мы живы!»

VII

Я начинал уже чувствовать себя гораздо лучше; заставил-таки я эту бледную девушку с массою вьющихся волос обогнуть угол Церковной и Карл-Иоганновой улицы, как раз в ту самую минуту, когда и я, в противоположном направлении, тоже должен был огибать этот исполненный опасности угол. Разумеется, она не видала меня; да если-бы она и заметила меня? Что я для неё? Какой-то смешной болтун, чудак… Конечно, так. Но я разглядел ее… Господь ведает, каким образом, потому что у меня сохранилось очень определенное ощущение, будто я сию же секунду зажмурил оба глаза.

Она была очень бледна. С каким-то таким совершенно особым выражением безнадежности в глазах… в этих больших, болезненных, опасных глазах, в этих влажных, задумчивых глазах, которые так тоскливо смотрят на мир, не открывая перед собою ни пути, ни цели… смотрят вперед в бесконечный мрак.

Темные кудри в самом безнадежном беспорядке рассыпались по белоснежным, с голубыми жилками, вискам. Это произвело какой-то толчок во всем моем существе; ни одной минуты покоя не имел я с тех пор. Все снова вырвалось наружу; опять грызет, сосет, томит… по-прежнему.

Я зашел к Бьёльсвику, поднял его на смех и постарался напиться и повеселеть; но ведь это-же ложь, это старое правило: «чтобы повеселеть, надо напиться». Правда лишь то, что если будешь пить, то можешь повеселеть; ну, а я, тем не менее, не повеселел. Каждую минуту углублялся я в самого себя и, сидя на месте, все еще видел, как огибает она этот угол… Постоянно огибает она этот угол Церковной и Карл-Иоганновой улицы; постоянно смотрю я на этот мимолетный призрак бледного отчаяния под массою темных кудрей; постоянно мелькает передо мной эта пара больших болезненных глаз, упорно смотрящих в какой-то безграничный мрак. И каждый раз душа моя вновь наполняется теми смертельными терзаниями, которые теснят друг друга, извиваются и переплетаются между собою, как змеи, заключенные в тесной ограде.

(Тут следует целый ряд попыток пером и карандашем нарисовать её портрет. Ни один из них никуда не годится).

* * *

Целую неделю только и, делал, что слегка попивал.

Со вчерашнего вечера дело пошло еще хуже. И вот сижу я тут с размягченным мозгом, совершенно пьяный.

«У меня грехов…»

– Что-то скажет начальник моего бюро? Ну, да пусть его! Еще пивца…

Я просто-напросто снова лягу в постель…

«Грехов у меня… Эх!..»

* * *

В тот-же день вечером.

Какое странное состояние, когда просыпаешься после сильного пьянства: это представление какой-то очень длинной и гибкой шпаги, медленно опускающейся мне в грудь, перпендикулярно, неуклонно, как раз в самую середину сердца. Я вижу ее, я ощущаю ее известным образом, и это мне так приятно. Освежает, утешает. Большая, белая красивая рука с сверкающими брильянтовыми кольцами держит рукоятку и направляет ее верно, неуклонно, медленно и приятно; но кроме кисти руки ничего нет.

Это представление сменяется другим: нечто в роде машины для отсечения головы, формой своей похожей на большой хлебный нож, а под этим ножом, очень широким ножом, блестящим, тонким, веющим холодом и таким острым, что почти сам собою проникает в тело, лежит моя шея, и какая-то женщина, пожилая, почтенная, матронообразная женщина стоит и перерезывает эту шею медленно, обдуманно, как режут ломоть ржаного хлеба. Я лежу в удобной позе, на правом боку, и наслаждаюсь положением. О, восхитительно!

Сегодня вечером главным образом преследуют меня различные висельнические фантазии. Невольно каждую минуту провожу я рукою по горлу, именно там, где легла-бы веревка; затем я поднимаю руку наверх к потолку в том направлении, где веревка была-бы прикреплена, и таким образом с минуту представляю себе, что я судорожно раскачиваюсь и подергиваюсь на воздухе с высунутым языком. Это успокаивает, освежает. Как восхитительно, должно быть, было-бы раскачиваться так над всем миром, выше всякого земного коварства и сплетен и думать: теперь-то уж они не настигнут меня; наконец-то покончил я со всею низостью и грязью.

Все-бы это ничего, если бы только не эта дрожь, эта удивительная скрытая дрожь, от которой я никак не могу отделаться. Вероятно, дрожь эта внутренняя; род какой-то вибрации во внутренней мускулатуре… замечательно неприятная. Я начинаю чувствовать себя как-то так смутно, словно земля сама уходит из-под ног; не чувствую в себе никакой тяжести и никакого центра тяжести… одно только чуть приметное колебательное сотрясение во всем существе. Это доводит просто до умопомрачения. Ведь я-же знаю, что это такое… Алькоголизм, черт возьми! Но это ни к чему не ведет. Меня преследует тупое чувство давления тут, под самой грудью. Нет настоящей головной боли, но какое-то особое, туманное ощущение пустоты, окружающей голову… нечто в роде прогалины между мною и миром, какая-то просвистывающая пустота: вещи, окружающие меня, в сущности, вовсе не действительные предметы; это – декорации, это… В сущности, это какие-то фокусники, которые стоят здесь и выдают себя то за то, то за другое, – за софу, за шкаф, стул и т. д.; но они и сами отлично знают, что они вовсе не то. Это меня несколько мучит. Я не выношу этой комедии.

Но внизу, ниже, всего ниже, позади всего, на заднем плане, в самых сокровенных недрах моего существа сидит тяжелый, как свинец, опасный ужас, род затаенного, замкнутого сумасшествия, которое растет, ширится и стремится разразиться ревом. Это нечистая совесть или нечто в роде испуга, в роде ощущения ужасного унижения, какой-то необычный идиотический ужас перед чем-то, Бог ведает, чем. Невыразимое болезненное стремление броситься к чьим-нибудь ногам, – женщины, священника, Бога и вопить, плакать, каяться, принять бичевание, укоризны, проклятие и, наконец, как больное дитя, быть поднятым любящими, надежными руками.

Мне следует быть несколько осторожнее; я могу дойти до delirium'а. Но зато это хорошее средство против влюбленности. Это раздвояет человека. Любовное горе тонет в море иного рода муки. Любовь становится далекой, сентиментальной, лишенной желаний; начинаешь сознавать себя таким недостойным; если бы даже можно было, сам не захотел-бы коснуться её даже пальцем. И бродишь целые дни, носишься с манией самоубийства, едва справляешься со своими нервами и призраками и бормочешь вслух, сам с собой: «я старая свинья; о, нет, дай ей Бог миновать такой судьбы!» И чувствуешь себя благородным и честным, и на глаза навертываются слезы.

– Послушай, Фанни, почему не придти-бы тебе теперь и не позвонить у входной двери… Не для чего-нибудь такого, а просто для того, чтобы немножко поблагодушествовать вместе…

* * *

Я ловлю себя на том, что выискиваю все дороги, по которым отправлялись мы вместе на прогулки; с полной религиозностью пью холодное, как лед, гадкое пиво в деревенских ресторанчиках, в которые мы вместе заходили; внутренно я всегда втайне надеюсь встретить ее, хотя именно этого-то ни в каком случае и не хочу. И не встретя её, возвращаюсь домой, – как собака, повеся хвост.

Глупец, осел! Много-ли думает она о тебе? Да даже если бы она и думала о тебе, так ведь ты-же сам не захотел-бы… Подобным личностям в таком случае следует разойтись.

Между тем я брожу здесь, как вечный жид, чающий любви и брака: прирожденный холостяк, постоянно и тщетно ищущий пристани супружества. Но те, что вечно боятся, как-бы не жениться, оказываются пойманными прежде, чем это придет им в голову.

Существование так полно всяких призраков.

В сущности я несчастный человек. Но это-бы еще я мог перенести. Гораздо хуже быть несчастным и в то-же время оказаться до такой степени в дураках.

* * *

Говорят, – одна только смерть не обманывает. Да, но тем не менее и на нее нельзя вполне положиться. Она, конечно, придет, но придет не во-время.

Но к тому времени мы начинаем уже чувствовать себя почти хорошо, сидя на своем стерине, потому что человек привыкает ко всему, привыкает даже к жизни.

– Застрелиться? – но это целая история. А кроме того, выстрел редко бывает удачен. К тому-же еще это до такой степени вульгарно.

Доктор Кволе в данном случае может быть оказадся-бы человеком, способным снабдить меня склянкой морфия?…

(Последний скандал). Молодая красивая женщина полюбила морского капитана. Тут все люди подымают вопль… и вопят с полным убеждением! – мужчины, потому что завидуют ему; женщины, потому что завидуют ей.

Я с своей стороны завидую ему… Предполагая однако, что она была именно та. о ком я думаю.

* * *

Достопочтеннейший Габриэль Иероним Грам, что-же это, наконец, за глупости?

Я чуть не упал от удивления, когда раскрылась передо мною эта до очевидности простая вещь… и я просто-таки не могу понять, каким образом не видел я этого раньше.

Ну, да, разумеется, – мне не давал покоя этот известный осел в образе Морали. Возможно большая степень счастья, возможно меньшая степень несчастья… Эти изречения, разрази их Господи! невольно вплетаются даже в самые независимые человеческие суждения.

Чувствовать себя хорошо? Да я уж предпочту чувствовать себя дурно (если только дело идет не о боли живота). Это бездушная вялая истома, которую зовут хорошим самочувствием, может быть годится для статских советников и пасторов, но она никуда не годна для людей.

Плохое самочувствие того или другого вида, – стремление, чувство лишения, тоска, мука – ведь это-то и жизнь! Это возбуждает человека, наполняет время, поддерживает деятельность душевного механизма, питает чувство, шевелит волю, мысль, энергию, – между тем, как при ощущении вялого довольства от жизни, просто-напросто ничего не остается.

А потом эти немногие дерзновенные часы, когда человек живет во всю! Когда все жизненные силы его в полном ходу, все напряжение, весь пыл его существа, трепетание всей его души! Тут нет ничего похожого на вялость хорошего самочувствия и т. д. и т. д. Всякое истинное наслаждение является по крайней мере на половину страданием; побеждаемое страдание – вот определение наслаждения!.. Такие часы достигаются лишь с помощью какого-нибудь возбуждающего элемента: вина, любви, игры, воодушевления… а тут моралисты говорят тебе: берегись! главное, – не надо опьянения! на завтра наступает катцен-яммер.

Но даже простой катцен-яммер предпочел-бы я их вялой скуке, – а тем более, если-бы тут-же в придачу даны были мне и лучшие часы жизни!

Но тем не менее я только и делаю, что прячусь и избегаю того возбуждающего элемента, который один только был-бы еще в силах несколько расшевелить меня… из страха страдания, которое это может нринести; из страха некоторой дозы несчастной любви! Габриель, Габриель, я не узнаю тебя!

Я постараюсь снова встретиться с нею, я возобновлю с нею отношения… просто-напросто для того, чтобы чувствовать себя «несчастно влюбленным».

VIII

Старый человек. Ты не можешь любить. Иди домой, ложись на кучу пепла, как Иов, и окружи себя битыми черепками!

В сущности она интересует меня, как загадка. Мне приятно работать над нею, я чувствую потребность разрешить ее. Но ведь не так-же мужчина должен интересоваться женщиной.

Да, да… а это легонькое, нежно-сентиментальное настроение, когда её нет со мною. Некоторое стремление. При известном расположении духа стремление это становится мучительно. Но страсти не существует.

Амур, Амур, я воздвигну тебе гекатомбу, если только ты захочешь ослепить меня…

* * *

Я чувствую некоторое довольство собою. Мучительное чувство исчезло. Дух мой спокоен.

Нехорошо держаться так вдалеке. Воображение и чувство взаимно подстрекают друг друга, пока не возведешь данной молодой девушки в «женщину», в Еву, окруженную розами; а потом носишься с самыми дерзновенными мечтами, пока не уподобишься такому человеку, который был-бы способен жениться хоть на рыночной торговке, если-бы только удалось ему встретиться с нею.

11 часов. Вечер. Как приятно чувствовать себя человеком сотте il faut. Все в порядке. Благоразумно ужинал с нею, беседовал возвышенно, умно и рассудительно, с приятным для самолюбия сознанием, что тебя ценят.

Мужчина только тогда бывает вполне доволен собою, когда он чувствует, что им восхищается женщина.

* * *

Много удивительного и допотопного опять встречаю я здесь, многое из моих собственных прежних воззрений и изречений; так, например, она, разумеется, патриотка. Любит Норвегию и т. д.

– И я надеюсь, что и вы также?

– О, да, смотря по обстоятельствам, Норвегия может быть не хуже любой другой страны.

– Ах!..

Да, да; мы, люди, довольно-таки ловкие ребята: свои потребности и ограниченности возводим мы в обязанности и кичимся ими. Подобно тому, как нашу потребность в половых сношениях превращаем мы в «любовь», ту простейшую случайность, что мы, как рабы привычки, являемся телесно и духовно связанными с определенной «средой», фантазия наша возводит в поэтическую иллюзию в виде «любви к родине».

Комичная идея – «любить» кусочек географии! «Любить» 5,800 кв. миль!

* * *

Я право думаю, что мучаю ее своим хладнокровием к вышеупомянутым кв. милям; по крайней мере она часто возвращается к томуже предмету и делает мне основательные внушения.

Я защищаюсь.

– Да, но ведь патриотизм в сущности есть ничто иное, как скрытое себялюбие. До того дорожишь самим собою, что начинаешь приписывать особую ценность всему, что в каком-бы то ни было отношении приходит с тобою в соприкосновение, хотя-бы это было не более, как местность, где живешь, Или даже вообще местности, состоящие с нею в какой-либо правовой или административной связи. Enfin!.. с этой точки зрения и патриотизм может иметь свое законное оправдание.

– Оправдание!.. Какое противное, вялое слово.

– Боже мой! что-же мне делать? Откуда возьму я любовь к родине? Я происхожу из старинной чиновничьей семьи и принадлежу, таким образом, к бездомной орде номадов, расползающихся, как паразиты, по великому телу народа, перекочевывающих с места на место, с одной службы на другую, как финны, живущие на горах, переходят с одного пастбища на другое. У такой расы не может развиться никакое чувство патриотизма. Патриотизм принадлежит оседлому состоянию. Он развивается совместно с земледелием и строительным искусством. Возделанный его трудом кусок земли приобретает действительное значение для земледельца, а вслед за ним также и вся принадлежащая к нему территория; но для номада старинное изречение: ubi beme, ibi patria безусловно сохраняет все свое значение: где лучше служить, там и родина.

– В таком случае, не раздумывая долго, вы легко могли-бы стать шведом, только-бы вам хорошо платили…

– Ну, хорошо вознаграждаемый пост в шведском министерстве иностранных дел, например…. почему-бы нет?

– Да, если-бы здесь когда-нибудь разгорелась война, вы были-бы первый, кого-бы я застрелила!

Она улыбается с разгоревшимися глазами и при этом так увлекательно хороша.

Я приподнимаю шляпу и раскланиваюсь.

* * *

Разумеется, она демократка. С такою въевшеюся яростью говорит она о «мелких ворах, которых вешают, между тем, как большим предоставляется гулять на свободе», точно будто это могло-бы помочь чему-нибудь.

Я все время являюсь каким-то профессиональным огнегасителем и пожарным. Каждую минуту раздражает она меня своими преувеличениями и своею несправедливостью, коренящеюся в самом наивнейшем неведении.

– Ну, да, разумеется, вешают мелких воров, говорю я, как, например, давят всякую мелкую гадину; тогда как тем, что воруют в больших размерах, поневоле оказываешь известное почтение, как вообще всему, обладающему значительными размерами. Они мастера в своем деле, художники, а перед искусством, перед художеством человек чувствует почтение, и должен иметь почтение, хотя-бы даже речь шла лишь о подобном искусстве, как искусство воровать. Нам отвратителен жалкий воришка или карманник, жертвующий своим человеческим достоинством из-за какой-нибудь кроны, да еще, вдобавок ко всему, допускающий себя поймать и подвергнуть наказанию: но нас интересует какой-нибудь Уда Гейланд и Гест Бардсен, и мы снимаем шляпу перед Ротшильдом и Фандербильтом.

Она сердится и протестует с излишней энергией; никак не может понять этой смеси бессильной серьезности и смеха висельников, – этого неизбежного тона каждого, пережившего стадию примирения с судьбой. Она относится ко всему с самой высокоторжественнейшей серьезностью, с какою корова смотрит на зеленую дверь или гимназист на республику.

Мы натолкнулись сегодня на нищую женщину; она сидела, бледная и посинелая, на ступеньке лестницы, с зазябшим грудным ребенком на руках. Фанни нервно открыла свой портмоне, дала что-то женщине и поспешно пошла вперед; когда вскоре она опять заговорила, по голосу было слышно, что ее душили слезы. Это заставило меня почувствовать себя несколько неловко: моя мысль при виде женщины была: «ага! своего рода профессия… Откупила или украла нищего ребенка и пользуется им теперь как приманкой… черт возьми! да где-же полиция?» а тут эта наивная девочка вдруг заливается слезами и отдает женщине свою последнюю ору.

В сущности это, конечно, благороднее.

Но она сейчас-же спугнула всю мою растроганность.

– А там, за дверями, – заговорила она, – сидит богатая фрю Гартман, столько денег тратящая на белила, румяна, пудру и духи, что их за глаза хватило-бы такому несчастному существу на жизнь и на то, чтобы поднять на ноги своего ребенка и… вот таких следовало-бы вешать.

Последнее слово вырвалось у неё с каким-то шипением; это было шипение простолюдина, полное ненависти, бессмысленное. Подобные вещи производят впечатление ужасной неблаговоспитанности.

Я сдержал свою досаду и сказал:

– Всего хуже то, что обе они, как фрю Гартман, так и нищая, в одно и то-же время и правы, и неправы. Весьма возможно, что их, как представительниц известного принципа, обеих следует повесить; во всяком случае, это было-бы всего лучше для них обеих. Но личная точка зрения делает то, что обе они гуляют на свободе. Я тоже в значительной степени соболезную голодным, но во всяком случае, в конце-концов, приходишь к выводу, что всего хуже живется все-таки не им.

– Так кому-же приходится в жизни всего хуже? – спросила она с горечью.

– Тем, кому, по-видимому, всего лучше, – отвечал я. – У них всего меньше иллюзий.

– Пх! – если не ошибаюсь, послышалось мне.

Я продолжал:

– Каждый человек в состоянии терпеть известное количество страдания; раз страдание перешагнуло за эту степень, данное лицо бросается в реку, в Аккер. Это ничего не стоит; доступ туда открыт каждому. Из этого можно вывести такое заключение: пока известный индивидуум не бросился в Аккер, степень переживаемого им страдания не перешла еще за границу выносимого (послышалось сомнительное «гм?»). Да, и вывод этот довольно-таки основателен. Но теперь дело в том, что, относительно говоря, очень мало голодного люда бросается в реку Аккер. Из этого я заключаю, что бывает страдание худшее, чем голод, еще того более невыносимое, еще того более безнадежное. В конце-концов, неправильно измерять страдание этих париев на наш собственный аршин. Они переживают совсем не то, что пришлось-бы переживать нам, очутившись в подобных-же условиях. Человек – существо эластичное, и привыкает ко всему.

– Только не к тому, чтобы голодать.

– О, да, до известной степени также и к этому.

– А вы пробовали сами?

– Разумеется, нет.

– Ну, в таком случае вам не следовало-бы говорить с такой уверенностью.

– Я сужу, основываясь на статистике Аккера.

– Может быть, голодные и не часто бросаются в Аккер, но это, вероятно, происходит вследствие того, что они все равно умирают и так. Я прочла в одной из газет, что на тысячу умирает втрое или вчетверо больше бедняков, чем людей состоятельных.

Я (пожимая плечами):

– Каждому все равно придется рано или поздно умереть. Да и нет никакой особенной выгоды в том, чтобы жить.

– Да, но в таком случае, кажется мне, лучше было-бы их просто поскорее убивать.

– Пх!.. – пожатие плечами.

Пауза.

IX

Если-бы только мог я понять… Конечно, она вовсе не имеет в виду выйти за меня замуж; это я вывожу, как из различных её выражений, так и из самого её поведения. Разумеется, если-бы только думала она о чем-нибудь подобном, она держала-бы себя совершенно иначе, с гораздо большею сдержанностью; это вещь самая простая, – прямо зависит от прирожденного женского такта. Кроме того, в 24 года девушка, конечно, знает, что образованный человек не женится на девушке, которая при появлении своем, – перед ним-ли, перед другими-ли, – внушает хоть тень сомнения.

Итак, следовательно, только «для того, чтобы рассеять скуку?»

Пустить к черту свое доброе имя, свою будущность, все, что только есть самого серьезного и святого для женщины… и только для того, чтобы рассеять «скуку» нескольких вечеров? Прилично-ли допускать это, если только есть возможность заподозрить что-нибудь подобное?

А ну, как за всем этим все-таки кроется влюбленность?

Вот-то было-бы мило, да! Нарушить сердечный покой женщины, не имея на это ни тени какой-бы то ни было причины или основания; сделать ее несчастной может быть на всю жизнь, не желая, да и не будучи в состоянии ничего дать ей взамен, ни даже воспоминания, которым могла-бы она жить… поистине великолепно.

Ха, ха! Эх ты, блаженный дуралей! неужели опять принимаешься ты за старое? Она может оказаться «несчастной»? Уж не счастлива-ли она теперь? Неужели лучше умирать от скуки, чем умирать от горя? Понятие «нравственнаго» почти всегда совпадает с понятием «малодушнаго». Я «не хочу сделать ее несчастной», т. е. я знаю, что она, во всяком случае, будет несчастна, но «не хочу брать на себя никакой ответственности»: не хочу никакого неудобства для собственной своей особы. Молодая девушка должна погибнуть; так пусть ее погибает от скуки, – в этом я, во всяком случае, ни при чем!

Вот, что называется «иметь чистую совесть».

К тому-же тут не грозит никакой опасности. В ней совсем нет страстности, – этим отличаются многие, выдающиеся своею красотою, женщины. Потому-то, говоря относительно, и остаются они так часто не замужем. Потому-то также и говорится, что лучше всего умеют любить некрасивые. Пол сказывается в них сильнее. Красивые и холодные редко влюбляются, а следовательно столь-же редко пробуждают и ответную любовь; если и выходят они замуж, то, обыкновенно, из любопытства или ради общественного положения и т. п. Когда в один прекрасный день фрекен Гольмсен надоест её девичество, она выйдет замуж за какого-нибудь богатого малого, который будет в состоянии доставлять ей лошадей и брильянты.

Вообще говоря, женщины любят не так, как мы. Любовь женщины обозначает, что ей нужен отец для её ребенка; а тот-ли, или другой окажется им, это еще не так важно. Не дается ей наилучший. – она плачет, и берет следующего за ним.

А если, в худшем случае, она и не выйдет замуж, то и тут опасность не так еще велика. Эти старые девы прекрасно пробивают себе дорожку в жизни. «Женский вопрос» в конце-концов, кажется, только плодит еще большее число старых дев. Для женщин есть один только существенно важный вопрос: вопрос пропитания; раз удается им самим снискать себе пропитание, они посылают к черту и мужа, и супружество; так восхитительно хорошо чувствовать себя независимой от этих противных, тщеславных, самонадеянных мужчин.

* * *

Дамы постоянно употребляют эти торжественные, пустые, общие слова, которые до такой степени бесцветны и грубы. Одно из двух: или вещь «восхитительна», или она «отвратительна»; к человеку они чувствуют или «любовь», или «холодность»; по отношению к общим вопросам они или «увлекаются до безумия», или их «ненавидят» – с подчеркиванием. Одно из двух: черное или белое. Более тонкая характеристика их не интересует.

– «Да, но чего-же другого можете вы ждать от нас, раз мы ничему не учились?» – говорит Фанни.

* * *

Замечательно. Прежде Матильда как будто-бы даже несколько увлекала меня: она казалась мне такой наивной, ребячливой, так восхитительно легкомысленной; теперь же я сижу у неё и чувствую себя не по себе, и думаю о Фанни.

Сегодня вечером я принужден был, наконец, закрыть глаза и вообразить, что это ее держал я в своих объятиях…

Постоянно только то и представляется нам достойной целью наших стремлений, что не дается нам в руки.

* * *

Следует жениться пока молод; иначе не женишься никогда.

Отчасти сказывается все сильнее и сильнее собственная нерешительность, частью же слишком многое узнаешь – через посредство женатых друзей.

Великий Боже!.. что это за горемычные мужья! Как можно дольше стараются они сохранить счастливый вид и говорят:

– Женитесь же, друг мой; это единственное, что есть на свете! – но раз удастся вам застать их где-нибудь в общественном месте за третьим стаканом (если только они посмеют разрешить себе третий стакан), – они пускаются во все тяжкия.

Они начинают говорить о «женщине». В общих фразах, в форме отвлеченных теорий. Они слыхали, что иные мужья говорили… тот или другой известный женский врач полагает… я читал известную физиологию женщин доктора N N, и там сказано… – А если мужчины начинают в общих фразах говорить о «женщине», то тут стоит только навострить уши, потому что под этими общими фразами почти всегда скрывается нечто личное.

Мне знакомы два главнейших вида супружеских сетований.

Некоторые говорят: женщина холодна. У неё мало или совсем нет известного интереса; она делает это лишь по обязанности или из послушания. Тут они понижают голос до шопота и говорят: «Вы не поверите, до чего это общераспространенно; не один муж доверял мне, что…

Впрочем, я и сам всегда это предполагал. Обыкновенно это просто-напросто обозначает, что данная барыня вышла замуж не любя… что разумеется бывает нередко.

Ну, это во всяком случае может быть довольно неприятно. Но кажется еще хуже приходится мужьям влюбленных в них жен; по крайней мере, если верить доктору Кволе.

Время от времени я встречаюсь с ним у Ионатана; но он несколько упорен, и мне трудно заставить его вполне развернуться. Сегодня вечером однако же нам привелось просидеть довольно долго вместе за стаканом, и я до того приставал к нему, что наконец раззадорил его и заставил-таки хотя бы несколько высказаться передо мной.

Замечательный малый, крестьянин-студент, застенчивый, сдержанный, с широким неправильным лицом и маленькими, милыми глазами; обыкновенно весел; многое испытал и передумал и, разумеется, многое „пережил“; вообще интересный человек.

Он решился на смелый эксперимент, – женился на предмете своей юношеской страсти, но так поздно, что оба они, как он, так и она, к тому времени значительно уже поотцвели.

– Вообще, большинство мужчин находит, что женщины по натуре холодны, – подзадоривал я.

Он слегка пожал плечами:

– Дело в том, батюшка, что есть мужчины, не обладающие способностью разбудить женщину. А раз женщина проснулась в ней… то, вообще говоря, вряд-ли может быть повод жаловаться на холодность. Скорее напротив.

– Вот как? Но это меня удивляет.

– Женщина – носительница рода par excellence, уж это я знаю, – проворчал он. – И это вполне естественно.

Я спорил с ним до тех пор пока наконец не выяснил себе в достаточной степени его положения, после чего мне стало как-то не по себе. Во всяком случае, она права, эта фрекен Бернер, с её браком по рассудку.

* * *

Всевозможные истории несчастных супружеств приходят мне теперь на память. Сегодня встретил я на улице агента Лунде, и при этом вспомнил, что он мне как-то рассказывал.

– Нет, вы послушайте! право-же это смешно: всю молодость проводим мы в погоне за женщиной, а в зрелом возрасте мы не знаем, что сделать, лишь-бы как-нибудь отделаться от неё. Потому-что последнее право гораздо труднее первого.

– Ну… неужели закон в этом случае недостаточно либерален?

– Закон? О!.. он достаточно глуп в этом отношении; но его всегда можно обойти; нет, тут, видите-ли, все дело в женщине.

– Ну, ей вы конечно могли-бы постараться надоесть в достаточной степени.

Он засмеялся. – Да, надоесть-то я ей надоел; но разойтись… – хо, хо, хо! Вот видите-ли, я пошел было даже на скандал. Да, на открытый скандал, да; так что она узнала о нем.

– Ну?

Он опять засмеялся внутренним, себе на уме смехом, неприятно действовавшим на нервы.

– Она простила мне! – сказал он.

– Да, но в конце концов?

– О, да, раз за разом. Немножко поплачет; проделает один или два припадка с судорогами; а когда все приличия спасены, – видите-ли, тогда подносит она мне на подносе свое прощение… хо, хо, хо, хо!.. Человек интеллигентный: нельзя-же так-таки прямо оскорбить женщину!

– Гм…

– Раз довел я дело до того, что она воспроизвела даже последнюю сцену этой комедии, – знаете?.. ну, да, Нора. Убежала, видите-ли. „Слава Богу!“ подумал я, и пошел в клуб; там, изволите видеть, встретив доброго товарища, я хорошенько отпраздновал свое освобождение. Но когда я вернулся домой, – о, то, то. то!.. кто-же это сидит в гостиной, как не моя жена? – в полном дорожном костюме, заплаканная, безобразная, со следами отчаяния, разбросанными по всем стульям. Хо-хо-хо-хо!

– Ну, в таком случае вы могли просто-напросто…

– Тут, разумеется, проделала она первоклассный припадок, – истерика с судорогами, – самый первый сорт!

– Я, надо вам сказать, выдержал его с приличествующей мужчине твердостью: ну, думал я, ведь это уж в последний раз… Наконец, она сообразила, что эта метода перестала уже на меня действовать и не устраняла опасности, а потому она бросилась мне на шею… хо-хохо!.. и простила мне. Ох-хо! да! она не лишена-таки юмору».

Я не помню уже всего, что проделывал этот малый, чтобы оградить себя от прощения своей жены, но у меня сохранились в памяти его последние меланхолические замечания:

– О, да, да! В свое время и я был веселый малый; добродушный, общительный… Но за эти шесть лет превратился я в такого… гориллу. Гориллу, да! Черт возьми! Ничего не поделаешь! О нет, раз уж навязал себе на шею женщину, то против этой болезни существует лишь одно лекарство: безобразное, долгое терпение. Или-же, если не умеешь владеть оружием, то добрая, прочная пеньковая веревка, да! О, да-да, правда это! Не для удовольствия или услады существуем мы, видите-ли, на земле! Но я, видите-ли, разозлился, и подумал: черт меня побери, если я не отделаюсь-таки от тебя, матушка! И таким образом я все-таки отделался от неё в конце концов!

Но хуже всего то, что этот малый и по-сегодня все еще не может отделаться от любви к своей жене…

Странная мысль преследует меня. Этот агент Лунде точь-в-точь второе издание отца Фанни (она рассказывает мне о своих родителях, когда я прошу ее рассказать мне о себе; несколько туманно).

Предполагая, что я женился-бы на Фанни (которая вероятно со временем превратилась-бы точь-в-точь в свою мать), то, по всем вероятиям, и я тоже с течением времени превратился-бы в подобного жалкого малого… в какого-нибудь г. Гольмсена или агента Лунде, пропитанного коньяком и пивом и философствующего о «женщине»..

Но, черт возьми! ведь я же вовсе не собираюсь жениться на ней: что это еще за ерунда? Напротив, я именно на ней-то, на фрекен Гольмсен, и не женюсь!

X

Нет ничего любопытнее, как когда два бывших собутыльника, вместе прошедшие через огнь и воду и медные трубы, вновь встречаются по прошествии многих лет, при чем один остался верен своему прошлому, между тем как другой успел превратиться в пастыря душ. Сегодня вечером встретил я в обществе такого-же бывшего «головореза» и «питуха», как и я сам, – Фритца, иначе говоря, «лейтенанта», в образе достопочтенного господина пастора Лёхена.

Не одну ночь прогуляли мы вместе; – много ночей «просвистали мы с ним напролет», как выражались мы в то время, – и один Бог ведает, помнит-ли он теперь об этом. Он был молодцоватый. красивый человек, остроумный, франтоватый, с светлыми усами, как у военных (откуда и прозвище «лейтенант»), не дурак на выпивку и любитель приударить за девушками. Трудно было-бы найти лучшего товарища для кутежа: хорошо пел, хорошо рассказывал и так и сыпал остротами и пикантными историями; сам сочинял песни и повести; кроме того, являлся отличным актером на студенческих спектаклях, и, я думаю, главный жизненный вопрос состоял для него в том: быть-ли ему поэтом, или актером.

Под конец, вероятно, хватил через край, и вдруг все разом порвал: превратился в солидного человека и погрузился в изучение теологии. Мы стали понемногу расходиться, каждый заговорил на своем языке, и кончилось тем, что мы перестали наконец понимать друг друга. Вскоре мы довольствовались тем, что раскланивались друг с другом через улицу; его общество становилось все более и более избранным. Лицо его делалось все длиннее и длиннее, все бледнее и бледнее, наконец, исчезли усы, и кандидат теологии был готов.

По истечении многих лет я опять встретил его сегодня вечером. Он показался мне неузнаваем. Пастор – с головы до пят. Лицо, как будто, совсем новое, – широкое, как у духовных, обрисованное свойственными пасторскому званию удлиненными чертами; даже рот был у него другой, – широкий, ласково-серьезный, настоящий рот набожного пастыря душ; только наверху, в глазах сохранились кое-какие следы бывшего когда-то сорванца и головореза.

На меня встреча эта произвела такое впечатление, точно я вновь увидал человека, уже давно умершего, но который вдруг ожил. Вероятно, и он по отношению ко мне ощутил нечто в том-же роде; во всяком случае, он взглянул на меня раза два не без грусти: «Замечательно, до чего ты изменился, Грам». Я отвечал ему с иронией, которую он вряд-ли приметил: «Да ведь и ты тоже не совсем тот-же, что был когда-то, пастор».

– Ну, как-же ты, собственно говоря, поживаешь, милый друг? Он сделал доброжелательную попытку выказать себя таким-же собратом-человеком.

– Да, спасибо! Ничего себе, понемногу. Скучаю по семи дней на неделе, но вообще, все-таки доволен судьбой.

– Гм, скучаю! улыбнулся он и снова превратился в пастора. О, да, и я тоже в свою очередь испытал это в былые годы.

– Будто-бы уж только в былые годы.

– Да, по правде сказать, я думаю, что слово «скучаю» не существует в словаре доброго христианина.

Старый придирчивый спорщик и говорун начал-было просыпаться во мне; но тут увидал я вблизи хозяйку; она смотрела на нас с несколько огорченным видом… и я сдержался. Я сказал что-то очень вежливое о том, что с добрыми христианами, вероятно, то-же, что с «нами», пережившими великую стадию «примирения с судьбой», только несколько на иной лад: мы знаем, что скука есть неизбежная принадлежность жизни и так и смотрим на нее, как на крест, даже без затаенного ропота; в конце концов начинает казаться, что это так и должно быть, как нечто нормальное, нечто такое, чего даже не замечаешь…

Но он находил, что нет. Это не примирение с судьбой. Напротив того. Это была надежда, вера, жизнерадостная бодрость.

– Каждый час, каждая наша минута занята, и посвящена такому делу, которое действительно стоит труда!

– Да, да, раз человек верит в это, – отвечал я, и переменил разговор. Мы расстались с «надеждой» еще раз встретить друг друга.

Нет сомнения, что он гораздо счастливее меня.

XI

– Вы, вероятно, несколько утомлены сегодня вечером, фрекен?

– Я?.. О… о, нет. Не особенно.

– Как-же собственно проводите вы дни? Спокойно, однообразно, и так – день за днем?

Несколько торопливо и как-бы уклончиво, она отвечает:

– Не будем говорить об этом.

Пауза.

Почему не хочет она говорить об этом? Кто может знать, что такое в сущности кроется в ней? О чем думает она в течение дня, чем интересуется; какие преследуют ее желания, стремления, мечты, воспоминания, огорчения?.. На основании всего, что говорит она, я догадываюсь, что ей живется далеко не хорошо. Но заставить ее высказаться, дать мне возможность проникнуть в её душу… от этого она постоянно уклоняется. Неужели она меня не понимает?

И меня сердит, что двое разумных людей могут идти таким образом бок-о-бок и оставаться так чужды друг другу.

Каково вообще живется этой молодой девушке, которая идет тут, рядом со мною, опираясь на мою руку? По временам мне сдается, что она опирается даже сильнее, чем это нужно, ищет повода прижать руку к своей груди… Я с удовольствием чувствую, как при этом пробегает внутри меня теплая струйка и говорю самому себе: может быть, теперь недоставало-бы только поцелуя, чтобы лед был разбит….

Но поцеловать молодую девушку все равно, что подписать свое имя на векселе: захочу-ли я, посмею-ли и могу-ли принять на себя все, что вслед за тем последует?

И поцелуй минуется и лед остается по-прежнему.

– Да, ну вот я и дома.

– Да, всему настает конец.

– А вы, бедный человек, как далеко вам до дому!

Она берет меня за руку и ласково и тепло пожимает ее. – Благодарю за сегодня.

– Благодарю вас, фрекен. Когда-же встретимся мы опять?

– Когда хотите. Я делаю эту прогулку каждый день.

– Так до свиданья! покойной ночи!

– До свиданья!

Я медленно плетусь домой. Мне не для чего торопиться.

* * *

Нет, нет, только не писать. У меня накопилось слишком много такого, что надо обдумать.

Теперь это превратилось уже в привычку: стакан пива, папироску, а потом, усевшись в кресле-качалке, погружаешься в мечты… и это часами.

Кто она? Чего она хочет? Чего она добивается? Каким образом должен я держать себя в этом деле; когда-нибудь должен-же наступить этому конец… но, собственно говоря, это тоже не лишено своего интереса. По крайней мере, как этюд. В ней есть для меня нечто новое…

Следует-ли мне в данном случае поставить что-либо на карту? Не рискнуть-ли хоть сколько-нибудь? Может быть я ошибаюсь в ней, я нахожу в ней много странного; но, может быть, тем не менее… когда лед будет разбит… мне удастся окончательно понять ее? Может быть она все-таки… и не отчасти только, а вполне, по существу… та самая, с кем-бы я мог поладить… я, который и сам тоже не совсем похож на других людей…

И я сижу здесь часами, снова и снова переворачиваю в уме все вопросы и так без конца и начала. Результат постоянно получается отрицательный, но игра тем не менее соблазнительна.

И я ложусь в постель не ранее 2-х часов ночи с тем, чтобы проснуться на утро с расстроенными нервами.

Нет, только не писать…

* * *

Воскресенье, вечером.

Этот Кволе – заклятый пессимист.

– Они так наивны, эти цыгане, – взвизгивал он сегодня у Ионатана: они верят, будто брак может быть основан на любви… Слыхано-ли что-нибудь подобное? что такое любовь? Это-же ничто иное, как чувство лишения, жажда… или как-бы это сказать?.. но, черт возьми, разве не перестает человек чувствовать жажду после того, как он напился?

– Но, заметил я, – если вино хорошо, то чем больше пьешь, тем больше хочешь пить.

– Да, но если будешь пить несоразмерно жажде, то наживешь катарр; это простой физиологический закон.

– Но катарр излечивается, и человек снова принимается пить.

– Так это привычка пить, и в том-то и суть деда, батюшка: брак основывается не на любви, а на привычке. Люди часто ни на грош не дорожат друг другом, а между тем все-же держатся друг за друга, часто в силу привычки, которая, конечно, та-же…

(Пожимает плечами).

Георг Ионатан вставил в глаз свой монокль и сказал:

– Брак есть удобное учреждение для тех, кто больше не любит.

– Господи Боже! – заговорил я, – оставим в стороне эти супружеские выходки. Ведь мы-же все знаем, что существуют отношения, основанные на любви, которые остаются прочны и неизменны.

– Indeed, – отвечал Ионатан, – бывают женщины, обладающие этим талантом.

– Каким таким талантом? – зарычал Кволе.

– Это вопрос женского такта, – заметил Ионатан и с удовольствием выпустил дым через нос, – природный дар, присущий, однако же, далеко не всем. Известного рода сдержанность, my lords! Сдержанность как-раз в меру, одинаково далекая как от жеманства, так и от его противоположности.

– Мужчину, – продолжал он, – надо держать до известной степени в неуверенности. В нем надо поддерживать иллюзию, будто он постоянно вновь побеждает свою красавицу, что ему приходится вновь завоевывать себе её благорасположение, и это постоянно; он должен чувствовать себя победителем, человеком, заслужившим предпочтение, постоянно вновь избираемым из среды стольких-то и стольких-то соперников. Раз получил он уверенность, игра утрачивает для него свой интерес, а если женщина будет приставать к нему с своей привязанностью, она пробудит в нем к себе сожаление. Между тем женщина никогда не должна допускать в мужчине такой мысли: бедная, ведь у неё никого нет, кроме меня! – Если хочешь, чтобы тебя ценили, то надо самому знать себе цену; женщины, хорошо усвоившие себе это правило…

– Следовательно, искусные кокетки, – пояснил я.

– Да.

– Наша северная женщина для этого слишком честна, – с улыбкою заметил Кволе.

Мне они показались неприятны. Что за жалкие люди эти мужчины, которые не в состоянии выяснить себе даже брака.

XII

Мы совершали свою самую обыкновенную прогулку вдоль шоссе Лабру.

Фиорд спокоен. Всюду снег. В сероватом свете сумерек, засыпанные снегом рассеянны гор зияют нам навстречу, страшные и пустынные.

– Точь-в-точь такова и жизнь, – сказал я, – разверзшаяся, замерзшая, наполненная снегом рассеянна, с полусветом сумерек и серым, снежным небом. Грустно быть одиноким путником среди такой пустыни.

– Да, – воскликнула она, – хорошо быть вдвоем! – и поспешно добавила: – одна, я положительно не в состоянии гулять, – между прочим, я очень боюсь темноты.

– С вами, женщинами, это всегда так. Тут, вероятно, сказывается потребность в защитнике.

– Уж не знаю, что это такое, но я всегда думаю о том, что мне вдруг может привидеться что-нибудь… как-же это называется… Галлелу…

– Галлюцинации, да; привидения, как говаривали встарину.

– Да, но, между прочим, разве вы так уверены в том, что не существует привидений?

– Гм! Ах, если-бы существовали, – чуть было не сказал я.

– О, нет, к чему-же?

– Ну, время от времени мир представляется мне как-бы чересчур патентованным. Все в нем так страшно разумно и правильно. Одна математика да лошадиные силы. Ну, это разумеется хорошо… Боже избави, это даже чересчур хорошо… Впрочем, для вас это не опасно.

* * *

Она. Не правда-ли, это был Блют, – тот человек, которому вы поклонились? Живописец?

Я. Да.

Она. Тоже хорош, не правда-ли?

Я. Как-так хорош?

Она. Такой… Дон-Жуан?

Я. О, да. Он знал толк в красоте.

Она. Пх!.. тоже выражение!

Я. По крайней мере довольно верное.

Она (готовая в битву). Ну, на это можно смотреть с различных точек зрения.

Я (равнодушно). Ба!

Она. Они вероятно не так легко смотрят на это, – те, которых сделал он несчастными?

Я. Ха… несчастье… это такое относительное понятие. Мне тоже случалось любить несчастливо. Но я могу сказать, что ни одна из какой-нибудь пары счастливых встреч, выпавших на мою долю, не увлекала меня до такой степени и не была для меня так священна и дорога, как эти «несчастныя» истории. Подобная несчастная любовь есть нечто такое, что способно расшевелить вас до глубины души; она дает воспоминания, которыми человек живет потом целые годы. Настоящая любовь, вообще говоря, есть несчастная любовь.

Она (коротко, сухо). Замечательное изречение.

Я. Но тем не менее, это так.

Она (помолчав). Вам не приходилось оставаться с позором и ребенком на руках.

Я. Если существует женщина, которая стыдится своего ребенка, то она заслуживает, чтобы ее послали к черту.

Молчание.

* * *

– Оптимисты – в сущности, что это такое?

– Ну, люди, верящие в существование добра в жизни, в победу добра и т. д.; люди, которым, вообще говоря, кажется, что мир хорош.

– В таком случае, я оптимистка… по крайней мере, теперь. А вы разве не оптимист?

– Ну! Надо согласиться, что мир мог-бы быть и хуже. Но тем не менее, я не закрываю глаз, Господи Боже! Короче говоря – одно из двух: или приходится сказать миру – прощай, или-же необходимо как-нибудь приспособиться к нему; ведь хныканьем все-равно ничему не поможешь. Нечего «рюмить», как называет это Георг Ионатан.

– Это, конечно, верно.

– Эти оптимисты… да, очень хороший они народ. Без них далеко не уедешь. Но… все-же надо сказать, что они не довольно основательны: недостаточно глубоко вдумываются; может быть иногда даже мало требовательны. Часто это люди, не обладающие достаточным мужеством, чтобы смотреть действительности прямо в глаза, и которые, вследствие этого, чтобы держаться подальше от неё…

* * *

– Но если-бы Бога не существовало, то в таком случае каким образом люди дошли-бы до веры в него?

– Гм; иногда мне кажется, что Бога изобрели лишь для того, чтобы было перед кем открыть душу, и перед кем, следовательно, не было-бы нужды играть комедию.

– Ух! неужели вы думаете, что перед всеми другими мы играем комедию?

– Разумеется.

– Даже если-бы у вас например был кто-нибудь, кого-бы вы очень любили?

– В таком случае я стал-бы лгать, чтобы казаться интереснее, а если-бы любовь прошла, я все-таки продолжал-бы лгать, потому что у меня, вероятно, все-таки не было-бы охоты разоблачать себя перед этим человеком.

Пауза.

– Перед самим собой, добавил я, разумеется, лжешь всего больше. Человек просто-таки бывает вынужден на это: заглядывать в самого себя и видеть себя таким, «каков он в действительности есть», чересчур уж безобразно.

Пожимаю плечами.

* * *

– Если-бы вы были так добры и рассказали-бы мне о всех тех удивительных вещах, которые открывает нынче наука!

– Ба!.. Раз вы так ставите вопрос, то… Вы конечно не пожелаете, чтобы я стал рассказывать вам о телефонах или спектральном анализе?

– Нет, но ведь это-же и не самое главное…

– Если-же вы меня спросите, к каким результатам вообще приходит теперь наука, то мне придется ответить вам, что они в большинстве случаев отрицательные: она открыла, что то, то и то, и то – вовсе не таково. А это в сущности само по себе тоже очень важно.

– Я этого не понимаю.

– Дело в том, что, каждый раз, открывая такую новую неизвестность, люди вместе с тем соскабливают с себя какую-нибудь лишнюю глупость. (Смех)…

Таким образом в конце концов можно оказаться порядочно-таки пообскобденным!

– Да, да; конечно, оказываешься несколько пообчищенным.

XIII

Февраль 85 г.

Зачем это я пристаю к ней и мучаю ее этими инквизиторскими расспросами о её прошлой жизни и т. п.? Бог ведает. Это до крайности смешно. Ведь я же не имею на это никакого нрава. Никакой цели. Просто-напросто не могу оставить ее в покое.

И чем меньше рассказывает она, тем любопытнее становлюсь я. Очевидно, существуют истории, которые она скрывает от меня, – да и почему-бы, скажите на милость, не скрывать ей их от меня?.. Но тем не менее мне надо знать их. Я расспрашиваю и допытываюсь, переспрашиваю, задаю перекрестные вопросы, прибегаю ко всякому доступному мне нравственному давлению и всевозможным уловкам судебного допроса… Это отвратительно, низко; но что-же мне делать?

А она до такой степени увертлива, эта девочка. Рассказывает мне всевозможные вещи, которыми я нисколько не интересуюсь; отделывается рассказами о родственниках, знакомых, о разных шутках, проделываемых в женском обществе, и т. д., ускользает из расставленных мною ловушек и западней с ловкостью, приводящею меня в полное недоумение. Или она в высшей степени невинна, или-же, – так как очень трудно допустить это в такой взрослой и вовсе не тепличного воспитания девушке, – она гораздо более опытна, чем мне хотелось-бы думать.

Знает-ли она, например, до какой степени все это раздражает мужское любопытство, возбуждает воображение… Вся эта неясность, эти полупотемки, полусомнения, допускающие всевозможные предположения и во всех направлениях?

Всего больше лукавства может быть в этой «наивной», простодушно-открытой манере, с которою рассказывает она мне о своих многочисленных «друзьях» и «товарищах». Разумеется немыслимо, чтобы не скрывалось чего-нибудь несерьезнее за всеми этими товарищескими отношениями с молодыми людьми, с которыми всюду разгуливала она по лесам и полям – точь-в-точь так-же, как теперь со мной. Да, но, ради Бога, неужели наши отношения недостаточно благопристойны? Да, да; но допустим, что это моя заслуга… Ведь не все-же эти молодые люди были так стары и так добродетельны как я. Знаю-ли я, что сделала-бы она, если-бы я в уединенном месте вдруг застал ее врасплох с моею любовью? – Так это вульгарно и в сущности такое жалкое, дешевое кокетство, – вся эта манера окружать себя какою-то непроницаемой таинственностью.

Впрочем, в часы наших прогулок именно эта-то заповедь и выплывает постоянно на поверхность. Я по возможности оправдываю мужчин и говорю, что это еще не так ужасно, и, слава Богу, она способна даже до некоторой степени допустить это.

– Я хорошо знаю, – говорит она, – что не мало простых людей, которые ходят к таким… в такие каторжные места, но чтобы человек, который желает считаться образованным, который появляется потом в порядочном обществе и разговаривает с… нами, женщинами… подает нам руку… что такие люди могут пожелать… что они могут… находить удовольствие в том, чтобы посещать подобных женщин… это кажется мне до того отвратительно, что я готова плюнуть! Нам, женщинам, свойственно чувство самоуважения, которого вы, конечно, не понимаете, чувство самоуважения чисто физическое… так что многое такое, что для вас возможно, для нас является прямо противоестественным, прямо – непреодолимым; и все эти продажные женщины, которых вы почти что берете под свою защиту, они должны были до такой степени пасть, так бесследно подавить в себе все человеческое, женственное, даже простое чувство чистоплотности, что от них положительно ничего не остается, кроме… бездушного тела; и тут представить себе, что… Нет! Грам, вы не можете пытаться оправдывать подобные вещи.

Она преследует меня своими понятиями, пока я не начинаю сердиться и не преподнесу ей порядочной дозы из истории нравственности. Потом мне становится досадно на самого себя за то, что я вздумал рассказывать ей обо всех этих безобразиях; неприятно знать, до какой степени сильно действует такая суровая правда на неподготовленный ум; она во всяком случае способна во многом разочаровать ее… Правда, вообще говоря, часто так грязна, что следовало-бы щадить от неё более тонкия натуры. Но что прикажете делать, если эти более тонкия натуры, в благодарность за оказанную им пощаду, становятся глупы до невозможности иметь с ними какое-либо дело?..

* * *

Точно какой-нибудь непозволительный недостаток техники в прекрасной в других отношениях картине, сердит меня то, что она была к себе так недостаточно строга, имела так мало женской щепетильности. Разгуливать по окрестностям то с тем, то с другим, рисковать стать жертвой любого подозрения, любой сплетни, не задумываясь губить свое доброе имя… ну, скажите на милость, что такое женщина, если она потеряла свое доброе имя? Господи Боже! Пусть «добродетель» её будет для меня как угодно несомненна; это в сущности весьма мало относится к делу; но уверенность? Интеллигентный человек совершенно спокойно относится к тому несомненному факту, что жена его, прежде чем стать его женою, была уже замужем за другим; но неуверенность, сомнение, возможность подозрения; этот вечный, грызущий вопрос, вот с чем не может он никак помириться. Уж не расточаю-ли я своего доверия перед комедианткой, обманывающей меня в глубине своей души? Никогда не утрачивающий окончательно детских свойств, вечно ищущий твердой почвы мужчина всегда мечтает найти в своей возлюбленной свою мать, святую женщину, в объятиях которой он находил всегда такую бесконечную уверенность и безопасность. Девушка, не имеющая об этом ни малейшего представления, не годится для супружества, она зловредное животное, способное принести с собою одно лишь несчастие.

Смеются над приличиями. Да и следует смеяться, поскольку люди думают при этом об обычае, запрещающем молодой девушке любить. Но поскольку приличия стремятся оградить ее от сомнений в ней, от возможности даже безосновательного подозрения, постольку все правила их и даже смешные стороны оказываются одним из самых необходимых явлений, существующих на свете. Когда (как во Франции) молодая девушка постоянно находится под чьей-нибудь охраной, никогда не выходит из дому одна и т. д., мы, заклятые демократы и мужики, не можем удержаться от смеха, но за всей этой комедией скрывается нечто весьма серьезное: её собственное счастье, а также и счастье её будущего мужа и её детей обеспечивается таким образом от всяких страшных случайностей. Молодая девушка, проведшая полчаса с глазу на глаз с мужчиной, обыкновенно, тем не менее, сохраняет всю свою добродетель и заслуживает полного уважения; но могло-же случиться, что она принадлежала к тем, что ищут свободы для того, чтобы злоупотреблять ею; она не застрахована уже больше от сомнений; она уже не prima, не первоклассная А… Я могу верить в нее; но, в таком случае, вера моя не более как вера; каждая малейшая случайность способна отдать меня во власть сомнению – и вот, мы оба оказываемся несчастны. Несмотря на всю её добродетель! Ведь есть-же возможность думать, что она была настолько ловка, что разыграла комедию! Вообще, в таком случае, к ней всегда нечто пристанет, нечто такое, что невозможно уже устранить именно потому, что нет свидетелей, – вероятие вероятности, – мыслимость немыслимого, тень тени… а там, где есть любовь, глубокая, нежная, чуткая любовь, а также несколько расшатанные нервы… этого будет довольно.

Для меня, по крайней мере, уже этого одного было-бы достаточно для того, чтобы исключить всякую возможность мысли о браке, напр., с фрекен Гольмсен. Может быть, то-же самое случится и с следующим её ухаживателем. И, таким образом, эта прелестная девушка, по всей вероятности, сама олицетворенная честность и прямота, рискует на всю свою жизнь остаться не замужем, – или, может быть, бросится на шею какому-нибудь неотесанному мужлану, – и только благодаря тому, что она вообразила, будто на этом свете женщине достаточно одной честности.

Я хочу покончить с этим делом. Теперь и я, в свою очередь, только и делаю, что компрометирую ее. Компрометирую ее хуже всех моих предшественников… Она положительно не имеет об этом никакого понятия. Потому-то и следует взяться за ум мне, который понимает это. Допустить ее до того, чтобы она окончательно потеряла свою репутацию, лишить честную женщину единственного её достояния, погубить все её планы, все её будущее, и это, не будучи в состоянии решительно ничем вознаградить ее… Это просто-напросто значит поступить недостойно джентльмена. Я все время чувствовал это; теперь-же это мне совершенно ясно; следовательно…

XIV

Это безнадежно. Даже если-бы я был тверже, чем я в действительности есть, – стоит мне только случайно встретить ее, – и все кончено; положительно нет ни малейшего основания быть невежливым. А стоит мне только заговорить о её репутации, как она начинает сердиться.

– Будьте спокойны и предоставьте мне самой заботиться о своей репутации, говорит она, не без презрения во взгляде и голосе.

Когда я потом возвращаюсь домой после подобной прогулки, я засиживаюсь один до поздней ночи, раздумывая, мечтая, недовольный, больной. Что мне делать? Черт возьми, не могу же я так расстаться с нею. Мысль о женитьбе исключена. Как же иначе можно было бы оформить это, чтобы оно не показалось чересчур уж безобразным?

Снова и снова перебираю я одни и те же мысли; в том же самом порядке все быстрей и быстрей обращаются они в моей голове, пока мозг мой не начинает болеть; постоянно равно интересный и постоянно равно безнадежный вопрос; я не замечаю ни часов, ни времени и сижу, до такой степени углубленный в самого себя, точно я сам бог, правящий миром.

Мысль о женитьбе исключена. Я недостаточно люблю ее для этого. Она не имеете для меня такого первенствующего значения. Кроме того… разница в воспитании, в натуре, разница в привычках и условиях жизни; все, все.

В таком случае – другое. Но каким образом? Она полна этого ужасного доверия. Идиотическое, детское доверие, которое не дает заснуть во мне джентльмену, заставляет меня задумываться, мешает отдаться во власть настроению… Ни признака вызова с её стороны…

Один Бог ведает, как привязалась она ко мне… и как искренно! Смотрит на меня, как на какое-то лучшее, высшее существо, на которое она может положиться вполне… А тут Мне пришлось бы ответить ей, предложив то, что она, при своих полупросвещенных понятиях, непременно приняла бы за выражение презрения… «так вот, о чем он думал, так-то понял он меня!» Влюбленные женщины способны отнестись к подобной вещи до идиотизма торжественно.

Это может выйти крайне пошло. Я рискую при этом очень многим. Сам черт знает, на что могла бы она оказаться способна. Если-бы только была она в ином положении; несколько более обеспеченном, несколько менее «беззащитном»…

Она подумает, что я, по общей всем «павианам» и грубо-купеческой манере, желаю воспользоваться её беззащитным положением и т. д… Эх! Если-бы она была девушка, окруженная приличной семьей! Или же. если-бы она была одна из тех, которые знают, что к ним могут обратиться с предложением подобного рода… А этот срединный вид – опасен. В высшей степени затруднительное дело! Я скорее согласился бы отсечь себе руку, чем оскорбить ее; но она непременно именно так примет это; ни за что в мире не поймет она меня.

Знаем мы женщин. Они способны наболтать массу свободных вещей; но подите к ним и спросите, – самым деликатнейшим в мире образом, так что они совершенно просто и спокойно могли бы ответить «нет», и мужчина только раскланялся. бы и попросил бы извинения, – так нет-же! Женщина поднимает крик, как какая-нибудь служанка: «Да вы с ума сошли! За кого вы меня принимаете!» и убегает к себе в спальню и падает в истерике.

И я мысленно сочиняю сотни и тысячи писем, в которых я самым ясным, несомненным образом мог бы сказать ей, что тут нет и речи о недостатке уважения; совсем напротив…

* * *

Эти свободные отношения в конце концов все-таки причиняют всего менее страдания и приносят всего менее хлопот.

Она так и просветлеет всем своим легкомысленным личиком, прыгнет мне на шею, улыбается и говорит своим лукаво-веселым, наивно-беззаботным, девичьим голосом на ставангерском наречии. «Нет, ты не поверишь, как кстати ты пришел! Я до того успела соскучиться, что совсем не знала, что делать… Но зато теперь нам надо повеселиться, не правда-ли?»

– Да, только дай мне чего-нибудь пить, Матильда.

– Да, сейчас ты все получишь, мой милый. Нет, неужели ты еще не забыл меня! Ты теперь так редко заходишь. Ну, вот тебе пива. Или может быть ты хочешь вина?

И я сажусь на диван, а она приносит стаканы и бутылки, напевая какую-нибудь игривую песенку. Потом дается воля языку. Боже, до чего она болтает! И до чего этот наивный, простоватый, детский говор попадает в тон с более или менее легкими историями, которыми она угощает меня! Я предоставляю мельнице вертеться, а сам сижу и благодушествую; говор её до такой степени забавляет меня. – «Ну, вот, ты опять не слушаешь меня!» – Да, да, продолжай только рассказывать. Итак, они все-таки попали на станцию?…

– Ну, как же ты вообще поживаешь? и как поживают твои друзья? – Благодарю, очень хорошо. Но только ты пожалуйста не думай, будто у меня так уж много друзей! Только и есть, что мой старик да потом еще добрые старые знакомые, что помнят меня еще с прежних лет… не могу же я прогнать их! Все такие славные малые! Но они ужасно непостоянны, в роде тебя. Неужели не можешь ты приходить почаще? Ведь ты же знаешь, что ты мне всегда нравился; ты такой франт и такой милый. Но пожалуйста не подумай, чтобы и те другие не были такими же франтоватыми и милыми: ты должен знать, что я имею дело только с порядочными господами.

– Безусловно благоразумно. За твое здоровье, Тильда! – Тут нет никаких хлопот. Мы ничего не требуем друг от друга, – следовательно, нам не в чем и укорять друг друга, нечем мучить друг друга. Мы оба прекрасно знаем, что у нас в сущности одна задача: помочь друг другу нескучно убить вечер, и больше ничего. Зато и даешь полную волю шуткам и проделываешь всякия глупости. Ей нечего терять, и я знаю, что я делаю, а потому все идет прекрасно.

Но в глубине моего сознания сидит скрытое, но тем не менее не забытое горе, и грызет меня, как маленькая, зубастая мышь. Поминутно что-нибудь вызывает во мне то то, то другое воспоминание… Я становлюсь не в духе, а Матильда остается недовольна мною и говорит, что я скучен. Тогда начинаешь усиленно пить, пока не придешь в состояние полного опьянения, когда становишься способен любить любой экземпляр человеческой породы…

Сегодня вечером, например, вдруг откуда-то вынырнула маленькая, ловкая девушка, слегка прислуживавшая в комнатах, – топила печи и т. п. (одна из дочерей «хозяев»); почему-бы этой молодой девушке не называться Фанни? – А потому я и стал звать ее Фанни. Я до того расчувствовался, прислушиваясь к этому имени, что Матильда, наконец, разумеется, совершенно по-женски, спросила меня, уж не был-ли я влюблен в кого-нибудь, кого звали Фанни.

После этого, я уже был совершенно не в состоянии вернуться к своему веселью висельников. Я ушел от неё довольно рано.

И теперь сижу я тут… итак мне как-то так необычайно, смертельно тяжело, что я, Бог ведает отчего, готов поддаться этому настроению и расплакаться.

XV

Я, должно быть, оскорбил ее. Я нигде не встречаю ее. Разумеется, я оскорбил ее.

Старый, неосторожный, неосмотрительный облом все еще жив во мне. Когда что-нибудь сильно занимает меня, я способен забыть все окружающее, всякую осторожность, все возможное; способен самым необдуманным образом преследовать одну цель: привести в пополнение свою мысль… и тогда я могу наговорить самых невозможных вещей чуть не посреди бального зала. (В этом отношении хорошо, что меня не очень-то мучат приглашениями!).

Разумеется, я вероятно кончил тем, что и ей сказал что-нибудь столь-же глубоко безтактное и безобразное. Напугал ее, как в старые годы напугал Элину. А между тем, по её поводу часто приходят мне на ум такие прекрасные мысли; такие благородные, возвышенные. А она именно в этом отношении как-то так особенно дорожит собой…

Она в своем чистосердечии предположила, что если она будет для меня искренним товарищем, то и я явлюсь таким-же по отношению к ней. Ну, эта восхитительная идея товарищества и мне самому нередко приходит в голову.

Нет, нет; я положительно не могу быть «товарищем». И теперь, когда она отступает назад, мне надо воспользоваться этим намеком. Поставить точку. Это всего лучше, всего разумнее; это самое простое и верное разрешение всей путаницы. Её исчезновение обозначает одно из двух: или ей надоела эта история, или-же она стала бояться меня. В обоих случаях дело ясно.

Jada est alea. Я хочу победить искушение. Я побеждаю его. Я уже победил его. Земля кругла. Basta!

* * *

Как изящно умеет он молчать, этот Георг Ионатан.

Я, например, прекрасно знаю его отношения к фрю Бекман, и он знает, что я знаю о них. Но ни единого слова! Он способен вдруг подняться с своего места и сказать: «Извините меня, мне пора на мою прогулку». Он знает, что он все равно мог-бы сказать: «Мне пора идти к фрю Бекман»; но он этого не говорит! И ни одна черта не дрогнет в его лице, ни признака улыбки в глазах, – ничего, что можно было-бы принять за намек… Черт возьми, до чего это элегантно! Джентльмен до конца ногтей.

Я преклоняюсь перед ним с искренним признанием его совершенства. Честь и слава интеллигентному человеку, умеющему хранить тайну своей частной жизни!

* * *

А она значительно-таки опустилась, эта Матильда, с тех пор, как я встретил ее в первый раз – когда она была еще хористкой в театре.

Но грязь словно не пристает к ней окончательно. Такая у неё легкомысленная душа и так коротка память. Любовник для неё не более, чем обыкновенный бальный поклонник для какой-нибудь дамы; завтра-же он уже забыт.

Только по речи её замечаю я время от времени это понижение. Она начинает употреблять выражения, иногда сильно отзывающиеся алкоголем. Вообще… вообще…

Это больше уж не помогает. Чем грязнее эти кутежи, тем более жалким и влюбленным чувствую я себя; душа моя полна слез и тоски на исчезнувшей, я жажду встречи с нею, как очищающей, обновляющей ванны. Я уношусь в мучительно-восторженные фантазии, воображая, что если-бы она захотела взять меня за руку и поцеловала меня, то я снова превратился-бы в ребенка, чистого душой, исцеленного, счастливого.

Но…

Jacta est alea.

* * *

Почему это, почему оказывается: все до такой степени невозможным?

Почему не похож я на других людей?

Теперь я только и делаю, что терзаю и мучаю себя какою-то историей, которая… до такой степени пуста и смешна, что из неё нельзя было-бы создать даже порядочной комедии; мучаюсь, худею, теряю сон; скоро начнутся мои головные боли и через три месяца я – сумасшедший! И из-за совершенных пустяков…

Я становлюсь пессимистом, ненавистником мира. Все мое пресловутое примирение с судьбою разлетелось в прах; жизнь опять расстилается передо мною, как ледяная пустыня; черная, замерзшая равнина с снежными сугробами и оврагами; ни человека, ни хижины; нигде ни одного освещенного окна; над головой ничего, кроме снежного одноцветного, серого зимнего неба, без звезд, без луны или солнца; но вдали, за пределами этой равнины, слышен рев моря, и путь лежит в том направлении; в этом море когда-нибудь я утону.

И мне представляется, что если-бы я мог как-нибудь сговориться с нею, все вдруг совершенно изменилось-бы, проглянуло-бы весеннее солнце с южным ветром и теплым воздухом, и ледяная пустыня стала-бы даже, относительно говоря, уютна.

Ну, приободрись-же, черт возьми! Все это такие глупости.

* * *

Написать ей? Объясниться? Спросить, что случилось, если только случилось что-нибудь?

Это не удается. Я не могу найти верного тона. То у меня сказывается горечь и насмешка – или-же я чересчур расчувствуюсь, и всегда напишу какое-нибудь лишнее слово.

Но если я не напишу этого лишнего слова, то я не в состоянии отослать письма, – мне положительно недостает в нем одного слова.

Вообще, какого тона должен я держаться? Я этого не знаю. Я её не знаю. Вместо того, чтобы пользоваться временем и хорошенько изучить эту молодую девушку, я только и делал, что разглагольствовал о бессмертии души. Существует-ли на свете животное, глупее мужчины, старающагося вести себя благоразумно?

* * *

Что это, ангел-ли мой хранитель предостерегает меня, или мой демон искуситель опасается, как-бы я, хоть один раз в жизни, не поступил решительно? Или, может быть, это внушение? Несомненно лишь то, что, куда-бы ни появился я нынче, всюду встречаю я критику семейной жизни.

Может быть, мужья постоянно говорят о супружестве лишь для того, чтобы собеседник их, сам того не замечая, как можно скорее оказался женатым?

Сегодня вечером доктор Кволе и Ионатан так далеко зашли в своем сарказме, как никогда прежде. Я молчал, вследствие овладевшего мною какого-то неприятного чувства. Некоторые из их наиболее характерных замечаний я записываю для своего романа (а может быть и для драмы: «Мужья»).

Доктор Кволе: Супружество вообще представляет собою две болезни, которые соединяются для того, чтобы произвести третью… и четвертую, и пятую… целую семью болезней. Семейная жизнь постоянно пахнет лекарством.

Георг Ионатан: Быть женатым значит: обязаться любить сладкий суп. Тот, кто женится, должен обратиться сначала к хирургу, чтобы ампутировать всякое чувство щепетильности.

Доктор Кволе: Да, хорошо тому, кто способен быть грубым и кто видит в женщине не более того, что она есть… Но мы, мужчины, обыкновенно так слабы и сентиментальны…

Георг Ионатан: Мужчина презирает женщину за то, что она так чувственна…

Доктор Кволе: У нас эта чувственность является чем-то низшим, второстепенным, в сущности даже чем-то неприятным… от чего мы спешим освободиться; мы стремимся вернуться к высшему, более человеческому, – к нашему труду.

Георг Ионатан: Или же к нашему досугу.

Доктор Кволе: О да, но женщина не желает этого освобождения: это её стихия! (Он улыбается неприятно-цинично, с довольным лицом, словно находя себя остроумным).

Георг Ионатан: Вообще, прекомичное она существо. Это настоящая лесная русалка; нелегко укрощается, но в укрощенном состоянии – прекрасное домашнее животное. Отличительный признак: всего лучше – издалека.

– Тем не менее мы всегда желаем иметь ее поближе к себе, вставил я.

Георг Ионатан: Мы презираем ее и в то-же время стремимся к ней. Бывают минуты, когда мы бежим от неё, как Иосиф, оставивший в руках у неё часть своего плаща, – но постоянно снова возвращаемся к ней, покорные, как псы или домашние рабы.

Да и почему-бы не покоряться нам ей? Наша духовность в конце концов может быть гораздо менее ценна, чем её чувственность. Вся грубость в том, что дух и тело так плохо уживаются друг с другом.

Доктор Кволе: Не даром говорят, что единоженство есть одно из самых неудачных изобретений.

Георг Ионатан: Будь покоен, доктор. Всякое развитие совершается циклами. Наступит время, когда и мы вернемся назад к варварству, – варварству цивилизованному; и тогда мы будем освобождены.

После этого они принялись за обсуждение общественных вопросов.

XVI

Единственно кто всегда и неизменно воспевает супружество, – это мой милейший коллега Маркуссен.

У него жена и трое детей, и он день и ночь бьется из-за куска хлеба; нередко бывает он до того утомлен, что засыпает над своей конторкой.

– Ты, конечно, почти раскаиваешься в том, что женился, говорю, я ему.

– Нет, нет! – хрюкает он, по обыкновению энергично встряхивая годовой.

– Но когда, например, ты сидишь, и считаешь, и проверяешь далеко за полночь… банковые и коммерческие дела, то то, то другое… немыслимо-же, чтобы это доставляло тебе удовольствие.

– Да это меня не тяготит. Я совсем не устаю.

– Ей необходим продолжительный сон, добавляет он серьезно-доверчивым тоном; а потом ей не следует иметь никаких забот: она должна знать, что я неусыпно стою на страже нашего благосостояния. Я так и поступаю! торжествующе кивает он головой; после чего он смеется, как-бы в извинение.

Я положительно люблю этого малого.

* * *

Да, слава Богу, существуют таки еще хорошие мужья. До комизма трогательные своею наивностью; настоящий домашний рабочий скот; счастливые люди.

А раз уж дело коснется до того, то разве все мы не стремимся к этому самому мещанскому, скромному счастью?

Вот, например, мой старый знакомый, редактор Клем. Он принадлежит к тем элегантным господам, которые никогда не говорят о своей частной жизни; но если удастся когда-нибудь вечером, в избранном обществе, заставить его выпить бутылки полторы пива, он отводит вас в сторону и говорит с спокойным убеждением: «Жена моя, видите-ли… да, она положительно существо совершенно исключительное; подобной ей вы не найдете… в целом мире. Да, вот это женщина!» И его маленькие честные глаза так и сияют восторгом.

Я готов был обнять его сегодня вечером. Нельзя-же так переходить за последние границы возможного. Фрю Клем, конечно, прекраснейшая женщина; но «нечто совершенно исключительное»!..

Итак, все дело лишь в том, чтобы найти существо, нервная система которого настроена таким образом, что она вполне гармонирует с нашею собственною. – «Только» это, да… Благодарю!

– О, Фанни, Фанни! Если-бы я мог немножко перестроить тебя!

Как-бы то ни было, тут дело кончено. Она избегает меня. Два раза видел я ее на улице; она спокойно прошла мимо меня; не заметила меня.

Прощай, глупец!..

* * *

Неужели-же это так уж страшно? Каким образом устраиваются все эти браки? Все они – почти исключительно дело случая. Вы живете в каком-нибудь маленьком городишке, где представляется какой-нибудь один единственный случай жениться, и девушка становится вашей женой, хотя, может быть, вы встречали сотни других, которые нравились вам гораздо больше.

Вы вертитесь в течение довольно долгого времени в каком-нибудь определенном кружке; вы как-раз достигли того возраста, когда пора жениться. В кружке этом есть девушка, которая вам более или менее «симпатична». И вдруг дело улаживается, хотя, может быть, не прошло еще года с тех пор, как взгляд ваш был обращен совсем в другую сторону.

Вы живете у вдовы, у которой есть дочери. Долго живете вы у этой вдовы; после чего вы открываете, что младшая из дочерей не так еще плоха. В один прекрасный день в газетах появляется объявление о вашей помолвке, хотя вы, заинтересованное лицо, в сущности почти и не думали о женитьбе.

Так было со старинным другом моим, музыкантом, – будем звать его Бруном. Это был довольно смелый эксперимент, он – прекрасная, но нервная натура, а она была – так, довольно обыкновенная; не особенно тонкая; вся в отца – ветеринара.

Сегодня было воскресенье, и выдалась ясная, морозная погода; я проснулся рано и раздумывал об этом, лежа в постели; тут вдруг пришло мне в голову, что ведь у меня было приглашение от Бруна и что я самым позорным образом забросил знакомство с этим старым, славным товарищем – за все эти три года, как он был женат.

Мною овладело желание взглянуть на него и на его дом. Несмотря ни на что, в течение всех этих трех лет он жил, как самый примерный семьянин; я люблю таких людей… Я вскочил с постели с совершенно несвойственной мне энергией, оделся и побежал на станцию; в настоящее время Брун живет и пишет свои музыкальные композиции в Сандвике.

На этот раз мне сопутствовало несчастье. Я застал хозяйку одну; хозяин был еще в постели. Мы немножко посидели и поболтали; вот – он вдруг вошел. Полу-одетый, раздраженный, с жилетом в кулаке; прямо к жене; вдруг видит меня; по тому, как передернулось его лицо, видно, что он готов был послать меня к черту; но потом он сдерживается, кивает в знак приветствия головой, мимолетом и как-бы отстраняя меня пожимает мне руку: «вот, это прекрасно»! говорит он; – в точном переводе: «убирайся ты к черту!»

– Да, извини за костюм, – продолжает он; – но вот что значит быть женатым, видишь-ли! (загадочная улыбка).

Жена поспешно старается спасти положение:

– Ах, да, это все пуговицы; я опять забыла о них вчера…

Он продолжал, обращаясь ко мне, и в его иносказательной речи ясно слышалось шипение озлобленного сердца. – Да, ты должен заранее приготовиться к этому, если вздумаешь жениться, Грам! Трое взрослых женщин слоняются взад и вперед по дому, но тем не менее – никакого порядка; панталоны и рубашки – без пуговиц; утрами тебе приходится вставать в комнате, холодной как лед…

– Да разве еще не затопили печки? воскликнула жена.

Он забыл обо мне и с яростью набросился на нее:

– Затопили? Да что в этом толку? Во-первых, женщина не умеет затопить печки… совершенно так-же, как ни одна из них не умеет хорошенько постлать постели, – а во-вторых ей, разумеется, и в голову не придет, войти еще раз в комнату, чтобы посмотреть, разгорелись-ли дрова; просто-напросто отправляется себе своей дорогой! раз, два, три – и все погасло!

– Да, она несколько-таки небрежна, эта Северина, – умиротворяла жена, – я сейчас…

– Не беспокойся, – останавливает он с язвительной усмешкой, – я затопил уже сам, как это всегда бывает. А предложила-ли ты Граму чего-нибудь поесть? Во всяком случае, ты не должна забывать своих гостей… Посиди, пожалуйста, да не обращай на это внимания, Габриель; я сейчас вернусь. (Жене:) Дай мне сейчас-же иголку и нитку; я сделаю это сам; по крайней мере, я буду знать, что это сделано.

Она вырывает у него из рук жилетку порывистым движением, в котором гораздо более яду, чем во всей его ругани, и исчезает в соседней комнате.

Он делает бледную, неуверенную попытку обратить все это в шутку, и обращается ко мне: «Да, да.» говорит он, «так-то; надо… надо немножко приструнивать их: иначе они совсем спустят рукава… Ты, молодой холостяк, разумеется, в ужасе от этого и принимаешь это за настоящую сцену… Но это только необходимый для салата перец, понимаешь?..»

Но тут ярость вновь овладевает им, он бросается к дверям и орет, просовываясь в кухню, точно желая разбудить мертвых:

– Северина! Платяную щетку! Черный фрак не чистился по крайней мере уже недели две! (Там протестуют). Да, нет-же, умереть на месте – не чистился! Давайте щетку; в этом доме каждый должен все делать для себя сам. Сапога тоже не чищены!

Он так захлопывает дверь, что я принужден заткнуть себе уши.

– Уж ты пожалуйста извини меня, Габриэль; но эта возня с женщинами, право, может довести человека до сумасшествия!

Входит жена с жилеткой, добродушно осклабляется, бросается ему на шею и целует его:

– Ну, будь же опять милым мальчиком!

– Да-да-да, защищается он, и я вижу, до чего ему противна вся эта комедия перед гостем. Он вырывается и улыбается принужденно: Извини, пожалуйста, Габриэль.

Жена принужденно смеется и заводит речь об утренней сварливости своего мужа. – Вообще, в течение всего дня он так приветлив, но по-утрам, пока он не сел еще за свой кофе и трубку… Я строю самую доверчивую улыбку. – Да, поверьте, я вполне понимаю это. По утрам я сам до того бываю зол, что готов был-бы глотать маленьких детей. Это просто своего рода припадок сумасшествия; в такие минуты человек находится в невменяемом состоянии. – Да, не правдали?.. Так и вам это тоже знакомо? Это должно быть очень неприятно.

Уф! Такая сцена способна напугать самого смелого. Это затаенное шипение долго накапливавшагося, с трудом сдерживаемого раздражения… Боже, сколько миллионов булавочных уколов должен был вытерпеть этот добрый, хотя и нервный человек, прежде чем он мог дойти до подобного скандала, – да еще, вдобавок ко всему, в присутствии холостяка!

Нет, уж лучше оставаться так, как есть.

* * *

Дело кажется пойдет на лад. Я оказываюсь тверже, чем я ожидал.

Но она все еще сидит там, в самой глубине моей души, прячась от моего сознания; постоянно чувствую я ее там, как какую-то скрытую, вечно болящую рану; но пусть она там и остается. А когда, в непредвиденную минуту, эта большая, тяжелая волна чувства нахлынет на мое сознание, как море, прорвав плотину, затопляет плоский берег, – я заставляю ее отхлынуть назад и исправляю повреждение.

И тогда захожу я к Матильде. Сижу у неё и слушаю о я болтовню, т. е. не столько её болтовню, сколько её беззаботный голос и наивную, детскую, как колыбельная песня мягкую. речь, смех её, в котором, нет ничего принужденного, который не дрогнет вдруг отзвуком подавленного горя, в котором ничего нет, кроме беззаветно-веселого лукавства, да цыганского легкомыслия.

Да, она обладает-таки весельем, настоящим, земным весельем, – весельем дикого человека или сытого, разыгравшагося животного, каким-то цыганским весельем, между тем как мы, северяне, тяжелые, сумрачные души, мы чувствуем себя дома лишь на небе или, если там покажется нам столь-же скучно, как в собрании армии спасения, – в Нирване.

Её круглое, как вишня, румяное лицо, с маленькими голубыми плутовскими глазками нередко представляется мне запретным плодом, висевшим на райском дереве… Да, клянусь всем, что есть для меня святого, выдаются такие вечера, когда я положительно чувствую, что люблю ее. Она смеется надо мной, но тем не менее, ей это нравится. «Но скажи же мне на милость, с какой стати вдруг начинаешь ты звать меня Евой?»

* * *

Я ненавижу скандалы.

Неужели когда-нибудь кончится тем, что заговорят на всех перекрестках: «Габриэль Грам застрелился! Габриэль Грам отравился!» И все эти противные люди будут стоять и говорить, пожимая плечами: «Пьянство…» «Однако, не дал промаху…» Эх!

Нельзя-ли сделать это как-нибудь под видом «несчастного случая?»

Замерзнуть? – Это чересчур уж неприятно. Я не выношу холода. Я непременно кончу тем, что встану, пойду домой и затоплю печку.

Но, может быть, таким способом удалось-бы заполучить основательное воспаление легких?

Да. Но тут явится какой-нибудь искусный малый в образе доктора и «спасет мою жизнь…»

Дождаться весны. Пораньше начать купаться. «Получить судороги» и пойти ко дну… Но когда Господь видит, что человек намерен утопиться, Он всегда пошлет кого-нибудь, кто успеет его вытащить.

Предпринять поездку в Гамбург, и потом, выбрав ночь потемнее, «упасть за борт?» Но всегда найдется кто-нибудь, кто заметит это. Подобные вещи никогда не удаются. Кто-нибудь да пронюхает, что человек имеет что-то на уме; сейчас же предупредит капитана… вдруг окружит его целое полчище шпионов, и не успеет он прыгнуть за борт, как на корабле подымется переполох, и тот или другой сердобольный малый, бросившись ему на помощь, подцепит его на крючок прежде, чем он успеет в последний раз нырнуть в воду.

Опрокинуться, катаясь на парусной лодке? – Это лучше. Я подожду весны, попрошу у Ионатана его лодку, выйду подальше во фиорд и даже еще дальше, в открытое море; подкараулю минуту, когда на горизонте будет совершенно чисто… в таком случае надо будет выбрать день посвежее.

Да. Это годится. Тут я не предвижу никаких случайностей. Эта мысль по крайней мере может служить мне утешением до тех пор… пока не наступит день.

Без неё я не могу жить. Все лучше, чем терпеть эту терзающую муку, лишающую меня рассудка и съедающую меня всего, до мозга костей. Но и с нею я тоже не могу жить. Я люблю ее до безумия, но люблю недостаточно. Через две недели опять все прошло бы без следа, и тогда, так-ли, иначе-ли, жизнь превратилась бы в чистый ад.

* * *

Я: Как же вы счастливы при всех ваших интересах!

Георг Ионатан: Если хочешь жить, то надо жить внешнею жизнью. Здоровая воля всегда проявляет себя во внешней жизни, а без здоровой… (пожимает плечами)… человек или бросается в море, или идет к пастору.

… Да, да; «здоровая воля…» ах, это мещанское, скучное «здоровье…»

Только одно интересует меня, – эта мучительная борьба, происходящая во мне самом; эта болезнь, благодаря которой все существо мое раздвояется и воля моя находится в вечном раздоре сама с собой; в этом вся моя жизнь. Следовательно, я живу внутри себя, своею внутреннею жизнью, и следовательно… одна мне дорога – в море.

* * *

В течение некоторого времени я отважно выдерживал эту борьбу, жалкую борьбу, в которой все теряешь, даже побеждая; борьбу во имя долга, в которой безмолвно молишь Бога о поражении, потому что победить значит: лишиться многообещающего шанса в жизни.

И я боролся, и боролся, к вечеру совсем выбивался из сил, но на утро вставал с новою решимостью.

Но вот, сегодня встречаемся мы на улице, и фьють! – вся моя решимость разлетается в прах.

Я приглашаю ее в кондитерскую и с полчаса сижу там и ухаживаю за нею. Затем – прогулка; и все опять вошло в свою колею.

Я чувствую себя, как падший темплиер, ужасно счастливым и несколько смущенным. Хотя в сущности удовольствие не так уж велико… Я мог-бы и не возобновлять этого! Вся моя долгая борьба пропала даром. Но, слава Богу, слава Богу; хоть на время кончились все эти муки; меня ждут долгие отрадные дни…

Но как-же это будет? Этого я не знаю.

* * *

Она уже не дитя. Она должна сама заботиться о своей репутации. Я и то чересчур даже старался обратить на это её внимание; она знает, чем она рискует. В таком случае это уж не мое дело. Она также прекрасно знает, что я не имею намерения каким-либо образом вознаградить ее за это. Я поступаю откровенно и ясно, и не могу навлечь на себя никакого порицания.

Но не думает-ли она, что я в конце-концов все-таки женюсь на ней? У женщин ведь своя логика.

Или-же она играет va banque? Или пан или пропал? Может быть она решила заполучить себе «наилучшаго» мужа, а получить его она не может иначе, как заставив порядочного человека настолько скомпрометировать ее, чтобы, как джентльмен, он вынужден был наконец жениться на ней?

В таком случае все расчеты её будут обмануты. Она опасна для меня лишь на расстоянии.

* * *

Почему не хочет она высказаться? Она настолько умна и теперь уже настолько знает меня, что могла-бы быть уверена в том, что признание её не повредит ей в моих глазах.

Должно быть, это что-нибудь очень дурное, раз она не решается признаться после всего того, что я высказывал при ней. Или-же она просто-напросто смотрит на меня, как на постороннее лицо, которого подобные вещи вовсе не касаются.?..

* * *

Мы бродим по улицам и с длинными перерывами говорим о совершенно не интересных для нас вещах. Может быть, оба мы думаем в это время об одном и том-же; но одна не решается заговорить, а другой сам не знает, чего он хочет…

Время от времени я возобновляю попытку заставить ее говорить о самой себе. Постоянно неудачно.

– …Кто-же был следующим вашим другом… после Оза, хочу я сказать.

– Студент Ухерман.

– Он тоже был влюблен в вас?

– Да, к сожалению.

– К сожалению? Разве это… доставляло вам какое-нибудь неудобство? Неужели он…

– Это был самый лучший человек, какого я когда-либо знала. Ему – последнему согласилась-бы я причинить какую-бы то ни было неприятность; но тут ничего нельзя было сделать.

– А следующий?

– Следующий?.. Друг, хотите вы сказать? Он был последний. Остальные – только «знакомые».

Продолжительное молчание. Итак, не причисляет-ли она и меня к последнему классу? Во всяком случае, я не «лучший человек», которого она когда-либо знала.

* * *

До колоссальности легко дурачить людей. Стоит только сделать известную мину – и все ей поверят.

Ей кажется, что я так уравновешен и рассудителен; на все имею такую определенную, выработанную, ясную точку зрения. – «Неужели вы действительно сомневаетесь в чем-нибудь?» «Возможно-ли, чтобы вы когда-нибудь скучали?» «Неужели вы не знаете, что вам делать?» и т. д. – один исполненный удивления вопрос за другим.

Я, наполняющий все свои свободные часы различными планами самоубийства, итак, я могу быть принят за настоящего Оппезена, и только благодаря тому, что обладаю некоторой долей такта и не имею привычки выкладывать свою душу как на ладони. А я-то еще думал, что маска моя довольно легко проницаема!

Но это конечно так. Все мы только и делаем, что ошибаемся друг в друге. Да и что за нужда нам интересоваться тем, что скрывается под тою или другою маскою? Итак, мы принимаем маску за нечто не подлежащее сомнению, да в добавление ко всему, остаемся еще очень благодарны за то, что люди берут на себя труд прилгнуть перед нами. Какою адскою конурой или прпотом для сумасшедших не представилсябы нам мир, если бы все мы вдруг обнаружили наш истинный облик, и принялись-бы вопить, как того требует наше сердце!

Все, что нам известно о людях, есть только одна внешность. Под этою внешностью скрываются всевозможные звери, гадкие, отвратительные звери, сумасшедшие, преступники, самоубийцы, дикари… Кто знает, например, что кроется под маскою Георга Ионатана? Может быть, в конце-концов какой-нибудь скептик, презирающий все человечество? Может быть по вечерам, ложась в постель, он набожно прикладывается к склянке морфия? Кто знает?

Много прискорбного и ужасного происходит во всех этих мышиных норах, где растерзанный, жалкий человек вдруг остается глаз на глаз с самим собою и своею испуганною совестью.

* * *

«Милая, милая Фанни! Я не могу жить без вас. Но я знаю себя, и знаю также, что это привело-бы только к несчастью, если бы мы попробовали соединиться браком.
Я говорю вам это так прямо для того, чтобы вы поняли, что я уважаю вас и питаю доверие к вашему уму, и вместе с тем совсем не имею намерения обманывать вас или играть в какую-бы то ни было бесчестную игру. Я открываю перед вами свои карты и говорю: вот в каком положении дело. Вы поймете это.
Вопрос в том, – таково-ли ваше чувство ко мне, чтобы вы захотели, и так-ли смотрите вы на любовь, чтобы вы могли не прекратить всяких сношений со мною после этого объяснения? Прекрати вы их, – и я навсегда прощусь с вами и поблагодарю за интересное и приятное нарушение моего так-называемого однообразия жизни. Если-же вы по-прежнему будете приходить на наши прогулки, – то вы сделаете меня счастливее, чем я могу это выразить.
Но заметьте, что тут вы ничего не выиграете, но можете все потерять. И помните, что в один прекрасный день, когда, может быть, игра будет казаться вам всего завлекательнее, я приду к вам и скажу: я больше не хочу. Не соглашайтесь на мое предложение, если только и вы, подобно мне, не обладаете мужеством отчаяния, чтобы сказать: всю жизнь – хотя-бы за одну минуту блаженства!
Г. Г.»

…. Таково было письмо, которое я сжег в последний раз.

* * *

– Полноте! Эмансипация нисколько не опасна. Это не более, как новый вид кокетства, новый способ привлекать внимание и возбуждать интерес; когда-же данная особа заполучит себе мужа, рвение её, сдается мне, значительно поохладится.

– Не всегда!

– Обыкновенно. Плохо лишь то, что женщины в этих женских собраниях научаются быть так неграциозными. Бальная зала, во всяком случае, лучшая школа для молодой девушки. Но зато тут опять-таки есть то преимущество, что в женских собраниях женщины научаются более уважать нас, мужчин…

– Ну, это…

– О, да. В бальном заде, видите-ли, женщины всего чаще видят нас с самой невыгодной стороны; во всяком случае, смею сказать, что тут являемся мы в самом глупом виде, и потому они начинают чувствовать к нам затаенное глубокое презрение; что не основательно. На собраниях, где запираются они одни и стараются усвоить себе то или другое из того, что мы придумали или изобрели, когда мы были на своем месте, на своей трудовой ниве, – у них неизбежно должна явиться мысль, что мужчина во всяком случае имеет право на уважение. Польза вознаграждает-ли потерю? Сомнительно. Но пока все это, разумеется, представляет собою лишь переходное состояние.

– Да, но скажите-же мне, наконец… Разумеется, женщина должна быть женою и матерью; мы это хорошо знаем; но скажите, что по-вашему должно делать нам, которые не вышли замуж?

– Постараться, не теряя времени, выбрать себе мужа.

Смех.

– Да, но те, которые все-таки не найдут себе мужа, неужели должны они всю жизнь сидеть без дела; быть может, к тому-же еще и голодать?

– Голод не может грозить вам потому только, что вам не удалось поместиться в конторе. Что делает мужчина, когда он не имеет места? Он находит себе какое-нибудь другое дело. Господи Боже! в конце концов, всегда откроется какой-нибудь выход.

– Со временем будет столько незамужних женщин, что им. весьма вероятно, понадобится доступ не только в конторы, но даже и на государственную службу.

– Да… но мужчины, которые таким образом будут вытеснены с этих мест? Неужели лучше, чтобы они голодали? Кроме того, таким образом будет являться только еще больше незамужних дам; потому-что с каждым мужчиной, не имеющим места, всегда оказывается одним браком меньше; между тем как женщина, получившая место, не увеличивает числа браков.

– Ну, мужчины далеко не всегда настолько щепетильны, чтобы не допускать своих жен работать для них.

– Нет, нет. Вопрос лишь в том, может-ли государство или частное лицо, предлагающее работу, терпеть работников, которые, как-бы хороши они ни были, могут нуждаться в девятимесячном отпуске?.. Вот вы, учительницы, например: кажется, я слыхал, что учительницы не сохраняют за собою своего места, если они выходят замуж?

Молчание. Потом она говорит:

– Ох, да, поневоле приходится думать, что мир был сотворен не женщинами!

Пожатие плечами. Долгое молчание.

* * *

У ней никогда не было родного дома, следовательно, она не домовита. А я до смешного аккуратный человек…

Да, я это вижу наперед. Уж одно то, как разбрасывает она верхнее платье, когда куда-нибудь входит: одно на одном стуле, другое на другом; зонтик на диване, перчатки на камине. Ух! Детские вещи валялись-бы по всем углам; наперстки и ножницы, газеты и шпильки расшвыривались-бы повсюду, вместе с высохшими букетами, безделушками, поношенными воротничками, бантиками и лоскутками; я просто-напросто лишился-бы аппетита.

Нет, эти избранные женщины, эти бездомницы, эти женщины-холостяки – одно из двух: или они должны окончательно отказаться от своего пола, или-же самым серьезным образом жить холостяками Жизнь вне семьи делает женщину негодною для супружества. Она утрачивает свое жизненное значение, свое положение, свое равновесие; в ней сказывается какой-то вывих, что-то неспокойное, непоследовательное, несоразмерное; она утрачивает женскую положительность и благоразумие; становится нервна, непрязненна, рассеянна, суетлива.

Женщина без изящества и грации, – что прикажете делать с подобным существом?

Так пусть-же сидит она в этой самой конторе, если она имеет ж этому склонность, или-же пусть ее идет кричит и злится в классе. В семейном-же доме… Почти все мужчины одарены чувством красоты.

Что-же касается до будущей фрю Грам, то она, кроме всего прочего, должна обладать еще искусством разговора: должна уметь говорить легко, непринужденно, гладко; без напряжения и без претензии, не допуская даже и мысли, чтобы она могла сказать какую-нибудь двусмысленность. Я, сам существо бездомное, этого не умею (без посторонней помощи); немногие норвежцы обладают этим искусством; наша демократическая, напряженная жизнь учит нас лишь произносить речи да спорить. Она также не обладает этим искусством. У неё чересчур поучительная манера; вероятно, также ей приходилось слишком много молчать.

Изящная легкость, полная самообладания, спокойная естественность, искусство свободно и без затруднения отдаваться течению разговора, уменье говорить остроумно, но без излишнего подчеркиванья, и необходимые банальности, не нагоняя скуки… такое искусство требует школы. Между мужем и женой, которым предстоит жить вместе изо дня в день в течение многих лет, необходимо обеспечить возможность интеллигентной беседы для того, чтобы семейная жизнь не оказалась прямым безобразием.

В настоящее время несчастный мой ум день и ночь совершает Сизифову работу. Словно сизифов камень, непрерывно переворачивает он все одну и ту-же мысль, ухватывается за нее и выпускает ее, и снова ухватывается, и снова выпускает, беспрестанно, непрерывно, так что, наконец, мозг мой пылает, как в огне.

XVIII

В странное общество вводить она меня, – школьные учителя, учительницы, семинаристы, молодые художники, – все прекрасный народ, но неловкие, застенчивые, обыкновенно с отпечатком какой-то приниженности, являющимся следствием сознания, что стоишь не на должной высоте. Жалкая порода, эта средняя раса. Недостаточно несведущие для того, чтобы чувствовать себя счастливыми и недостаточно сведущие для «примирения с судьбой», они вопят и корчатся в своего рода душевной истерике. Без памяти толкуют о «великих идеях» и «великих истинах», которые, как полагают они, заключают в себе залог счастья для посвященных, но которое для них самих, в силу какой-то несправедливости судьбы, т. е. недостатка денег, совершенно недоступно, вследствие чего они считают себя в нраве ненавидеть и Господа Бога, и людей, и весь мир.

Казалось, не трудно было-бы объяснить им, что счастье, даваемое знанием, весьма проблематично; что «быть на высоте знания» означает сознавать, как, вообще говоря, бесконечно мало можно знать; что «святая святых» есть какая-то camera obscura и что высшее и последнее слово науки есть не более, как великий вопросительный знак. Но это ни к чему не ведет. Они этого не понимают. Говоря им подобные вещи, являешься в их глазах просто какою-то подозрительною личностью. Печальное открытие: знать, что ничего нельзя знать.

Что за своеобразный человек, эта Эбба Леман. Её пессимизм поистине истерический. Сама по себе она довольно интеллигентна, но тем не менее неприятна. Чересчур уж ясно сказывается причина её пессимизма: она не имела настолько успеха, чтобы иметь детей.

* * *

Порядочная женщина должна быть в высшей степени осторожна в выборе своего общества. Знакомясь с людьми, которые выше её. она рискует совершенно стушеваться перед ними. Знакомство-же с людьми, стоящими значительно ниже её, принижает и ее самое.

Мне тяжело видеть Фанни в этом обществе. Среди них и сама она становится… так неприятно похожа на них.

* * *

Болит голова…

* * *

У ней есть несколько человек настоящих друзей, истинных друзей.

Мои сомнения до того мучат меня, что не дают мне ни минуты покоя; я унижаюсь до шпионства; пытаюсь заставить говорить её знакомых, если уж она сама ничего не хочет сказать. Все они говорить: «О, да, Фанни прекрасная девушка… насколько я знаю!»

Они несколько напирают на это. Даже эта славная фрю Маркусеен…. «по крайней мере я не знаю о ней ничего дурного».

«Болтали тут что-то» о ней и об этом Ухермане; кроме того, что-то было еще с каким-то купцом; но, конечно, «тут не было ничего такого»… «А до тех пор, пока о подобной личности не можешь сказать с уверенностью ничего дурного…» и т. д.

Бывает-ли на свете положение еще более невероятное и смешное, чем мое? Она мне ни невеста, ни любовница, да разумеется никогда и не будет ни тем, ни другим; – а между тем я целые дни терзаюсь мыслью о том, что она могла быть с кем-нибудь в таких отношениях… я! – когда я и по сегодня не перестал еще бывать у Матильды!.. и по этому поводу терплю адские муки.

Какое страшное несчастье полюбить женщину не своего круга! В чуждом обществе люди говорят на совершенно чуждом вам языке; там царят совершенно иные понятия, и даже иные чувства. Может быть для неё это до очевидности простая вещь, – право, даже обязанность – как забота о поддержании своего существования – умалчивать обо всем том, что могло-бы повредить ей в глазах претендента.

Что такое – ревность? Может быть, даже ни один француз не в состоянии был-бы дать определения, вполне исчерпывающего это понятие. Я сам не в силах выяснить себе своего состояния. Я знаю только, что я страдаю – бессмысленно и невыразимо.

Это не ревность. Ведь мне-же до этого решительно нет никакого дела. Мне только больно за нее. Это грех, это ужаснейший грех, что такая изящная и хорошая девушка окажется запятнанной и оклеветанной в этой грубой борьбе за существование, которая свирепствует там внизу «в народной пучине», где человек просто-таки не имеет нрава на подобную роскошь, как деликатность чувств, душевная чистота, правдивость, гордость… Отвратительно! Возмутительно! Георг Ионатан прав: общество должно перестроиться!

Но что всего трагичнее, так это то, что эта самая девушка, может быть, и даже – вероятно, в течение всей своей молодости выдерживала самую отважную борьбу ради того, чтобы удержаться в стороне от всякой грязи… и теперь, когда стоит она вполне развитою женщиной с победною пальмовою ветвью в руках, достойная стать женою любого принца: – не находится ни одного человека, который-бы поверил ей.

О приличия, священные, дурацкия приличия! – необходимо, чтобы молодой девушке всюду сопутствовала пожилая, почтенная дуэнья. Удастся ей одурачить эту дуэнью – тем лучше! Во всяком случае осел в образе будущего её супруга будет иметь свои «гарантии»…

* * *

В этом нет уже больше сомнения. Она влюблена.

Только этого недоставало!

Как-же мне теперь быть?

Уф, только-бы опять эти жернова не принялись перемалывать всесызнова! А голова болит, болит!..

* * *

Ужасные головные боли снова стали посещать меня.

Эта страшная, убийственная тяжесть над глазами! Кажется, будто судьба поставила тут свой палец, говоря: до сих пор и не дальше!

Бодрость, воля, мысль, рассудок, – все бессильно опускается, и я сижу и смотрю перед собою, безучастно и тупо, в ту или другую точку, которая постоянно представляется мне обращенным на меня дулом револьвера.

Впрочем, не стоит затевать такой истории: завтра или послезавтра, я, все равно, погибну. Свалюсь, как бык под ударом топора.

* * *

До чего безразсудна молодость!

Только и делаешь, что гоняешься за женщиной, но по пути получаешь столько повреждений, что, когда, наконец, настигаешь желаемую… то всего лучше предоставить ей идти своей дорогой.

Испорченная жизнь! Загубленная жизнь! Давайте-же сюда траур и креп, – здесь совершается более, чем погребенье мертвеца!

XIX

Фрекен Бернер приехала в город; сегодня, отдавая воскресный визит, я встретил ее у Клема, который доводится ей чем-то в роде двоюродного брата.

Она будет жить здесь, – у пастора Лёхена, женатого на её двоюродной сестре, или что-то в этом роде.

Мне было очень приятно видеть ее. Уж она-то во всяком случае принадлежит к порядочному обществу. В этом даже не может быть и тени сомнения. Существо из высшего этажа, где воздух чиста и светит солнце. Если у ней была в прошлом какая-нибудь история, то можно быть уверенным в том, что история эта такого рода, что ей не пришлось-бы отпираться от неё… или-же она была-бы достаточно скрыта.

Свет, чистый воздух! Спокойствие! великая уверенность! – Плохо опускаться вниз, в пучину народа.

Прочь от всего этого! Повыше, – к дневному свету, к залитым солнцем берегам…

«Где волны тепло так на солнце играют»…

* * *

26-го марта

Я окончательно вычеркиваю ее из памяти. Этому существует только одно объяснение: она самая тонкая, рассчетливая комедиантка.

То, что я слышал сегодня, словно ударом ножа мясника, сразу вырвало из моей груди все мое уважение и всякое дружеское чувство к ней. Это было очень больно, и до сих пор еще ощущаю я внутри себя эту боль. Я и не знал, что она стала мне так дороге. И смешно и горько. Но хорошо, что все это уже кончилось.

Как это я не понимал этого прежде! – ведь это-же можно вычислить просто-напросто, как какую-нибудь задачу на тройное правило. Вычисление это представил мне человек, хорошо знающий положение дед в этих кружках. При восьмидесяти кронах в месяц порядочная женщина терпит нужду, так что-же будет при сорока?

Ха, ха! Теперь понимаю я все, что тогда казалось мне так неясно. Вся эта уверенность, опытность, эта хладнокровная «игра с огнем», эта готовность, с которою она позволяла человеку сомнительной репутации таскать себя по окрестностям… разумеется! Ей нечего было терять. Что за важность, если-бы к ней вдруг пристали с какою-нибудь нахальной навязчивостью? Она опытна и это для неё не ново. Она знает, как выйти из подобного положения; тут вопрос лишь в одном – какая цена?

Боже мой, до чего вся она вдруг меняется в моих глазах! Превращается во что-то отвратительное и вместе с тем горькое для меня. Она умирает для меня и на её месте остается лишь труп.

Но она все-таки сохранила внешний облик честности для того, чтобы была еще возможность заполучить какого-нибудь дурака-мужа. И, разумеется, очень искусна в разыгрывании нравственной особы. (Действительная добродетель производит гораздо менее сильное впечатление, чем подражательная, подобно тому, как фальшивые брильянты превосходят блеском натуральные. Она рассчитала, что я был настолько наивен и так далеко стоял от её прежней жизни, что стоило рискнуть расставить сети. Боже, как смеялась она в душе над моим почтением!).

Но неужели я, покупавший, лучше её, продававшей? – Но ведь это не более, как фраза. В сущности, целая бездна разделяет с покон веку того, кто кем-либо пользуется, от того, кто допускает собою пользоваться, – и никакие фразы не могут уничтожить её.

Я до такой степени обессилел и душевно охладел и загрязнился, что не могу больше писать. Перо вываливается из рук. Способность писать совершенно парализуется.

Смешно. Гадко. Черт возьми, что мне-то до этого за дело? Основательную дозу виски…

XX

Я и не знал, что она стала мне так дорога!

Я брожу, как человек, разбитый параличом, как человек, убитый позором. Точно будто мне пришлось услышать, что мать моя арестована за утаение ребенка. Бывают минуты, когда я готов реветь от горя, бывают минуты, когда стыд давит меня в своих ледяных тисках.

Какая-то ужасная путаница чувств. Нет сил ни предаться вполне горю, ни окончательно замкнуться в своем презрении. Я задыхаюсь: душа моя напрасно жаждет свежего воздуха. Это какая-то борьба со змеями под шерстяным ковром. Ум точно в лихорадке: жар сменяется ознобом.

Я не смею смотреть людям в глаза. Ха-ха! Так это он имел дело с этой хорошенькой особой полусвета! Ха-ха! Он был совсем уж на пути к тому, чтобы in optima forma просить руки и сердца содержанки, ха-ха! Ха-ха! Уж эти старые холостяки!

Я никак не могу перестать бичевать себя этими скорпионами. Это какое-то терзающее, мучительное, отвратительное наслаждение… как для больного экземой царапать себя до крови.

* * *

Как это удачно, что приехала фрекен Бернер. Я прибегаю к ней, как к своего рода средству спасения. Она снова подымает меня на ту высоту, где есть воздух, свежий, чистый воздух.

Она умеет разговаривать; она одевается со вкусом; она играет Бетховена; она употребляет прекрасные духи… Тут все – несомненность, гармония, чистота; не может быть и речи о том, чтобы дрожать от страху, как-бы не оказалось на платье винного пятна…

Я хватаюсь за все это крепко обеими руками. Сравниваю и сравниваю, и из всех сил стараюсь выяснить самому себе все преимущества. Я прощаю ей и то, что она не молода, и то, что она, в сущности, некрасива; в конце-концов, какую может это иметь ценность? Что я ценю, – так это возможность полного доверия, уверенность, чистоту аккордов; мне отвратительна красота, на которую нельзя положиться, красота без изящных духов.

* * *

Ненависть, презрение, бешенство до такой степени мучили меня, что я решился еще раз увидаться с нею и высказать ей всю правду.

И я встретил ее. И почувствовал сердцебиение. Мне стало и страшно и стыдно за то, что я собирался сказать; страшно и стыдно, точно я был вором, между тем, как я, в сущности, скорее являлся здесь судьей; и по мере того, как с каждым шагом приближалась она ко мне, по мере того, как прояснялось её лицо, превращаясь в одну сплошную улыбку, восхищенную, краснеющую улыбку… рассеивались мои подозрения и решимость моя пропадала, и я, пораженный удивлением, тщетно старался удержать их.

Ведь это же была совсем не та «фрекен Гольмсен», которую нарисовал я себе за эти жалкие дни! Эта атмосфера чистой совести, этот отпечаток непоколебимого чувства собственного достоинства, это знакомое мне, наивное выражение безграничного товарищеского доверия… все это окончательно обезоружило меня.

Я победил свое волнение и старался смотреть, как ни в чем не бывало.

Малодушие! Свойственное мужчинам малодушие. В то время, как стояла она так передо мною с большими, грустными, вдруг просиявшими глазами, с белым лбом и темными разлетавшимися во все стороны прядями волос и завитками, которых не в силах была скрыть даже её широкополая шляпа, я чувствовал себя бессильным и растроганным, как перед прелестным ребенком, с улыбкой, в припрыжку бегущим мне навстречу, не подозревая, что его ждет наказание.

Но она рассердила меня тем, что была очень дурно одета. Какая-то ужасная кофта придавала ей отвислые плечи и делала ее плоскогрудой, а громадная, широкополая коричневая соломенная шляпа придавливала ее к земле. И она вдруг, сразу-же, принялась за свои жалобы на скуку, на безотрадность жизни и т. д.; в этом послышалась мне какая-то полувоспитанность, дурной тон. Господи, Боже! Жизнь, наконец, такова, какова она есть; и трудно сказать что-нибудь новое о негодности мира. Таким образом нам пора быть взрослыми людьми, приспособляться к обстоятельствам, каковы-бы они ни были, или-же, – безмолвно и гордо – повеситься. Да и к тому же, много-ли может знать о жизни такая 24-25 летняя неопытная девушка!..

Я стал не в духе, и злые мысли снова подняли голову.

Что хочет она сказать, напевая эти жалобы? Теперь недовольна она школой… и что это за речи о том, чтобы быть «правдивой», о том, как гадко «лгать», «лицемерить» и т. п… Господи Боже! По долгу службы внушить нескольким уличным мальчишкам запас идей, хотя может быть и довольно спутанных, но которые во всяком случае стоят бесконечно выше тех понятий, что приносят из дому упомянутые молодцы, – ведь это-же не может быть уж так ужасно. Если сама она стоит на высшей еще точке зрения, – ну, что-ж? – тем лучше для неё; но тем не менее это не помешало-бы ей поднять этих маленьких готтентотов на ту относительную высоту воззрений, которую представляет собою лютеровский катехизис…

Однако, она жалуется. Уж не прикрытая-ли это просьба освободить ее? Сделать ее дамой, имеющей прислугу? Я сердился, и молчал. А так как уже было решено, что следовало покончить с этим знакомством, то все равно это могло совершиться и сейчас; для этого вовсе не было нужды выкладывать все, что человек думал; можно было сделать это и не в такой трубой форме.

Я начал с того, что предостерег ее против её друзей. Бедное дитя, это произвело на нее сильное впечатление; да, может быть, оно и действительно было жестоко. После целой жизни борьбы за свою чистоту и честь вдруг увидеть себя под сомнением, – беззащитною жертвою какой-нибудь пары равнодушных и болтливых «друзей» и «подруг»… Мне казалось, будто я оказал ей услугу палача. Но ведь надо-же избавить человека от подобной дружбы; надо-же ей было узнать, в каких руках находилось её благополучие и её честь. Я кончил тем, что осторожно намекнул ей, в каком невероятном положении оказываюсь я сам по отношению к особе, которую я так мало знаю и, наконец, не без усилия, произнес-таки то, что в сущности только и нужно было сказать:

– Выходите замуж… за какого-нибудь хорошего человека, которого вы знаете, и который вас знает… – Наступило тягостное молчание и вскоре она торопливо простилась.

Я несколько приостановился перед её дверью; я ощущал нечто в роде того, что должен чувствовать убийца, нанеся решительный удар… а сверху, с темной лестницы, казалось мне, доносилось до меня отчаянное, но подавленное рыдание.

Без сил, печально шел я домой. Так все это было ужасно, безобразно, и грубо, и больно. И теперь сижу я здесь в каком-то странном, надломленном, размягченном настроении. Я чувствую какое-то бесконечное стремление, – странное, бессмысленное, но почти непобедимое, – написать ей и сказать: Дорогая, восхитительная Фанни, я люблю тебя выше всякой меры! Откажись от своей школы и от всех твоих «друзей» и обвенчайся со мной через неделю…

XXI

3-го, т. е. 4-го апреля, 2 ч. ночи.

Собственно говоря, рассудок далеко не прочно сидит в голове человека.

Какой-то странный страх нападает на меня, когда я после подобной отчаянной ночи возвращаюсь домой и невольно подхожу к зеркалу для того, чтобы посмотреть, каков у меня вид… и нахожу, что я сильно бледен, но, вообще, ничего, – all right… и тут вдруг случайно взглядываю себе в глаза.

Они красивы, эти глаза, карие, правдивые, хотя и с отпечатком некоторой грусти и покорности во взоре; они притягивают меня к себе. И раз поймав меня, они притягивают все сильнее и сильнее, пока мною не овладевает своего рода головокружение, – окружающие предметы исчезают. Я чувствую себя так страшно одиноким перед этим безмолвным существом, которое, вперив в меня зрачки, пронизывает меня до самого мозга, все глубже, и глубже, все с большим и большим ужасом; и кажется мне, что я вот-вот утрачу сознание: мне приходится вырываться на свободу, подобно тому, как во сне приходится вырываться из-под власти кошмара.

Зеркало – страшный инструмент.

Человек стоит лицом к лицу со своим двойником, – может быть, чувствует даже некоторое смутное стремление броситься на этого малого и придушить его; какого черта нужно ему от меня? или-же стоишь словно как-бы лицом к лицу со своею душой, – явление, наполняющее меня каким-то религиозным страхом и вместе с тем бесстыдно-наглым любопытством. Наконец-то представляется случай завладеть этим привидением, стоящим за спиною всего моего существования, но которое никоим образом не дается мне в руки! – не дается даже полной уверенности в том, что оно вообще существует. То есть, конечно, что-нибудь да должно-же там быть, – какой-нибудь двигатель, маховое колесо, по всей вероятности, с помощью какого-нибудь передаточного ремня стоящее в связи с трансцендентальной мировой машиной; и почему-бы и ему с таким-же удобством не носить названия души? Может быть, это сама мировая душа сидит там за своими ширмами, как какой-нибудь директор кукольного театра, и дергает нити, заставляющие покрытый мясом скелет подпрыгивать и танцовать и совершать все эти бессмыслицы, которые так забавляют его в его младенчески невинном неведении.

Сегодня вечером все время говорил о «женщине». Становился на сторону разнообразнейших теорий, и то обвинял, то защищал ее попеременно. Никто не понимал, что скрывалось за этим. Агент Лунде, который, разумеется, пьет, подобно всем неудачным мужьям, дойдя до полного опьянения, сообщил нам, что он развелся с своею женою за то, что она «чавкала, когда ела»; этому я охотно готов верить. Один пожилой противный холостяк, которого я видел в первый раз, рассказывал, что он был таким добрым другом, что когда приезжали к нему в гости товарищи из провинции, он временно уступал им свою любовницу, что вызвало много веселого смеху в холостом лагере, но с примесью некоторого удивления. «Неужели вы действительно делаете это?» говорили они, глядя на него с открытым ртом. Они никак не думали, чтобы такая дружба могла существовать в Израиле. И они сидели и курили, и дымили с красными, разгоряченными лицами в роде тех, что видишь в железнодорожных купе по воскресеньям в послеобеденное время. Какой-то молодой, зеленый еще литератор, явился адвокатом женщин и с пьяным одушевлением защищал идеальный брак…

«Оба они должны быть вместе во всем, делить все!» – «Может быть, вы хотели-бы, чтобы женщина участвовала с мужем даже и в кутежах?» спросил агент. – «Да, разумеется! Это-то и было-бы самым смелым шагом!» отвечал несколько свысока юноша. Я поддержал этого молодого человека: «При участии женщины, сами кутежи станут более цивилизованны». Агента передернуло.

«О да, правда! Уж эти холостяки! Женщины в трактире! С девяти часов жена начинает уж зевать. В половине десятого глаза у неё становятся маленькие и красные, и сама она так бледна и такой у неё страдальческий вид, когда муж в простоте душевной требует себе еще бутылку. Тогда стонет она из-за его плеча:

„Нет, неужели ты действительно будешь еще пить?“»

Он так передразнил похожий на мяуканье голос мученицы, что я вдруг мог заглянуть сразу прямо в глотку всей компании, хохотавшей во все горло.

С недовольством в душе и тоскою и болью в груди я встал и поплелся в Матильде.

* * *

Нет ничего столь банально верного, как то, что жизнь есть мука; потому-то и кажется так безтактно говорить об этом.

Те, что жалуются, не внушают мне никакого сочувствия. Страдание их не может быть глубоко, если у них хватает духу пытаться выражать его словами.

* * *

Фрекен Бернер легко могла-бы быть года на два помоложе; в общем-же в ней нет ничего дурного. Несомненно есть что-то аристократичное в этом, на первый взгляд таком незначительном лице, которое однако же выигрывает при ближайшем знакомстве; и глаза её, хотя они и не велики, и не болезненны, обладают твердым, сдержанным взглядом хорошо воспитанного человека, – в них нет ни застенчивости, ни смущения, ни вызова; можно спокойно заглядывать в эти окошки, – дальше гостиной ничего не увидишь. Внутренния комнаты плотно прикрыты дверьми и портьерами, как это бывает во всех хороших домах.

И рот её тоже не проболтается. Он довольно велик, довольно правильной формы, с совершенно выдержанным выражением; не улыбается без видимой причины, что производит впечатление большой цивилизованности. Господи! до чего надоедает эта вечная очаровательная дамская улыбка – как при утраченных, так и при сохранившихся еще зубах! Голос у неё уверенный и твердый, речь сдержанна и спокойна. В конце концов «для нашего круга» она является на редкость хорошо воспитанным существом; производит невыразимое словом и недоступное подражанию впечатление особы, выросшей в просторной, мирной обстановке, в богатстве и изысканной роскоши.

Подобное-же впечатление производит она и духовной своей стороной. Её воззрения иди, вернее, – мнения во всех отношениях вполне соответствуют нашему времени, но при этом она с верным инстинктом избегает всего того, что действует так дисгармонично в современных домах. По отношению в мужчинам она проявляет приличную хорошо воспитанной особе, почтительную терпимость. Что-же касается до себя лично, то она без протестами верна приличиям, консервативна, выдержанна. Прекрасно разыгрывает роль неведения в любви – les affaires d'amour, – приличного неведения.

Я замечаю, что в её обществе и я начинаю поддерживать салонный разговор. Это довольно скучно, но приятно. При этом чувствуешь себя как-то на высоте, как-будто духовно хорошо одетым, неуязвимым. Придя домой, я не в силах вспомнить, о чем мы говорили, – во всяком случае, я не мог-бы записать этого; но таков и должен быть разговор благовоспитанных людей.

По отношению ко мне она с большим тактом играет роль ангела-спасителя, и старается ввести меня в общество, которое могло-бы содействовать моему исправлению. Я предоставляю ей всюду таскать меня за собой и отважно скучаю; все эти маленькия развлечения, может быть, в сущности являются весьма разумным средством в моей жалкой борьбе… Я собрал, наконец, весь сохранившийся еще во мне остаток энергии, чтобы вернуть себе свободу. Я суечусь и спорю, даже танцую, и таким образом удается мне на часть вечера вытеснить ее из моей памяти; я чувствую ее только в самой глубине моей души в виде какой-то томительной пустоты.

Но когда усядусь я опять тут, дома, с последней папироской и последним стаканом…

…А если-бы я все-таки, все-таки, все-таки решился на этот скачок? Один единственный раз? Все мои сомнения начинают казаться мне. такими незначительными, такою мелочностью холостяка. Что, если-бы я все-таки решился на это? Ведь уж скоро, пожалуй, наступит конец моему льготному времени. Вероятно, я никогда уж больше не влюблюсь так сильно. И пусть они говорят, что хотят, эти мужья, и пусть она говорит, что хочет, эта фрекен Бернер!.. Я охотно отдал-бы жизнь за месяц счастья с тою, которую я люблю.

И, побежденный тоской и мукой, я беру перо и пишу – не этюды и не заметки, – Impressions для своего «романа», но письма к ней на трех листах. Молю, бранюсь, хнычу; груб на одном листе, полон иронии – на другом, сентиментален и при смерти на третьем; переписываю первый лист; переписываю второй; два раза переписываю третий; наконец, снова переписываю первый лист еще и еще раз… ложусь в постель с бьющимися висками, с встревоженными нервами и с горлом, сдавленным слезами.

Как только выпит утренний кофе, я хладнокровно сжигаю письмо. Черт возьми, ведь решено уж, что об этом не надо больше и думать…

XXII

О Шопенгауэр, Шопенгауэр!

Страдать значит жить, жить значит страдать. И то, и другое – одно и то-же.

Лишение, чувство лишения, – это ненасытный огонь, палящий душу и окружающий человека ночным мраком среди подводных скал и обманчиво светящагося моря; это ночное, обманчиво-светящееся море с его скалами и называем мы жизнью. Лишение, лишение сосущее, истощающее лишение, подтачивающее силы, палящее, терзающее чувство лишения.

Удовлетворение? – минута успокоения с примесью страдания; потом – пустота, отвращение, утомление. Хотел-ли бы я, чтобы теперь, сейчас, была она здесь? Да!! но не ради той отрады, которую могла-бы она дать мне, а лишь для того, чтобы потушить это жгучее чувство лишения.

Смерть, должно быть, прекрасное мгновение, – чудное, бесконечное мгновение успокоения с примесью страдания. Мучительно-блаженное угасание всякого чувства лишения, и даже самого пожирающего пламени жизни.

* * *

Старинные мифы толкуют о сатане. Шопенгауэр открыл, что такое скрывалось за этими мифами, и поставил на место сатаны «гения рода».

Это он причина всякого страдания и всякого зла. Для него не существует индивидуумов, а только экземпляры. С помощью гарпуна и каната подтягивает он друг к другу мужской и женский экземпляр для того лишь, чтобы произвели они новые экземпляры, которые он опять мог-бы подтягивать друг к другу с помощью гарпуна и каната. Раз цель его достигнута, он забывает старых ради новых, и те остаются на всю жизнь биться, опутанные его канатом, пока они не переполнятся ядом и злобой, и не убьют друг друга. Тот, кто вздумает сорваться с его гарпуна, остается сидеть на месте, как я, с гарпуном, глубоко вонзившимся в тело, между тем, как длинный канат, развертываясь, все тянет и тянет его непрерывно.

* * *

Мне нужно божество. Мне нужен для моей души еще центр № 2… Бремя становится легче, когда есть с кем его разделить.

Я чувствую потребность в божестве, и я нахожу его. И я молюсь, молюсь: даруй мне безумие, если оно принесет с собою веру!.. или пошли мне смерть.

* * *

Зло изгоняется злом. Дьявол вытесняет Вельзевула; женщина вытесняет женщину.

Матильда с одной стороны и фрекен Бернер с другой, – земная Венера и небесная Дружба – неужели обе они вместе не в состоянии изгнать из моей памяти маленькое бледное лицо с темноволосой головой?

Но только-бы не эти глаза – большие, грустные глаза! Но… enfin, и их также. И их также, разумеется. Наступит день, когда и они явятся перед моим духовным взором, как две погасающие, закатывающиеся звезды… нет!!.. Я не хочу! – Молчи, осел. Ты хочешь.

Да, фрекен Бернер вовсе не дурна. В ней есть то, что мне прежде всего и больше всего нужно, – что-то успокоительное, – выдержка, благовоспитанность. Держи ухо востро! Не кричи, не смейся громко! – Она – олицетворение этого изречения.

У ней нет опасных глаз и её черные как смоль волосы, совершенно без глянцу, гладко лежат на её голове и никому не расставляют сетей. Она – то, что мне нужно, и что нужно именно теперь. А потом, с другой стороны, Матильда с её легкомыслием.

Прощай-же ты, сирена, вынырнувшая вдруг из пучины со своими длинными каштановыми волосами и темными глубокими глазами.

* * *

А на смену Георг Ионатан. Он шевелит мою мысль и пробуждает мою гордость.

И развлекает мою фантазию.

Разумеется, я не верю в его утопии; но тем не менее мне все-таки как будто верится в них, пока он говорит.

А те грезы о «поступательном движении вперед человечества», которые необходимо поддерживать в себе для того, чтобы не утратить возможности существовать, грезы эти почерпают в его мирных фантазиях такой обильный запас пищи, что он мешает окончательному их вымиранию.

– «На основании моих исчислений, – а я далеко не сангвиник, – лет через сто Норвегия будет иметь до 20 миллионов жителей. – Чрезмерная скученность населения? – Пустые речи больных людей! В то время земля будет обрабатываться таким способом, что одного кв. фута её будет совершенно достаточно для пропитания одного человека. И, надо заметить – для. пропитания его по-царски. Уж и теперь достигли того, что производят пшеницу, дающую 10,000 зерен на одно зерно… но это еще пустяки. Главное дело в том, что лет приблизительно через сто люди станут совершенно независимы от климата. Вся та часть земной поверхности, которая доступна обработке, будет прикрыта стеклом; необходимое тепло повсюду и в любое время будет сообщаться ей при помощи электричества, и тогда явится возможность разводить финики в Боде и виноград на Шпицбергене. Норвежские долины во всю ширину их на протяжения от одной горы до другой будут иметь стеклянную кровлю, под которою будет процветать вся роскошная растительность юга. А через 300 лет страна будет в состоянии прокормить до 100 миллионов, и прошу заметить, не каких-либо мужиков или рабов, а настоящих джентльменов. Во всей стране не найдется стены, на которой не виседо-бы масляной картины в миллион крон ценою; на каждый квадратный километр придется по театру, на котором будут исполнять Шекспира. И очевидно, что среди такого множества образованных людей, каждый будет находить себе друзей именно таких, каких ему нужно, и подруг, способных своими поцелуями прогнать к черту всякую ипохондрию».

Почему я альтруист? Разумеется, из эгоизма.

Я ненавижу бедняков, отщепенцев, оборванцев: они оскорбляют во мне чувство красоты и портят мне аппетит.

Поэтому, – долой их! Вид нищеты и скотоподобия унижает меня, как человека. Пак-так? Мы хотим быть разумными существами и не в состоянии освободиться от грязи? Разумные существа – и живем посреди болота? Нет, это, видите-ли, совсем не годится. Это чересчур печально. Homo sapiens, класс, к которому я принадлежу, не может оказаться глупее остальных земных тварей.

Каждая лиса имеет свою нору и каждый медведь – свой малинник: мы же, люди, взамен того, должны иметь каждый свой дворец, и каждый своего гуся на обед.

Тогда только, когда все это придет в порядок, – можно будет жить гордым, поистине самолюбивым, людям. Выдающийся человек выказывает себя во всем блеске лишь при полной свободе конкуренции. Тогда все будут так сильны, что будет приятно стоять во главе такого войска, а женщины будут так красивы, что обладание красивейшей из них действительно и будет иметь смысл.

– Да, а как-же на счет равенства? спрашиваю я.

– Равенство? (пожимает плечами). Оно заключается в равенств оружия. Ведь нет-же никакой нужды иметь одинаковой длины носы.

– Да, но дать в руки толпы такое-же оружие, – может быть, это несколько сильно…

– Я чувствую себя выше толпы… даже несмотря на равенство оружия.

* * *

А с другой стороны… пастор Лёхен. Целая армия против одной жалкой девочки.

Комичное сопоставление: бандит Габриэль Грам и обращенный разбойник… Но пастор Лёхен в сущности не глуп, и во всем его пасторском облике есть что-то такое, успокоительно действующее на усталые нервы. Я однако же не могу удержаться, чтобы не поддразнить его немного – цитирую ему Толстого и т. п. Но задорный спорщик во мне почти уже умер. На это я уж больше не способен. Все это чересчур уж устарело; это ясно каждому новичку; тут критика чересчур легка, остроумие слишком банально. Напротив того, по временам я открываю, что эта старая ткань может быть даже очень красива; а кто поднимет свое копье против феерии, против волшебной комедии? Одни только школьники из старших классов способны возразить:

– Но ведь фей нет на свете…

Пусть все прекрасное не более, как фантастическая ткань (может быть и должно быть ею? Правда – безобразна!), тем не менее она имеет свое оправдание.

* * *

Матильда все более и более распускается. Она знает, какое значение приписываю я иллюзии, а между тем, стоит ей только развеселиться, чтобы утратить всякое чувство меры.

Впрочем сегодня вечером меня прогнало нечто другое. На меня нашел припадок чувствительности, и я не мог удержаться, чтобы не спросить о «Фанни», – «та девочка, что показывалась здесь время от времени, дочь твоей хозяйки?» – «О, это она-то», небрежно отвечала Матильда, «она ведет теперь дело на свой риск». – «Как? Что такое? Как так на свой риск»? – «Ну, да! Ведь не мало-же есть господ, которые желают иметь их как раз в этом возрасте».

Я умолк. Мною овладел какой-то ужас или отвращение. Матильда начала рассказывать что-то отвратительное, и чтобы заставить ее замолчать, я спросил: как-же смотрели родители на то, что дочь их вступила уже на такой путь?

– Ну, им остается только радоваться, что Фанни тоже начала уже приносить деньги в дом, – отвечала Матильда; потом засмеялась и, повиснув всем своим полнеющим корпусом на моей руке, похлопала меня по плечу и сказала:

– Ведь не все-же так благонравны, как ты, мой цыпленок!

Я положил на стол пару монет и удалился.

Да, да, да! Что тут говорить? Это так, и тут ничего не поделаешь. По крайней мере, если не желаешь «перестраивать общество» по способу Ионатана. Но ведь это совершается не в один день. И, к тому-же, это неизбежно. Необходимо-же нам иметь высшее общество, более изящную публику; но никакая изящная публика не может существовать без порядочных женщин; а порядочные женщины не могут существовать без известной опрятности отношений; а потому, натурально, необходимо должна существовать и подобная армия продажных женщин, а армия эта как-нибудь должна пополняться. Раз допускаешь цель, то поневоле приходится мириться и со средствами, с помощью которых она достигается. Конечно, было-бы хорошо, если-бы при этом щадились дети: дитя всегда представляет собой возможность чего-нибудь лучшего в будущем. Но… дочери подобных хозяек… для них это, конечно, естественный путь. Немного раньше, немного позже…

На меня в этом случае так особенно неприятно подействовала, разумеется, эта глупая случайность, что она носит это имя. Будь её имя Матеа или Индиана…

Бедное дитя!

Да, да; много-ли пользы моей Фанни в том, что она шла путем добродетели? В настоящее время есть один только человек, мнением которого она дорожит, и этому единственному человеку довольно какой-нибудь пары сомнительных намеков того или другого постороннего лица, случайно столкнувшагося с ним в кафе – для того, чтобы он употребил подобные выражения, как содержанка. При этом, я плюю самому себе в свою проклятую рожу…

XXIII

– Да, у этих пасторов готов ответ на все и они найдут выход из всякого положения. Но когда я подумаю, что лучшие головы человечества в течение целых 17 и 18 веков сидели и трудились над выработкой этой системы, то это перестает удивлять меня. Система действительно прекрасна.

Пастор Лёхен тихо улыбнулся. «Да, но в сущности не замечательно-ли», заговорил он, – «что лучшие головы человечества в течение целых 17 и 18 веков могли сидеть и трудиться над выработкою этой „системы“, как ты ее называешь»?

– Буддизм, возразил я, тоже очень старая религия, которая в свою очередь занимала не мало хороших голов в течение очень и очень долгого времени.

– И в буддизме много правды, – уклонился он, – но замечателен тот чисто исторический факт, что буддийская Азия давно уже находится в состоянии застоя, между тем как христианская Европа все время неуклонно шла вперед.

– Христианская Европа подвигалась вперед в периоды времени, когда церковь утрачивала свою власть над умами.

– Да, да, время от времени церковь утрачивает-таки свою власть, что обыкновенно происходит по её-же собственной вине. Но заметьте, что после подобных крупных периодов упадка человечество снова обращается к церкви, что указывает на то, что и она во всяком случае не исключена из этого поступательного движения. Это указывает также и на то, что люди, как ни быстро они растут, во всяком случае не выростают из религии. Вы и сами, конечно, заметили, что в настоящее время, после этого последнего и самого тяжелого времени упадка, там, за-границей, в великих культурных странах, пробуждается уже несколько более религиозное настроение умов; и это натурально. По мере того, как подвигается вперед развитие, растет и то, что мы называем скукой жизни, отвращением от всего мира, мировоио скорбью и отчаянием. А против этой болезни, конечно, самой тяжелой и самой ужасной из всех болезней, до сих пор нашелся еще только один врач и врач этот тот, кто сказал и действительно мог сказать: «Приидите ко мне все труждающиеся и обремененные, и я успокою вас».

Покой! Чудное, заманчивое слово. Я перестал поддерживать этот в полушутливом тоне веденный спор и сказал:

– Да! кто знает! В сущности я понимаю это.

* * *

Меня забавляло дразнить Георга Ионатана этими указаниями на «реакцию». Он пожимал плечами:

– All right, – говорил он. – Начинают интересоваться подобного рода вещами, – внушением желаний, гипнотизмом, заклинанием духов, и уж не знаю, чем еще. Цицерон, Marcus Tullius Cicero заманивается между двух простынь и говорит по-английски, Юлий Цезарь стучит столом и рассказывает Павлу Педерсену, что брат его, Ларс Педерсен, умер в Америке от холеры. Милейшие дамы и элегантные кавалеры с больным спинным мозгом с благоговением сидят и слушают все это и в восторге восклицают в нос: «enfin! voilà! la vérité; la grande renaissance».

Старая буржуазная культура, понимаете, начинает возвращаться в детство. Это начало конца. До того все дораспутничались в Лондоне и Париже, что уж не в силах двинуться с места; тут уж, разумеется, посылают за духовником. Масла и мази, окуривание и морфий – все это нужно больным людям. Когда старый Рим начал подгнивать, и там народ принялся бегать за кудесниками и мистериями. Когда-же туман этот объемлет весь мир до того, что люди утрачивают способность разбираться в своих земных делах, тогда приходят гунны и германцы, анархисты и люди насилия, и выметают вон всю эту гниль, вместе со всеми богами и привидениями. All right.

– Ну, до этого дело не дойдет, – заметил я, – подобные-же вещи происходили и во времена романтизма, а между тем старая культура незыблемо стоит и поныне. Все дело в том, что эти вечные «лошадиные силы» начинают-таки несколько надоедать.

Георг Ионатан посмотрел на меня холодным, испытующим взглядом, который заставил меня улыбнуться.

– Уж не знаю, мы «свободные мыслители», потерпим-ли мы свободных мыслителей среди нас самих?

* * *

– Читали-ли вы Стриндберга «Кредиторы?» – спросила сегодня фрекен Бернер; мы сидели одни за чашкой кофе на веранде пастора Лёхена. – Это такое хорошее заглавие, – продолжала она, – что оно, конечно, могло-бы стоять в виде надписи над многими браками по склонности. Вы спросите меня, откуда почерпаю я свои воззрения на этот счет, – я думаю, что я почерпаю их из различных источников. Вы-же знаете: в качестве незамужней особы странствуешь из одной семьи в другую и делаешь свои стародевические наблюдения (Улыбка). Всегда, понимаете-ли, есть замужния приятельницы, и таким образом, кое-что видишь, а кое-что и слышишь от них. У меня есть приятельница замужем за очень сильно влюбленным в нее человеком, которого и она, собственно говоря, также очень любит; но тем не менее, я понимаю, как тяжело ей при таких условиях. Он очень снисходительный и далеко не требовательный кредитор, но, как-бы то ни было, она постоянно чувствует эти устремленные на нее, влюбленные глаза и это приводит ее в крайне нервное состояние. Я могу себе представить, каково должно быть постоянно чувствовать за собою этот, ничем о себе не заявляющий, но тем не менее неоплатный долг. В этом доме ощущается какой-то особый, мучительный гнет, и стоит только прожить там года два для того, чтобы почувствовать своего рода ужас перед этими браками по склонности.

Я сидел и думал о милом моем друге, музыканте Бруне, и о пуговках его жилета.

– Но ведь любовь есть нечто такое, что настоятельно заявляет о своих нравах; как-же быть в таком случае?

– Любовь, конечно, берет свое, – скромно улыбнулась она, – я нахожу только, что нет нужды вносить ее в брак.

– На словах это выходит хорошо, – заметил я, – но в таком случае нам надо иметь больше свободы… т. е. женщине.

– Женщина и так пользуется такою степенью свободы, какая только ей нужна, лишь-бы только у неё хватило такту воспользоваться ею, как следует, – сказала фрекен Бернер. Впрочем, кажется, она покраснела. И она поспешно продолжала: – Для неё уж и то будет счастьем, если она сохранит в своем верном сердце воспоминание о том, что было пережито ею в молодости, память о чем будет наполнять ей жизнь, хотя-бы она потом и вышла замуж.

Тут уж несомненно лицо её было красно; она взялась за свое вышивание, чтобы иметь повод наклонить голову.

– Вы вдаетесь в романтизм, – сказал я. – Вы, вероятно, когда-то любили в таком, так сказать, возвышенном стиле? И неужели вы без горечи относитесь к тому, что он выбрал другую?

Она тряхнула головой.

– Теперь я даже рада этому, – сказала она. – Поступи я так, как Эмилия, то и он теперь вероятно тоже в свою очередь был-бы каким-нибудь раздражительным обозленным мужем и у меня не осталось-бы в прошлом дорогого воспоминания. Но теперь стоит он предо мной в том самом виде, в каком был он тогда, и в таком виде буду я (улыбаясь) видеть его до самой моей смерти.

– Даже если бы вы вышли замуж?

– Ну, да!

– Но ваш муж?

– (Улыбаясь). Он во всяком случае… не имел-бы кредитора.

– Но он мог-бы стать вашим кредитором?

– Видите-ли, в таком случае я не пошла-бы за него.

– Да, это правда… брак по рассудку.

– Да; только по рассудку. Ну, тут по крайней мере нет никакого риску. Не позволите-ли налить вам еще немного кофе?

– Нет, благодарю.

– Но капельку ликеру? Вы заслуживаете награды за ваше терпение!

– Неужели вы думаете, что заставили меня скучать? – Это чересчур большая скромность. Вы скорее должны несколько остерегаться; в один прекрасный день я являюсь к вам и буду просить вашей руки.

– В силу моих солидных правил?

– В силу ваших либеральных правил.

– Да. и если вы будете действительно сильно влюблены в другую, то может статься, что я и пойду за вас.

Смех.

* * *

Любить и безумствовать, пока молод, а потом – приличный общественному положению, разумный брак… Старики правы.

От молодости моей остается мне уже очень немного, и нынче праздную я свое последнее увлечение.

В таком случае, почему же не отдаться ему?

Предложить ей это? Непонятная слабость!

Непонятная твердость. Говорят еще, что мы, мужчины, представляем собою слабый пол; а между тем я, наислабейший из слабых, оказываюсь в состоянии выдерживать самые серьезные испытания добродетели!

Непонятно.

Это любовь пересоздает нас таким образом. Женщина, любя, становится слаба, мужчина же становится тверд. Если мужчина попадает в такое положение, что он мог бы соблазнить женщину, и он не делает этого, – то можно ручаться жизнью, что он влюблен в эту женщину.

Но все имеет свои границы, и я не в силах более сохранять свою твердость. Я не могу расстаться с нею таким образом; мы с нею должны хоть час быть вместе молоды. Сколько страдания было бы устранено, если бы я раньше собрался с духом и решился!

Я буду говорить прямо. Я поступлю, как джентльмен. Я предоставлю ей полную возможность без затруднения сказать нет. Если-же она все-таки скажет – да, если таково будет её собственное желание… в таком случае было бы чистым преступлением с моей стороны лишить ее того, что было бы для неё «отрадным воспоминанием её молодости». Глупость моя не имела пределов. Но до какой степени всегда подтверждается, что любовь не мужское дело. Постоянно женщина дает толчок вперед этому делу… и на этот раз, к удивлению, посторонняя женщина.

Наконец-то явилось это облегчающее решение. Как бы она ни отнеслась к этому, моя обязанность предоставить ей выбор. Надо предоставить ей этот случай. Я хватаюсь за это. Счастье сопутствует смелым.

* * *

Написать ей – не имеет смысла. Если желаешь, чтобы женщина решилась на выбор, не следует давать ей времени на чересчур хладнокровное обсуждение. Она хочет не хочет, хочет не хочет… Необходим какой-нибудь внешний импульс, который заставил бы ее сделать наконец то, чего она сама хочет. В истории всего мира не было еще случая, чтобы женщина самостоятельно приняла какое-нибудь решение.

* * *

Я захожу к ней, и не застаю её. – О, нет; после того последнего разу…

Вялый и несчастный иду я к тем «друзьям», в обществе которых я способен забыться. Но, вообще говоря, что это за сумасбродная идея – предложить ей «связь!»

Да, может быть, если бы я выждал удобное время. Теперь же я спугнул ее. Теперь она презирает меня. Я никогда больше не увижу её.

Еще раз почувствовал я, что счастье наступило мне на мозоль, и я не сумел поймать его. Вежливо и застенчиво отступил я в сторону, поклонился и сказал: извините, фрекен, за то, что я попался вам на дороге.

Я вижу, как исчезает она за деревьями, точно белое облако. Улыбка её насмешлива, горька и печальна.

Вот уже в третий раз попалась она мне навстречу. А она не позволит смеяться над собой. Это было в последний раз… Еще в этот четверг вечером, и больше никогда. Она не какая-нибудь публичная женщина, чтобы бегать за мною.

Бедный человек! Ступай к своим «друзьям» – и к тем приятельницам, которых то бросают, то снова возвращаются к ним. Ты не более, как обломок разбитого бурею судна, выброшенный на департаментский берег; и там останешься ты валяться, пока не истлеешь.

Часть II

I

(26 июня 1885 г.).

Тут кончаются эти заметки. За ними следует многозначительное молчание. Я мечтал о счастьи, сопутствующем храбрым; а на деле вся история окончилась глупостью и поражением. Не мало дней после того от досады я прикусывал себе язык. Какая-то такая беспомощность, неповоротливость: приставать к молодой девушке с банальными фразами, приличными какому-нибудь гимнасту… «Полнейшее товарищество», «все делить», «держаться вместе, пока хватит охоты…», спугнуть ее, как мальчишка спугивает птицу, которую хочет поймать, вместо того, чтобы просто… ну, потом-то сознаешь, в чем дело…

Мужчина – достойное смеху существо. Он умеет укротить молнию и вычислить движение комет, но рассчитать, каким образом поймать такую маленькую и глупую птичку, как молодая девушка…

Да, если бы она была одна из тех, которыми мало дорожишь. В таком случае поймать ее было бы довольно легко; такая птица едва цепляется за ветки, как какая-нибудь полумертвая курица. Но дикая, вольная птица, редкостная, драгоценная… тогда сердце бьется у охотника и он теряет голову. Он видит, что птица задремала, сидя наверху, на дереве, подбегает в смущении и трясет дерево, воображая, что она упадет к его ногам, как перезревший плод; а когда же спугнутая таким образом птица исчезает в чаще леса, сообразительный малый остается стоять на месте и кусает себе язык.

Даже самая моя любовь как-будто погасла на время, потонув в овладевшей мною страшной, холодной вялости. Для того, чтобы любить, надо иметь хоть некоторую самоуверенность, – веру в возможность взаимности; но в те дни у меня было не более самоуверенности, чем у мокрой собаки. Я чувствовал, что она презирала меня, так сказать, вдвойне, совмещая и свое, и мое собственное презрение.

Тут не оставалось места ни для каких услаждающих впечатлений. Я бродил по городу, как какой-нибудь отверженный, невозможный человек, которого не принимают в рассчет, человек, стоящий вне общества. Смешно смотреть на такого малого, который все словно крадется с опущенным хвостом, вследствие поступка, совершенного им лишь потому, что он не сумел от него воздержаться! Но мужчина, решившийся на подобную попытку и получивший отказ, без всякого сомнения является самым жалким из всех существ в мире.

Разумеется, я ходил к фрекен Бернер. Мне необходима была женщина, которая уважала бы меня, женщина, для которой я все еще был бы человеком, женщина, перед которой я не чувствовал бы своего унижения. И я прилеплялся к ней сердцем, с искренностью раненого существа, нуждающагося в уходе, с искренностью изгнанника, молящего дать ему место, хотя бы у порога или за печкой. Тут я опять воспрянул духом и поднял голову; я почувствовал себя выше своего уничижения почувствовал себя на свойственном мне уровне, наверху, в среде интеллигенции, среди избранных. Но вслед затем опять вернулась любовь… и еще хуже, чем когда-либо прежде.

Тем временем я отправил письмо, проклятое письмо, в котором я выдавал это предумышленное… говорил об этой «глупой фантазии» (которая, разумеется, должна была прослыть за минуту легко мыслия), изысканно-равнодушно прощался с нею и сообщал ей, что я намеревался жениться на другой, – на одной «образованной» особе из порядочного общества. Во всем этом, помимо лжи, заключалась еще большая доля низкой мести. Найдется-ли на свете более способное на низость существо, чем мужчина, оскорбленный в его мужском тщеславии!

Глупость за глупостью. Итак, этим письмом разрушил я последний мост между нею и собой и, как только мог бесповоротнее, закрыл себе всякий путь к отступлению. Я поступил, как тот охотник, который, видя, что птица улетела, в досаде своей, напрасно тратит порох и стреляет ей вслед, хотя этим он только еще глубже угоняет ее в лес.

Сегодня приятель мой, Марк Олив, сказал мне, что она выходит замуж, «продает себя» одному богатому старику. Безусловно благоразумно с её стороны, разумеется! Гораздо благоразумнее, чем я ожидал. Они-таки нынче не умирают от любви! Тем не менее теперь сижу я здесь с таким вытянутым лицом, что даже сам ощущаю это. Мною овладела какая-то странная, беспомощная вялость. А под нею – подавленное, безумное горе.

Довольно об этом.

Я ненавижу фрекен Бернер. Это она была чаровницей, погрузившей меня в заколдованный сон; если бы удалось мне очнуться в тот вечер в четверг, – уж никогда-бы не выпустил я своей принцессы.

Пива, побольше пива! Водка да разумный брак, на это только и способен ты, скотина! Для великих восторгов, для полного блаженства – я не создан. Я какой-то получеловек; «человек будущаго»; слишком много мозгу и слишком мало крови. Когда приходит моя принцесса, я беру лорнет и пристально разглядываю ее, и если я нахожу хоть какой-нибудь недостаток в её прическе, или если хоть паутинка прицепилась к её платью в то время, как пробиралась она рвом, ведущим в мой замок, – я морщу нос и предоставляю ей вернуться назад. И три раза, – три четверга, по вечерам приходила она, и каждый раз я давал ей время уйти… черт-бы побрал эту фрекен Бернер с её браком по рассудку.

Вот и конец моей сказке. За ваше здоровье! Edite, bibite, collegiales, post miüta secula pocula nulla…

* * *

Не в состоянии писать. Из этого все равно не выйдет никакого романа. Такое вялое, бесцветное окончание.

Может быть время от времени это поможет мне хоть отвести душу. По временам ведь чувствуется такая потребность высказаться. Самому себе показать нос. Взвыть.

* * *

Тяжелое предстоит мне время. Теперь, когда я безвозвратно утратил ее, – теперь только понимаю я, что она для меня – все!

И существование представляется мне не более, как безразсветною ледяною пустынею, со смертью в образе скелета, подстерегающей из-за какого-нибудь камня. Беспредельный мрак, исполненный слез и зубовного скрежета.

«Галлюцинации» становятся почти невыносимы. Каждый вечер, как только затихнет все в доме, украдкой пробирается она по лестнице. Я ясно слышу её шаги. Сначала на лестнице, потом в прихожей. Она не стучится в дверь. Она только стоит там; прислушивается, ждет, сдерживает слезы. Я ощущаю присутствие её так осязательно, что по временам беру лампу и выбегаю, чтобы посмотреть, кто там. Но стоит только лечь мне в постель, и я слышу её дыхание тут, в самой комнате.

II

8-го июля.

Сегодня была свадьба Бьельсвика. Тотчас после обеда отправился он со своей молодой женой на пароход, отходящий в Гавр. Эти счастливые люди будут жить в Париже.

Однако, это грустно. Правда, дружба наша за это последнее время поддерживалась больше попойками, спиртными напитками; но как-бы то ни было, все-же это было некоторое утешение, прибежище в нужде, последний исход. Кругом меня как-то все пустеет и пустеет. Скоро я останусь одинок.

У меня не хватает смелости.

Счастливые старики, успевшие жениться! Единственный друг, не покидающий человека в несчастий, – это его жена. Это молодое, светлое существо, которое приковал он к себе сегодня с тем, чтобы никогда уж больше не оставаться одиноко, глаз на глаз с самим собой, слегка напомнило мне Фанни. Мне стало грустно. Я сидел за свадебным столом, делая вид, будто я ем, а сам глотал и глотал слезы, – горькия слезы старого холостяка.

Даже самый обряд венчания растрогал меня. Старый благодушный Свен Брун говорил просто и хорошо, и самая формула венчания прекрасна, Наивна, простосердечна, по-старинному надежна. Древняя речь книги Бытия звучит воспоминаниями детства, словно тихий, священный голос, доносящийся к нам из далеких времен, голос предков, старых, мудрых предков. Все высказывается так чистосердечно откровенно, так отечески – строго и вместе с тем кротко: в душе чистота, тишина и растроганность. «Терния и волчец возрастит тебе земля… В ноте лица твоего будешь ты есть хлеб твой, пока не возвратишься в землю… яко земля есть и в землю отыдешь. В болезнях будешь ты рождать детей и к мужу твоему будет обращение твое и тот тобою обладать будет».

То сам Бог Отец говорит с высоты, спокойно, как рок, предопределенно, бесповоротно. С своего рода досадой думал я о том, что эта маленькая «современная» женщина в образе невесты может быть стояла тут, в глубине души возмущаясь против мудрости предков… ведь эти прямолинейные современные люди с их отсутствием религиозности положительно невыносимы.

Тут присоединились звуки органа, серьезные и тихие, благоговейно отвечали они на высокую речь Бога. Песнь, петая миллионом душ, песнь столетий, вера предков и полное примирения и покорности понимание жизни звучало в волнах этих звуков и наполняло своды простыми, величественными аккордами. Я чувствовал себя нравственно выше и чище; душа была полна могучего и сладкого волнения; все заботы и мучительные думы оставались в стороне, далеко в стороне, и становились чужды и мелки, и наконец исчезали, – точно странные, бессмысленные и уродливые бесенята, не смевшие подступиться.

Я буду иногда ходить в церковь – особенно в католическую, я буду слушать вековые напевы и, подхваченный волнами звуков, буду чувствовать себя выше и чище душой. И, слушая исповедание веры предков, я в смирении сложу руки и буду лишь желать, чтобы и я мог верить так-же, как они.

«Блаженны верующие». Счастливые старые люди.

Существует лишь один единственный друг, не покидающий человека даже в дни бедствий.

Жена? Современная дама? – Как только жизнь начнет складываться печально, – она потребует развода.

* * *

На другой день.

Сегодня фрекен Бернер в первый раз упомянула о ней.

А именно для того, чтобы сообщить мне, что она… «кажется, ее зовут Гольм? о, Гольмсен, да… со своею матерью и своим „довольно пожилым уже женихом“ со вчерашним гаврским пароходом уехала – в Париж»…

Я ненавижу фрекен Бернер.

III

Август.

Одно только в жизни и занимает меня теперь: сидеть тут и писать ей письма. Я знаю, что я их опять сожгу, – завтра или послезавтра. Я знаю, что это глупо, недостойно мужчины, бессмысленно. Может быть начинается уже размягчение мозга. У моего дяди оно началось тоже приблизительно около этого времени; может быть, несколько позже. Но как-бы то ни было, как-бы то ни было, только это одно и дает мне душевный покой. Только это одно и способно действительно заинтересовать меня. К тому-же, может быть мне наконец удастся-таки написать что-нибудь такое, что можно будет послать ей.

Какая это особая, невыносимая мука сознавать, что являешься в сомнительном свете в глазах любимой женщины. Мне надо, надо оправдаться перед нею.

А между тем я знаю, что для неё теперь я не более, как на половину уже забытый, неприятный эпизод. Она совершенно вычеркнула меня с своего счета… ах, ты этакий снигирь! теперь для неё главное – хорошенько настроить себя для этого благоразумного брака, до которого может быть только я же сам и довел ее.

Хо-хо! Пиши себе свои письма и потом жги их, холостяк! У тебя во всяком случае нет ничего лучшего, на что-бы мог ты тратить свое время.

К тому-же это не мешает тебе в то-же время пить. В один прекрасный день попадешь-таки ты в дом умалишенных. Я представляю собою резервуар для всевозможных унаследованных семейных грехов и болезней. У меня все это выразится сумасшествием вследствие пьянства.

Слава Богу, что я был настолько тверд, и не втянул этой славной девушки в замужество с подобным трупом.

* * *

Эта сосущая мука! Даже концы пальцев немеют от проникающей в них острой боли, так что мне больно держать перо.

* * *

Если я когда-нибудь женюсь, то не иначе, как на особе, которая будет настолько мало интересоваться мной, что без вздоха отошлет меня в больницу, когда наступит, наконец, роковой день.

Без вздоха и волнения. На особе, способной с спокойным убеждением произнести: «слабоумие», «невроз», или какое-нибудь другое замаскировывающее действительность выражение, из тех, что употребляются нынче, когда людей поражают безотрадные болезни.

Короче сказать, на какой-нибудь на половину состаревшейся и благоразумной особе в роде фрекен Бернер.

Она заботится обо мне. Ей нужно иметь кого-нибудь, за кем ухаживать, и кого спасать. Это особое их свойство, этих незамужних женщин: собаки, кошки или старые холостяки.

О, Боже, до какой степени весь мир представляется мне огромной, черной ямой!

IV

Октябрь.

Болит голова. Этот болезненный, тяжелый гнет над бровями. Начало конца. Одно зло вытесняет другое: ни следа влюбленности. Нужна сиделка – вот настоящее слово.

Отвратительно, – до чего человек теряет энергию, когда он болен. Теперь у меня не остается уж никакой охоты жить, и я пожалуй без труда решился-бы принять меры. Но нет, для этого я слишком вял. Совершенно раскис. А между тем нужна такая масса энергии для того напр., чтобы повеситься, что при одной мысли… уф!..

Или не попросить-ли у доктора Кволе морфия… уф!.. Разыграть такую комедию… Кроме того… мысль о сообщнике…

Антипирину?..

* * *

В свое время мне приходилось слишком часто сходиться с врачами. Я слишком мало верю во всю эту ерунду.

Единственно благоприятный случай – встретить в лице доктора субъекта, способного гипнотизировать, способного заставить пациента с должною верою глотать все эти ничего не значащие пилюли. Но когда знаешь докторов и все их ухищрения…

Мне остается только придерживаться своего старого способа лечения: Я гуляю и гуляю. Моя счастливая привычка по утрам обливаться холодной водой значительно поддерживает мою способность противостоять болезни, и когда я пью много свежего воздуха и ни капли коньяку… разве лишь немножко абсинту, чтобы не сойти с ума вдруг.

Всего хуже – все эти думы, которые точат, мучат и терзают нервы до того, что я почти теряю рассудок и становлюсь так пуглив, что мне всюду чудятся какие-то видения и слышатся какие-то голоса… каждая птица, выпорхнувшая из кустов, окаймляющих дорогу, пугает меня чуть не до столбняка.

Надо-бы иметь около себя человека по душе… о, Фанни, Фанни!.. Все другие мучат меня. Особенно эта влюбленная старая дева, которую фрекен Бернер всюду таскает за собой во время своих прогулок… эта барышня уж конечно не станет прогуливаться одна с господином несколько сомнительной репутации; она лучше знает свет и людей, чем бедная Фанни.

* * *

По какому признаку узнают действительно хорошо воспитанного человека?

– По тому, говорит фрекен Бернер, – что он держит себя благовоспитанным человеком даже по отношению к пожилым, незамужним дамам.

Под сдержанной улыбкой скрывался булавочный укол. Вероятно, при том или другом случае я как-нибудь провинился перед этой старой девой – её приятельницей. Господи Боже, при всем моем глубочайшем уважении к этой даме, я…

* * *

– Почему это так трудно решиться умереть? говорил доктор Кволе, возвращаясь домой от Ионатана.

Да… это жажда жизни ни за что не хочет иссякнуть в нас, пока она не испробовала все возможное. По всей вероятности ничего не стоило бы околеть, предполагаю я, в такую минуту, когда человек мог-бы с уверенностью сказать самому себе: теперь я все уже изведал, теперь ничего уж мне не остается; мир ничего больше не может мне дать.

– Или-же, если бы человек знал, что ему предстоит жить сызнова? намекнул я. В таком случае, вероятно, было-бы столь-же легко сбросить с себя эту телесную оболочку, как сменить рубашку или фрак.

– В этом нельзя быть уверенным, заметил доктор. – Если бы у нас была одна только бессмертная душа, то во всяком случае она была-бы так тесно связана с этим жалким телом… Но, видите-ли. есть ведь так много низших душ, – телесных душ. Душа нервной системы, душа кровообращения и т. д. и т. д. и в ту минуту, когда главная, настоящая наша душа решила-бы, что пора ей сбросить с себя это тело, все эти телесные души набросились-бы на нее и в силу своей многочисленности отстранили-бы ее от дела подобно тому, как поступают матросы, когда капитан напьется пьян и вздумает посадить корабль на мель; они просто-напросто связывают и запирают его. Ну, да мы, впрочем, это еще увидим. Поживем, так и поживем. Qui vivra verra.

Кажется, тут он вздохнул.

«Как это гадко, что нам не дано быть господами своей жизни», продолжал я. «В конце концов ведь никто-же не убивает себя, пока не сойдет с ума, а тогда в сущности нельзя уже сказать, что он сам совершил это».

– «Но есть и такие, что убивают себя с совершенно светлой головой», заметил Кволе.

Мы зашли к Гранду, заняли отдельный кабинет и продолжали разговор. Под конец, разумеется, заговорили о браке. Я защищал его, он нападал. Муж представляет собою точь-в-точь того дракона Фафнира в Вагнеровском… Зигфриде, если не ошибаюсь…

«Ich liege
Und besitze,
Lass mich schla… fen…»

V

Пью чай у пастора Лёхена. После чаю весьма умеренная доза пива.

Он добросовестно старается в моем присутствии слагать с себя облик пастора. Но уж не знаю, моя-ли это вина или его, но под конец мы оба по уши уходим в религиозные споры.

Он никак не хочет признаться, что ненавидит «современных отрицателей».

– Я скорее чувствую известного рода почтение перед этими сильными умами, которые в состоянии признать пустоту покинутого Богом существования, и в силах примириться с этим ужасным открытием.

– Да, для этого, конечно, нужна сила духа.

– Но, – тут он сейчас-же хватается за свои резервные силы, – но я должен прибавить, что когда я читаю работы этих людей, у меня почти всегда является впечатление сухости, поверхностности, – хочу я сказать: впечатление будто им все-таки не привелось основательно заглянуть в самую глубь страданий мира; во всяком-же случае не приходилось испивать до дна эту чашу.

– Но, – заметил я, – даже в том случае, если человек не только провидел, но даже и испытал все это, то своего рода гордость или нравственное чувство не позволит ему прятать голову, как страус, потому только, что страшно смотреть истине прямо в глаза!

– Да, да, – пробормотал он, – за это-то я их и уважаю. Но, – продолжал он, – но, хотя ты и не можешь понять, каким образом современные люди, как, например, члены английской аристократии, доходят до того, что возвращаются назад в католицизм, я, однако же, могу уверить тебя, что именно это-то сознание бессодержательности жизни мира и является одним из сильнейших факторов, содействующих возвращению к христианству. Раз вполне и окончательно сознана невозможность научным путем объяснить все стороны мировой жизни, наступает, наконец, минута, когда предстоит лишь выбор между безумием и Христом, – и тогда не одна настрадавшаяся душа, выбросив за борт свою «гордость», предпочтет искать спасения там, где его можно найти.

– Слабейшие души… пожалуй, да.

– Пусть так. Подобная душа, может быть, окажется слабее обыкновенного. Но может статься также, что это будет и сильная душа, глубже обыкновенного познавшая скорбь мира…

– Разумеется, люди всего охотнее готовы причислить себя к этому последнему классу.

– Я, с своей стороны, должен сказать, что, к сожалению, мне приходится причислить себя к слабейшим душам. Я, как ты, может быть помнишь, обладаю несколько эстетической натурой; может быть, склонности мои даже главным образом эстетические; а эстетические натуры не принадлежат к числу сильнейших натур. Но для меня даже самое это мое стремление к красоте послужило своего рода рычагом. Когда, в один прекрасный день, весь мир превратился в моих глазах в сплошную, великую, кричащую дисгармонию, тогда остался мне один только выход: идти туда, где, по крайней мере, была гармония, – и это было там, у Христа.

– Да, да… Но эти английские аристократы положительно интересуют меня. У меня у самого не раз являлась охота искать света за стенами старинных католических церквей с их алтарями.

* * *

Фрекен Вернер музыкантша. Большое счастие на тот случай, если она выйдет замуж; музыка – такой хороший семейный громоотвод.

– Я тоже, по временам, несколько жажду звуков, – сказал я. – В молодости я писал даже ноты. Нет ни одной болезни, которою я не перебодел-бы; музыкальную-же корь перенес я в довольно сильной степени.

Но под конец это показалось мне чересчур однообразно. Такая бедность! Только и всего, что эти два несчастных ключа – Dur и Moll, Moll и Dur… две резкия противоположности и ничего примиряющего… можете-ли вы представить себе что-нибудь менее достойное искусства? Я рылся и рылся, стараясь проникнуть вглубь; хотел найти какой-то третий ключ: тот, что, согласно преданию, все заставляет плясать и звучать… Но только всего и было, что эти два… Вальсы для тех, что хотят танцовать, и псалмы для набожных людей и, наконец, и это мне надоело – как и все другое.

– Конечно, это в вас говорила молодость, – заметила фрекен Бернер.

– Да, да; это так.

Но эти глубокие основные тоны, в вибрациях и звуке которых выливается все существование, их могу я представить себе еще и теперь. Еслиб мне удалось поймать их – какое блаженство воспроизвести их и видеть, как в певучих звуках уносится куда-то весь этот тяжелый, серый мир, – сперва к позолоченным солнцем облакам, потом в синеющую прозрачную дымку и, наконец, в великое, холодное, ясное звездное пространство.

VI

Существует-ли на свете что-либо, более устаревшее и противоречащее рассудку, чем напр. любовь? А между тем она – действительность, и действительность в такой степени, что я, взрослый, современный мужчина, только и делаю, что терзаюсь… тоскою по молодой девушке, от которой, в конце концов, сам-же я и отказался…

* * *

Февраль 1881 г.

Современные исследования гипнотических, магнетических и других нервных явлений, пожалуй, в конце концов, единственное, на что можно еще надеяться. Если-же и этим путем все-таки не удастся проникнуть до «души», – этой удивительной неведомой силы, приводящей в движение безжизненное тело, то, следовательно, туда и нет никакого пути.

Между небом и землею существует нечто большее, чем предполагают доктора. До тех пор, пока не выяснено, каким образом колебания воздуха превращаются в мозгу нашем в звуки, пока не устранен еще этот страшный дуализм «материи» и «духа», до тех лор и наша нервная система является не более, как телеграфным канатом, поддерживающим сношения между этими двумя мирами. Таким образом, первым шагом вперед и должно явиться разъяснение того, каким образом действует этот телеграфный аппарат.

Я беру читать гипнотические и даже спиритические книги у доктора Кволе, который только «по дружбе просит меня не терять рассудка». Ну, до этого-то еще не дойдет; для этого в них чересчур много очевидной ерунды. Но как много удивительного и загадочного в том, что все мы переживаем, не обращая на то никакого внимания, и я не понимаю, почему заочное внушение – не только воображаемое, но реальное, между нею и мною должно быть «невозможно»?

* * *

Как охотно говорят мужчины о женщине и любви, когда они не влюблены.

Георг Ионатан, который когда-то был столь благороден и наивен, женился на своей любовнице только потому, что боялся, как-бы девушка не погибла окончательно! Господи Боже! Если такая девушка погибает, то очевидно она ничего лучшего и не стоит, а если она стоит чего-нибудь лучшего, то она очевидно и не погибнет… И разве не то же самое суждено и всем нам? Неужели лучше сначала погибать от благоприличной скуки, а под конец в качестве жены филистера переваливаться на ходу, как какая-нибудь разжиревшая гусыня, или-же в течение нескольких лет жить на всех парах, утопая в шампанском, а затем без хлопот отдаться на жертву смерти в какой-нибудь больнице?

Однако же, в тот раз он был влюблен. А тот, кто влюблен, хочет чтобы девушка принадлежала лишь ему. Моя ненависть к старику, уехавшему вместе с Фанни, при всей своей затаенности, до того полна яду, что иногда я представляю себе, какое это было-бы наслаждение наступить каблуком ему на затылок и растоитать его, как какого-нибудь червя. Таким образом теперь уж я не терплю шуток в этом деле.

– Так, значит, и на этот раз дело кончилось ничем? спросил Ионатан, многозначительно улыбаясь.

– Какое это дело? загорячился я.

– Я вижу, вы понимаете, что хочу я сказать, кивнул он головой. Впрочем поздравляю!

– Вот как? Разве вы знаете эту особу?

– Нет, но я знаю вас. Вы не годитесь для единобрачия.

– Вот как?

– У вас для этого не хватает юмору. Понимаете? Надо быть юмористом для того, чтобы пройти целым и невредимым через испытание супружеской жизни.

– Впрочем, вы совершенно заблуждаетесь, предполагая, что я намеревался жениться на этой особе, заговорил я вызывающим тоном; – каждая ложь есть на половину правда. Это была умная молодая девушка, и мне доставляло удовольствие гулять с нею. В наших отношениях положительно не было ничего такого, что вы, вероятно… предполагаете.

– Это была платоническая любовь, да; я это знаю.

– Знаете? Ну, знать-то это, положим, вы не можете…

– Вы были все это время чересчур элегично настроены, друг мой. Сразу видно по самому человеку, обладает-ли он предметом своей любви, или нет.

– Ну, предмет любви… это выражение тоже не верно. В ней было слишком много такого, что… у меня это не заходило дальше известной степени интереса к ней.

Вдруг, сам устыдившись своего малодушие, я прибавил:

– То-есть в конце концов она порядком-таки овладела моим воображением… Знаете, эта своеобразная головная любовь… любовь издалека… конечно, с обязательной меланхолией, когда предмет любви отсутствует.

– Я это-то и заметил, – сказал он тоном понимания, которого я никак от него не ожидал, и который сразу-же заставил меня смягчиться. – Вам надо-бы постараться отделаться от этого, добавил он.

– Ну, это легче сказать, чем сделать.

– Легче сделать, чем сказать, – когда она выйдет замуж, предполагаю я.

– Пустяки! – с энергией отрицательно поводя плечами, сказал я.

– Разве она до такой степени добродетельна?

– Добродетельна? Это не то. Разумеется, каждую женщину можно совратить с истинного пути; вся разница тут лишь в том, что… в том, какою ценою придется расплачиваться… Эта, видите-ли, одна из тех, что относятся к подобным вещам крайне торжественно, а этого-то, обыкновенно, и избегаешь, как можно дольше. Я слишком нервен для подобных историй.

– После свадьбы, понимаете, она будет относиться к этому гораздо проще. Замужество – тонкая штука. Оно разочаровывает молодых девушек и вместе с тем делает их беззастенчивее, вследствие чего они без труда становятся добычей Дон-Жуана. Еще сильнее, чем замужество, действует на них безопасность по отношению к ребенку. А потому постарайтесь только явиться во время. Она сейчас-же отдастся вам и со страстью, которая испугает вас, – уж эти благонравные невинные девы.

Сидя тут, он, казалось, становился мне ненавистен.

– Что это за французский роман читаете вы мне теперь? Спросил я свысока.

Он пожал плечами и отвечал еще более высокомерным тоном: – Роман из действительной жизни, – сказал он. – Вы также его знаете. Сильно-же должны быть вы влюблены, если подобного рода откровения способны сердить вас. Мы не можем прибегать к свободному супружескому союзу, и в таком случае нам приходится довольствоваться нарушенным.

В сущности, я как-то не схожусь с этим человеком. В будущем моем романе он явится, как типичный представитель этого холодного, скучного, прозаического, деловитого matters-of-fact времени, которое называем мы современностью, – вообще, представителем этого прямолинейного оптимизма и позитивизма, лишенного воображения и религиозного чувства. В таком случае я предпочитаю уж доктора Кволев нем я провижу глубины; он, даже при всем его докторском материализме, человек с душой; он страдал и страдает; он далеко заглядывал в бездну вечной ночи и познал примирение.

* * *

Вот она… от этого можно просто сойти с ума.

Она начинает преследовать меня даже днем. Едва выхожу я на улицу, она как раз уж тут, в каких-нибудь десяти или двадцати шагах за мною, и смотрит на меня своими притягивающими, грустными глазами. Я невольно оборачиваюсь: разумеется, нет и следа её присутствия. Но, тем не менее, она тут.

Много-ли реального элемента может лежать в основании подобного впечатления?.. Нет сомнения, я обладаю медиумическими свойствами; подобные-же вещи переживал я и прежде, разумеется не приписывая им никакого значения. Для подобных вещей у нас до настоящего времени существовал только один общий, грубый термин – «нервность», подобно тому, как в старые годы врачи объединяли все внезапно поражающие болезненные припадки под одним общим понятием – «удар»; область эта давно уже требует исследования.

Всего хуже ночами. Стоит только лечь мне в постель и погасить свечу, как я начинаю совершенно осязательно ощущать её присутствие тут, в том или другом месте комнаты; она здесь; я слышу её дыхание. Сегодня, ночью, ощущение это стало до того явственно, что я утратил самообладание, зажег свечу и принялся искать ее… Сумасшедший в полной форме! Но как только улегся я снова и погасил свечу, все опять началось сызнова, и я слышал её дыхание так же ясно, как и биение своего сердца.

Сопутствующая этому бессонница опасна. Я засыпаю лишь при помощи хлорала… То!.. Вот она…

* * *

Позднее ночью.

Я начинаю пугаться привидений. Все это как-то не вяжется между собою. Она умерла в отчаянии, бросилась за борт, чтобы избавиться от отвратительных ласк старика; это дух её является здесь…

Дорогая, любимая Фанни, если это ты явилась сюда, то скажи мне желаешь-ли ты чего-нибудь от меня? Хочешь-ли что-нибудь сообщить мне? Если не можешь ты говорить со мною, то подай мне хоть какой-нибудь знак…

VII

Сегодня я серьезно побеседовал с доктором Кволе. Он дал мне бромистого кали и хинин и потребовал обратно свои спиритические книги.

Весьма возможно; пожалуй, что я в эту минуту действительно слишком нервен для такого чтения: оно чересчур сильно напрягает нервы. Человеку довольно и бромистого кали в соединении с разочарованием в жизни. Нет нужды прибегать еще к другим разрушительным силам.

Это постоянное нервное ощущение давления на мозг начинает пугать меня. Мой сумасшедший дядя, как привидение, стоит передо мною во всякое время дня и ночи. Не в состоянии более сидеть дома и читать; усиленно гуляю, чтобы разогнать эти тревожные мысли… и все привидения…

* * *

В настоящее время самое лучшее для меня общество – пастор. Его широкое, кротко-серьезное лицо действует на меня успокоительно. У меня является своего рода суеверное чувство, будто в его присутствии таинственным силам не так легко застать меня врасплох.

Он вызвался сопутствовать мне в моих вечерних прогулках, и я с искренней радостью отвечал: «Благодарю!» – «Я буду оставлять пастора дома», прибавил он улыбаясь.

Итак, пастор и неверующий дружелюбно прогуливаются вместе и болтают о всякой всячине. Мне по душе его спокойная, примиренная точка зрения на людей и мир. Мечта эта всегда возвращается ко мне, когда я чувствую себя несколько хуже.

– Больной ощущает потребность во враче, – говорит пастор.

К нам присоединяется обыкновенно и фрекен Бернер, и я чувствую себя словно в надежном, хорошем семейном кругу. Мы говорим о музыке и литературе. У пастора своеобразные литературные вкусы, которые в настоящее время не раздражают меня: он утверждает, что в норвежской «светской» литературе теперь существует один только заслуживающий чтения писатель, а именно – П. Хр. Асбьернсен. «Т. е. я лично в сущности гораздо более увлекаюсь Вельгавеном и Мое» прибавляет он, «но в них может быть мне особенно симпатична именно их религиозная струнка».

Мне не удается вовлечь его в разговор о гипнотизме, спиритизме я тому подобных вещах; он постоянно уклоняется в сторону старинных рассказов о привидениях и других историй, преемственно живущих в пасторских семьях; они собственно говоря, тоже очень интересны и, кроме того, сохранили еще весь этот поэтический ореол, которого до такой степени недостает всем современным «измам!». Я говорю самому себе: «Люди старины опередили нас даже в суеверии».

Тут все время недостает только одного, а именно: чувствуется, что кружок наш не полон… Четвертый член нашего общества, конечно, сопутствует нам, но чересчур уж духовным образом.

* * *

– Нам не следует порицать периоды господства разума, – говорил сегодня пастор Лёхен своим примиряющим тоном, – они необходимы; они занимают свое определенное и неизбежное место в развитии человечества. Они все выясняют, очищают и подвергаюгь критике, а это имеет значение для каждой области, не исключая и религиозной. Но ты, может быть, прав в том, что они гораздо менее интересны; они ведь отличаются значительной сухостью; потому-то и получают они отпор, – отпор со стороны чувства, сердца, или-же в виде нового порыва в сторону великих веков Возрождения, если только мне позволено будет употребить здесь это выражение, – в сторону веков, когда люди начинают жить полнее, и не только рассудком, но всем своим существом. Очевидно натурально, что в такие времена возрастает и уважение к религии, так как человек есть существо, обладающее сознанием бесконечного. Можно было-бы подумать, следя за проницательной, ученой, часто остроумной критикой, которой во времена господства разума подвергается, напр., христианство, что оно разбито окончательно и уже не может возродиться к жизни; но ведь в конце концов мы, главным образом, имеем дело вовсе не с интеллектом, и то, что отвергается одним только рассудком, тем не менее может являться жизненной потребностью для человека, рассматриваемого как целое.

– Да… если-бы только это хоть что-нибудь доказывало!

– Ведь, в конце концов, у нас есть только один критерий истины, – отвечал он. – По какому праву стали-бы мы пытаться подавлять в себе этот элемент чувства? – Да мы этого даже и не можем; naturam fur capella sex… Не один великий скептик под конец должен был признаться, что он забыл сторону религии и чувства, – la partie religieuse et sentimentale.

– Огюст Конт, признавший это, в то время был уже человек разбитый.

– Это может быть обозначает только то, что он обладал более глубоким жизненным опытом. Больной человек знает много такого, о чем здоровый не имеет и понятия.

– И чего здоровый даже не в состоянии и понять.

– Рано или поздно все мы превращаемся в больных, – заметил пастор.

Пожатие плечами. Продолжительное молчание.

* * *

О, да, превратиться в больного можно даже благодаря какой-нибудь незначительной жалкой любовной истории.

Так долго и так горько чувствуешь утрату той женщины, которая должна была наполнить твое существование, что наконец начинает казаться, что ничего не остается, кроме смерти. Тогда умеряешь требования и начинаешь искать выхода. Если нельзя получить наилучшую, довольствуешься следующею за нею, просто лучшею. Не находя счастья, с благодарностью хватаешься за неземное блаженство. Это все тот же старый миф: раз не удается обнять Юноны – преклоняешься перед облаком…

* * *

Неужели я действительно когда-нибудь дойду до того, что предложу фрекен Бернер подобный «благоразумный брак»?

Это положительно самое лучшее, что я только мог-бы сделать. Она умеет замечательно хорошо обращаться с таким усталым человеком, как я: разговором прогоняет мою тревогу, когда я бываю особенно нервен, и искусна в том, что называется «разговаривать в одиночку», так что я могу сидеть и молчать, нисколько не заботясь о том, что она говорит, и в то-же время сохранять иллюзию, будто я слушаю ее и, благодаря своего рода самообману, воображать даже, будто я интересуюсь.

Просто гениально!

Надо будет подумать об этом, когда я справлюсь наконец с этим периодом вялости и равнодушие… и когда мне удастся заставить ту, другую, отступить несколько подальше… еще несколько дальше…

* * *

– Это зависит только от собственной воли, – говорит пастор: – захочешь верить, и будешь верить.

Да, да; это правда. Тут все дело лишь в одном «самоподсказывании». Стоит лишь с достаточной энергией подсказать самому себе известную идею, ту-ли, что тебе остается лишь отправиться к черту, или-же, что таким-то и таким-то способом ты можешь быть спасен…

Но, зато-же ведь на это и нужна гораздо большая энергия, чем та, которою обладает ваш нижеподписавшийся слуга.

VIII

Бедный милый Брун, со времени нашего последнего свидания он порядочно-таки косился на меня; он догадывался, что думал я о его супружеской жизни, и колебался между двумя вещами: порвать-ли со мной окончательно, или-же взять меня в свои поверенные.

Уж эти бедные мужья! Все они начинают с того, что принимают высокомерный тон; им «не нужны больше старые друзья», они удаляются от них или-же разом порывают все сношения. Но, кто знает? года через два они, может быть, вернутся назад; в конце концов нужно-же им иметь кого-нибудь «с кем-бы можно было поговорить».

И Брун пришел. Чересчур уж велика была у него потребность отвести душу. А в таком случае, почему-бы не со мной? – Я же ведь уж и раньше знал… несколько больше, чем следовало.

И я сжалился над честным музыкантом, чья жизнь превратилась в один сплошной диссонанс, и принял его приглашение на «настоящий холостой вечер» у Ингбрета.

Едва успели мы покончить с необходимым вступлением и неизбежной неловкостью, как уже началось. Она была чудеснейший человек в мире и т. д. и т. д. Вообще говоря, они прекрасно ладили между собою и т. д. Разумеется, дело не обходилось без кое-каких шероховатостей; это случается в самых счастливых супружествах и т. под.

– Да, это, конечно, правда; а скажи-ка, как поживает Бьельсвик?

– Да надо надеяться, что прекрасно! – продолжал он. – Но уж с нами, художниками, всегда так бывает; мы никак не можем приноровиться к этой вечно будничной жизни, и потому-то и повторяется так часто эта старая история о капле, подтачивающей камень.

Лед был разбит. Он с облегчением вздохнул.

– Да, да, – отвечал я, – чем нервнее становятся люди, тем тяжелее для них семейная жизнь.

– Именно, именно! Блестяще сказано! – Господи, с какою трогательною благодарностью принимают эти мужья малейшее сочувственное слово, если в нем не скрывается булавочного укола!

Мы покончили уже с кафе-шартрезом и благодушно сидели за второй бутылкой пива. Он должен был ночевать в отеле, мог вернуться домой, когда заблагоразсудится, и был счастлив.

Мы болтали о всяких пустяках. Начинавшее уже сказываться действие алкоголя раскрывало сердца и развязывало язык: он решился уже… разумеется в шутку… поздравить меня с счастливым избавлением от всех «опасностей»… «ты ведь несколько подвергался риску за последнее время, как я слышал?.. Как, неужели нет? Значит, только так себе… Вот как; даже и риску не было? Ну, во всяком случае…»

За третьей бутылкой он рассказал мне траги-комическую историю о том, каким образом любви его был нанесен «первый удар».

– Я был до такой степени наивно-влюблен, видишь-ли; она была для меня безусловно идеал и все такое: она была божественна. Не так-ли? Да ты, конечно, это помнишь; я ходил кругом, пожимал всем руки и уверял всех в своей к ним любви; ну, да, в тот вечер я действительно любил всех людей. Это, знаешь-ли, всегда так бывает, когда человек очень доволен своей судьбой. Ну. так вот; она тоже была в духе; была непринужденна и весела, – замужняя женщина, жена художника, ну, и все такое; великолепно. Она развеселилась, разошлась, пила тосты с друзьями и приятельницами, наконец, попробовала даже пуншу, и все шло прекрасно. Наконец, мы остались одни в нашей свадебной комнате, и я проделывал всевозможные глупости, бросался на колени, декламировал и уж не знаю, что еще. Вдруг она побледнела и села. Я испугался и спросил, что с нею; она попросила меня выйти из комнаты. «Не сходить-ли мне… за доктором?» спросил я в испуге. – «Милый, выйди на минуту, поскорее! скорее!» – упрашивала она. Я не знал, что делать; я принужден был выйти, но не решался отойти от двери… вдруг слышу я какой-то необыкновенный стонущий звук… Волосы встают дыбом на моей голове, в безумном отчаянии врываюсь я в комнату… Она стояла в полном наряде невесты и… бедная не могла переварить двух капель пуншу… в присутствии счастливого Жениха возвращала весь свадебный обед. Да, тебе-то хорошо смеяться! Ну я… ну, разумеется я не подал и виду, будто это могло иметь для меня какое-нибудь значение, я говорил, что пунш действительно был слишком крепок, что тут было много дам, которые выпили не меньше её; но… Да, но я вдруг как будто внутренне остыл. Идеал, которого рвет, видишь-ли… она как будто вдруг сразу стала совсем не тою, какою была прежде.

– Я легко могу себе это представить.

– Разумеется, я обо всем этом забыл; но… как-бы то ни было, раз скрипка получила трещину… Ведь в сущности глупо-же обращать внимание на подобные мелкие случайности. Теперь мне это представляется не более, как каким-то смешным, комичным эпизодом. Но она, конечно, заметила, что я как-то вдруг охладел, и, конечно, была обижена… о, да. Трудное это дело. Это похоже на то, как иногда нужно бывает что-нибудь написать; тут самая незначительная мелочь может нарушить все настроение, и из письма ничего не выходит, кроме маранья бумаги.

Он сделал еще глоток, наслаждаясь тройным благополучием, – присутствием пива, свободой и сочувствием собрата мужчины, и потом продолжал несколько откровеннее, чем, вероятно, сначала располагал:

– Да, да. Commune naufragium. Мы конечно не единственные. А потом люди окончательно заедают друг-друга; становишься так нервен и так… Всего хуже то, что она решительно не может понять, не имеет никакого представления о том, каково мне это и даже вовсе и не старается войти в мое положение… И в конце-концов так это надоедает. Не раз в недоумении спрашивал я самого себя, что осталось нам от всей нашей истории? Думая о ней, я не ощущаю в груди ни малейшей вспышки радости, никакого влечения к ней. ничего, кроме вялого тупого чувства… своего рода обязанности…

– Кредитора, вставил я.

Он посмотрел на меня несколько тупо; по-видимому, не понял меня, но сказал: «Именно. Прекрасно сказано». Затем он опорожнил стакан и продолжал:

– Я хочу сказать, что она уж не в состоянии привести меня в веселое настроение. И таким образом я часто бываю не в духе. Тогда я сам привожу ее в дурное расположение духа. Но когда я вижу, что она не в духе, я начинаю сердиться. Тут у неё расстраиваются нервы, и она начинает плакать. Это раздражает меня. Она сердится. Конечно, это только смешно; не имеет серьезного значения; но… я в состоянии дойти до бешенства, стоит ей только забыть пришить пуговицу к моей жилетке…

Одна только мысль об этом привела его в ярость: «черт возьми! В течение целых столетий у женщин только и было дела, что пришивать пуговицы, но они и до сих лор не годятся даже на это!»

Тут мне стало ясно, что сегодня он опять должен был выдержать сцену и, вероятно, одну из самых худших.

– Но ведь вообще она безукоризненна, – продолжал он более прочувствованным тоном, – не может быть и речи о том, чтобы жить без неё; с подобными невзгодами приходится мириться, она во всяком случае лучший мой друг; не думай, пожалуйста, что я раскаиваюсь в том, что женился!

Мне было ясно, что он раскаивался в своей откровенности. Я успокоил его на этот счет, но в душе думал: «А все-же хорошо, что я был благоразумен».

…Да, Бог знает.

* * *

Нас хотят заставить верить, будто между землей и небом нет ничего посредствующего. Но раз я этими, своими собственными, до сих пор безукоризненными ушами ясно слышу, как стучится она по ночам в мое окно… хотя я живу в третьем этаже…

Или, когда я просыпаюсь от сна и руки мои сохраняют отчетливое ощущение прикосновения к её телу, которое только что в эту минуту покоилось тут, – ощущение прикосновения, теплоты, все, с такою несомненною, ясною отчетливостью, точно после действительного прикосновения к мягкому женскому телу…

Тогда я поневоле спрашиваю себя, что-же должен я думать. Кажется, я мог-бы жизнью своей поручиться в том, что она была здесь сего дня ночью сама, своей особой, в своем телесном образе. Проснувшись, я еще лежал несколько времени с закрытыми глазами, бесконечно счастливый, все еще крепко, крепко держа ее в своих объятиях… Я ведь не спал! Только потом заметил я, как руки мои опустели, как прекратилось прикосновение, как она исчезала медленно и безмолвно… Я протянул руку, чтобы удержать ее; её уже не было. Но простыни рядом со мною были еще теплы, именно там, где она только-что лежала.

Допустимо-ли тут какое-нибудь иное объяснение, кроме того, что она спала и видела сон, во сне видела себя в моих объятиях и так живо, с такою магнетическою интенсивностью, что её тело – её духовное «астральное» тело в течение некоторого времени действительно покоилось в моих объятиях?

От этого можно просто одуреть.

IX

Сегодня был день раздачи жалованья, а в такие дни я охотно позволяю себе скромный завтрак в обществе Марка Оливия.

– Ну, промычал он вдруг и взъерошил свою гриву, – был ты на свадьбе?

– На какой свадьбе?

– Не был ты разве? Замечательно!

Я вдруг понял, что хотел он сказать, и острый электрический ток раза два пронесся в области сердца. Потом я вдруг стал хладнокровен.

– Гы, гы, это производит-таки впечатление! – кивнув головой, проговорил Марк Оливий: – неужели ты и теперь еще вздумаешь отрицать это?

– Что мне отрицать? – Ну, это-то пустяки. Господи Боже! Во всяком случае, ведь никто-же не любит долее полугода… Но, впрочем, не произошло-ли чего-нибудь особенного на свадьбе?

– Ничего, кроме того, что это оказалась какая-то потайная свадьба; а! ха! ха! ха! он разразился хохотом; лакей от испугу выронил из рук поднос с тарелками.

– Уф, да не хохочи-же так, братец! «Потайная», говоришь ты? Что это за выражение?

– Никаких свадебных приглашений или карточек, ни единому человеку, во всяком случае, ни к кому из её знакомых. Моя жена, например, которая действительно была одною из самых искренних её приятельниц (ну-ну! подумал я), даже она совсем и не подозревала об этом. Так значит и ты был тоже один из забытых. Да, да; вот, какая награда ждет нас в этом мире! Но я рад, что ты принял это так спокойно.

– Мне кажется, всегда хорошо, если подобная особа пристраивается. Как раз пора. А эта умела-таки устраивать свои дела, – такой богатый старик… Вдовья пенсия и все прочее; ну! Поистине она-таки знала откуда дует ветер, как говорим мы в Бергене.

– Теперь ей живется не дурно. Своя вилла в Нордстранде, шесть комнат, кухня, ванна, прислуга, лошади, экипажи и целый штат ухаживателей… а! ха! ха! и муж под башмаком!

– Вот как!

– Когда он сидит в своей комнате и вдруг почувствует охоту чихнуть, он должен сперва послать слугу к госпоже, попросить позволения её милости… а ха! ха! ха!

Еще полдюжины тарелок на полу. В зале все посетители хохочут.

Я перевожу разговор на другой предмет: вдруг вспоминаю, что мне надо еще до часу отдать на почту письмо, и мы выходим. Марк Оливий искренно счастлив, видя, что я – принимаю это так спокойно.

– Прежде я серьезно боялся, что ты порядком таки затронут! говорит он с удивлением.

– В таком случае, я разумеется женился-бы на ней, – отвечаю я, – ну, а пока – до свиданья!

Ни слова. Ни звука. Ни малейшего намека, который дал-бы мне возможность… просто-напросто выходит себе замуж; даже и не оглядывается на того, другого, с которым она проводила время, осторожно стараясь уловить его:

Чисто по-женски.

Ха ха! А я-то еще думал одно время, что она влюбилась! Даже упрекал еще себя в этом! Как ужасно было-бы сделать несчастной такую молодую беззащитную девушку… ха-ха! Теленок! Осел!

И всю эту зиму только и делал, что… эх! Слава Богу! Давно лора мне выздороветь.

* * *

Она стояла перед моей дверью и рыдала; с такою энергией переносилась сюда мыслью, что я слышал ее и физически ощущал её присутствие, – ха, ха, ха, ха! О, холостяк! Существует одно только средство против этого романтического отношения к женщинам: это жениться. Господа мужья хорошо знают женщин, и они далеко не отличаются сентиментальностью.

Итак, весь ход событий состоял в сущности в следующем: материнский инстинкт возмущался в ней против брака с этим старым барином, а потому она в последний раз забрасывает сеть, надеясь поймать человека помоложе. Во всяком случае, стоило попытаться! Конечно, я не более, как канцелярский чиновник, но канцелярский чиновник может подвигаться вперед, особенно, если… ну, молодая, красивая жена конечно тоже может много помочь ему в этом особым способом! – Кто знает?.. А к тому-же я был лет на двадцать моложе.

Но наконец она поняла, что я был не настолько прост. В таком случае, que faire? Просто-напросто предоставляют малому идти своей дорогой. Старый барин тоже годится. Только живее за дело! Ведь необходимая молодость может быть приобретена… так сказать, со стороны. Вот бедная беззащитная и честная молодая девушка!

И она выходит замуж за своего старика; в течение какой-нибудь недели так забирает его под башмак, что он не смеет и пикнут… а потом пальчиком подзывает к себе ухаживателей.

Может быть хоть это научит меня? Наконец-то?

* * *

Я счастлив; я так свободен, свеж, энергичен. Это подействовало на меня, как ведро холодной воды на голову, и это-то и было мне нужно.

А если как-нибудь в полночь опять кто-то станет подкрадываться и рыдать в прихожей… мне стоит только представить ее себе в объятиях старика, запятнанную поцелуями его противного беззубого рта…

…Очень вам благодарен, сударыня! Я не буду иметь чести делить блаженство ваших юных поклонников.

* * *

Вероятно-ли, чтобы она могла поддерживать со мною какие-либо «дружеские отношения» после всего того, что между нами произошло? Неужели это было-бы прилично?

Нет. Ни допустимо, ни прилично. Но именно потому-то она и сделала-бы это, если-бы только любовь её оказалась чем-нибудь иным, а не простою комедией.

Но она казалась влюбленной. Чем больше думаю я об этом, тем несомненнее кажется оно мне. Уж один тот факт, что она превратилась в товарища незнакомого мужчины, – никогда и никоим образом не выдавая и не намекая даже на возможность каких-либо иных целей, – мог иметь одно лишь только объяснение. А потом целые тысячи этих мелочей, все эти мимолетные проблески, которые невозможно уловить и еще того менее возможно выразить словами: оттенки голоса и взгляда; ласковое, теплое, влекущее пожатие руки, свойственное лишь влюбленной женщине; невольные проблески чувства, против желания вырвавшиеся слова; эта магнетическая потребность в телесной близости… не говоря уже обо всех цветах, которые рвала она для меня в лесу и в поде, все эти столь выразительные васильки и незабудки… А потом тот последний раз… Когда она покорно отдаваясь, замирая в блаженстве, повисла на моей руке, с закрытыми глазами, содрогаясь всем своим горячим телом… и дала мне поцеловать себя! В этой комедии была во всяком случае значительная примесь правды. Но она во время вспомнила об обеспеченном положении г-жи Рюен… и вырвалась на свободу. Через день она успела уже отделаться от последних следов чувства, посмеялась надо всей этой историей, отбросила меня в сторону, обняла своего старика и сказала: – Да, да, нам все-таки надо соединиться, тебе и мне, мой милый.

И с той поры она действовала хладнокровно, определенно и согласно с приличиями. Никакой внезапный порыв подавленного чувства не вырвал у неё какой-нибудь записки, поклона, или какого-либо иного проявления женской необдуманности… потому что тут и не было никакого чувства. Может быть она поступала, как я: писала письма и жгла их? Но так поступает только влюбленный мужчина; влюбленная женщина напишет, запечатает, опустит письмо в почтовый ящик…. и одумается только после. Но ни одной такой необдуманности, ни малейшего следа её! – А заключение всего: не дать мне даже случая исправить то, что было мною сделано, оправдаться, объясниться, понять друг друга; влюбленная женщина не так-то легко отказывается от надежды! О, нет. Она поняла, что это «ни к чему не вело»; ни к чему «существенному»…. в ближайшем времени; она нашла, что в этом направлении она приложила уже достаточно стараний, бросила все дело и согласилась признать пять за пару.

Комедия, комедия! Хладнокровный, ясный, верный рассчет. Я затрачиваю на этого человека столько-то и столько-то времени и такое-то и такое-то количество чувства; удастся, – тем лучше; не удастся, – я возвращаюсь назад к своему старику.

Чисто по-женски! Прощайте, сударыня! Как-же был я наивен; смешно, непростительно наивен! Но к счастью все-же не так глуп, как ты предполагала.

* * *

Если-бы только мог я спать ночами! Бром больше уж не помогает….

Я становлюсь так вял. Целые дни хожу я как во сне. Фрекен Бернер посылает меня в какой-нибудь приморский курорт для купанья. Это слишком дорого, да к тому-же и слишком скучно. Я пробовал как-то купаться в Грефсене, но «кто раз в стране той побывал, того туда уж не заманишь».

Надо поговорить с Кволе.

* * *

Теперь может быть мы могли-бы как-нибудь поладить, – она и я; теперь оба мы стали менее сентиментальны. Уж я то во всяком случае.

Не понимаю, что это за своего рода щепетильность заставляет нас останавливаться перед тем, чтобы сделать любимую женщину своею… «любовницей».

* * *

Однако же это была одна из самых печальных моих историй.

Уже раньше два раза переходил я меридиан – (не считая тех многочисленных случаев, когда более или менее приближался к нему). Каждый раз болезнь эта по прошествии года с небольшим вырождалась в тихое сентиментальное настроение, которое хотя может быть и не обозначало еще полного выздоровления, но во всяком случае уже было не опасно.

На этот-же раз болезнь принимает плохой оборот. Может быть, теперь у меня оказалось меньше сил для борьбы с нею. Может быть поздние увлечения и вообще противоестественны. Это грустное, осеннее предчувствие того, что это уж в последний раз, и великий Пан никогда уж больше не шевельнется во мне, – тоже действует и с своей стороны. Сознание это повергает в какое-то жестокое отчаяние.

Ну, просто-напросто история эта оказывается худшей из всех, потому что она самая глупая.

* * *

Доктор Кводе требует, чтобы я ехал в горы… разумеется – «Вы несколько широко живете», бурчит он, «и слишком много сидите в комнатах, без воздуху и предаетесь своим фантазиям; это не годится. Ступайте-ка вон из города, батюшка, и освежитесь. Горный воздух, – вот, как раз то, что вам нужно… бодрящий, как шампанское, вместо этого безжизненного, спертого воздуха равнины, не говоря уже об этой вони, которую зовут „воздухом“ здесь, в Христиании!»

Да, да; надо мне призанять немножко денег и отправиться туда. Это верно, что я стал как-то вял и верно также, что я как-то чересчур уж прирос к мостовой…. и к моему уголку у Гранда между прочим… превратился в какую-то бледно-жирную, полуплешивую, полусостаревшуюся фигуру с Карл-Иоганновой улицы… Но… может быть и недурно на время оторваться от этого, набраться новых впечатлений, прожить под влиянием совершенно иной обстановки.

Романтические воспоминания о юношеских путешествиях пешком и о посещениях горных пастушьих домиков все более и более увлекают меня: звуки длинных пастушьих рожков, звон колокольчиков, русалки и пастушки. К тому времени, когда я вернусь домой, я успею забыть…. все.

X

На пароходе, 2 июля.

Как восхитительно очутиться на пароходе! Вырваться на все четыре стороны, сказать «прощай» всему миру. Знакомый морской ветер обвевает усталый лоб… а потом открытое море, и Христиания исчезла.

Ах, если-бы я мог унестись таким образом на конец света! Это небольшое береговое плавание не более как пародия.

Но в Гитердале я найду свежий воздух. И кроме того у меня не выходит из головы, что я вновь услышу эти слабые, разбитые, наивные, чистосердечные клингелингкдинг колоколов старой церкви.

* * *

Миновали фиорд Лангезунд.

Я стоял у борта, страдая морской болезнью и думал о бессмертии.

Бессмертие? – Эти волны, несущиеся одна за другою по водной пучине…. вероятно, они находят, что существование их очень бессмысленно. Но если-бы каждая отдельная волна заключила из этого, что она будет продолжать также катиться по водной поверхности даже и тогда, когда, в один прекрасный день поверхность эта будет разбита и сдавлена прибрежными скалами….

* * *

Гитердаль. Отель.

Человек, пускающийся в путешествие, похож на того, кто садится на камень. Он вкушает «двойное удовольствие»: сначала, – когда он садится; потом, – когда он встает.

По какому признаку узнают несчастного? По тому, с какою радостью принимается он всегда за укладывание своего чемодана.

* * *

Норвегия – точно Эллада древних, – это не страна, а часть света. Каждое селенье – отдельное царство. То преобладает море, то горы, то лес, то зеленеющие обработанные поля; а то вдруг несколько из этих основных мотивов соединяются вместе в более или менее роскошных сочетаниях.

Природа здесь и природа к западу от гор столь-же непохожи одна на другую, как в музыке ключи Dur и Moll. В течение лишь нескольких дней можно пройти через целую скалу ландшафтных тонов. От самой мрачной суровости до самой пустынной пустыни и от самой ласкающей мягкости до самого светлого света.

Столь-же разнообразно и само население.

Старинное деление страны на мелкие самостоятельные владения было вполне естественно. Скажите на милость, что за дело Нумедалю до Телемарка? Они столь-же далеки друг от друга, как какие-нибудь сказочные страны. Или-же, что общего между Телемарком и Сетерсдалем или Гардангером? Все царства и царства; расстояния, на которых принцы и принцессы могли-бы странствовать «далеко и дальше далекого», встречать троллей и ведьм, селенья русалок, очарованные замки и наконец попасть в такое место, где все сплошь одни лишь чудеса. В сущности это было прямо преступление, все это великое дело, начало которому положено еще в Гафрсфиорде в 872 году.

Прежде всего Kopf-ab всем отдельным царствам; потом Kopf-ab всем крупным родам; наконец, как заключительное следствие: Kopf-ab и последнему древнему роду, а вместе с ним и Норвегии. И теперь эта когда-то такая аристократическая и богатая преданиями страна ползет себе по течению, как какой-нибудь жалкий демократический паром, нагруженный грошевой политикой, ставангерской богобоязненностью, нравственностью синего чулка и искусством в извозчичьем промысле.

* * *

Тут должен был-бы сидеть свой король на каждом мысу. Не какой-нибудь такой «конституционный монарх», являющий собою образец отца семейства, подобно тому, как и королева его являет собою образец матери семейства; морскими королями должны-бы они быт, морскими разбойниками, – воины, благородные землевладельцы, grands seigneurs, которые знали-бы цену блеску и могуществу, умели-бы пользоваться всеми радостями и ужасами жизни: вино, кровь, обнаженные тела. К ним должны были-бы стекаться герои и у них – процветать скальды, и прекрасные, гордые, неблагонравные женщины должны были бы воспламенять их на подвиги и любовь, вдохновлять их на песни и внушать им преступления.

Мечты! Мечты! Морские разбои теперь запрещены. Запрещено также и вести войну, – без разрешения стортинга. А следовательно, нет и героев. А что-же касается до скальдов и женщин, то они теперь благодушно сидят себе вместе за тканьем байки, или-же устраивают воскресные школы.

А вместо короля на каждом мысу сидит по проповеднику-аскету из народа.

* * *

Ежедневно совершаю я прогулку к старой церкви.

Там сижу я и мечтаю и снова вдаюсь в романтизм. Такая это маленькая, старая, несколько смешная с виду церковь, во всех формах которой так и сказывается младенческая вера и варварская фантазия вместе с простым и сильным чувством; и где каждый колокол говорит о преданиях, об историях с привидениями и обо всей похоронной, свадебной и старородовой и семейной романтике. Даже такой старый, закоренелый рационалист, как я, чувствует себя растроганным. «Придите ко мне, и я успокою вас», говорит старая, выкрашенная дегтем деревенская церковь, и я прихожу, и нахожу покой.

Сюда-бы только еще какого-нибудь очень старого и весьма бородатого, первобытного вида пастора, – из времен Христиана V или около того, какого-нибудь бывшего морского разбойника или бойца… или хоть какого-нибудь маленького, кругленького, добродушного, пьяненького человечка из Цетлицевского периода.

Впрочем, в церковь я не вхожу. Ведь внутри она уже реставрирована. В дело пошла касса для бедных; тщательно удалено все, – что было в ней старинного, редкого, комичного. Церковь приняла заново христианский вид. Я видел фотографию современного её внутреннего вида; она вычищена, как бюргерский фрак, обнажена и пуста, как любая из церквей в Христиании.

А потом там есть еще альбом. Книга, в которой чернь туристов всего мира вписывает свои дурацкие Персен или Паульсень, как-будто так это и надо. Это отвратительно. Не довольно еще того, что все эти кощунственные серые штаны преследуют нас по отелям, – даже сама церковь пропахла туристами. Туристами и современностью. Скажите ради Бога, если-бы какой-нибудь такой Паульсен или Персен вознамерился видеть внутренность гитердальской церкви, неужели не мог-бы он войти в нее в одно из воскресений во время службы и, скромно усевшись в задних рядах у дверей, приносить покаяние в том, что он решился проникнуть в это старинное святилище Бога.

* * *

Старики правы. В действительной жизни нет ничего, на что-бы можно было вполне рассчитывать: могущество, почести, богатство, блеск, все это не более, как макулатура, а женщина, любовь – ну их к черту!

А потому создай себе царство грез, в котором ты мог-бы постичь вечность и душевный мир. Создай себе церковь.

Молись за нас, пресвятая дева Мария!

* * *

Под вечер, на горе в лесу. Воскресенье.

Тишина. Ни звука. Лишь время от времени откуда-то издалека доносится с дуновением ветерка замирающий звук колокольчика.

Светлая, мирная, святая тишина. Тишина воскресная. Белка беззаботно взбегает наверх по стволу дерева; садится на нижнюю ветку и принимается щелкать.

Солнце садится. Красный теплый свет заливает сочные зеленые откосы гор; длинные бледно-золотые лучи солнца пробиваются между желтоватыми сучьями сосен. Длинные синеватые тени ложатся на воде, и в глубине долины.

На меня нисходит какая-то такая блаженная тишина, только и слышу по временам, что биение своего собственного сердца. И потом эти далекие звуки, время от времени долетающие сюда с ветром, – какой-то отзвук – может быт, пастушьего рога. Как знать, может быть это какая-нибудь свежая, краснощекая девушка там на горе в своем летнем пастушьем доме сзывает своих коров. А может быть, и какая-нибудь русалка… хотя теперь, на лето, по всей вероятности, она переселилась куда-нибудь подальше в горы.

Солнце опускается все ниже и ниже; золотистый свет его все бледней и бледней разливается над миром. Тени темнеют и густеют; кругом такая безмолвная тишина, что поневоле задерживаешь дыхание.

«В лесу, среди чащи душистой
Живут легкокрылые эльфы.
Молчи-ж на тропинке тенистой:
Безмолвствуют там сами эльфы,
Их арфы чуть слышно звенят».

* * *

Какое счастье на время освободиться от жизненной страды!

Изо дня в день одни и те-же впечатления, – вот, что может свести с ума. Это капля, которая постоянно, непрерывно падает человеку на темя, с мерными до жестокости промежутками, пока не разбередит в нем души. Постоянно одни и те-же площади, улицы, люди, ландшафты… они до ран мозолили мне глаза и отражались в мозгу моем целым непрерывно возобновляющимся рядом булавочных уколов.

Эта чистая, свободная, спокойная природа действует на меня успокоительно, как холодный компресс. Все здесь мне нравится; я люблю даже этих фантастично одетых поселян; они представляют собою такой благотворный контраст нашим навагам в Христиании. А их язык: он звучит для меня бесконечно изящнее, чище и аристократичнее этого ломанного восточного жаргона. Во мне настолько еще со. хранился уроженец запада Норвегии, чтобы не утратить чуткости к грубости звуков языка «викингов».

Сухие, напоминающие овечье блеяние голоса бюрократов, ведущих интеллигентные беседы в салонах Христиании, в конце-концов тоже истощают всякое терпение уха, способного предъявлять хоть какие-либо музыкальные требования.

Горный-ли воздух, или же все эти новые впечатления, или вынужденное ограничение употребления спиртных напитков, – как-бы то ни было: я чувствую себя спокойнее. Меня уже не преследуют так все одни и те-же мучительные мысли. И у меня являются силы для борьбы.

Я, действительно, в состоянии теперь бродить и думать о посторонних вещах. И без особенного напряжения. А когда она опять является ко мне, я прогоняю ее во-свояси помелом в образе её «супруга».

Ну, naturam furca… Всего хуже приходится мне ночами. Мне грезится, будто она вышла замуж от отчаяния; что она ведет разгульную жизнь, чтобы забыться; что вдруг, в один прекрасный день, она приходит к убеждению, что так продолжать нельзя, бросает все и убегает; возвращается назад к единственному человеку, которого она любит; по железной дороге едет вслед за мною до Конгсберга, а там с ямщиком до Гитердаля; расспрашивает и находит отель, комнату – стучится, врывается; слезы, объятия… «вот я; возьми меня!»

Но выпив значительное количество пива, я все-же засыпаю.

* * *

Есть тут и великие бичи деревни: туристы и газеты. Последние еще хуже в том отношении, что положительно невозможно не иметь с ними дела. А между тем в них ежедневно повторяются все одни и те-же пошлости.

Политика да политика. То в одном месте представитель правой показал себя продажным человеком, то в другом месте потерпел фиаско представитель левой. А когда это выходит чересчур громко, – фельетон по поводу женского вопроса.

Здесь у нас ни с чем не умеют расстаться во время! Стоит ухватиться за какой-нибудь оборвыш идеи и его затаскают до того, что он наконец провоняет.

Впрочем, странные существа эти эмансипированные женщины. Они по существу ненавидят мужчин, а между тем изо всех сил стараются уподобиться этим же самым отвратительным мужчинам. «Женщины всегда действуют вопреки логике».

Только в одном отношении требуют они, чтобы мужчина уподобился им, и именно в добродетели. Их сердит то, что они постоянно должны думать о своем благонравии, между тем, как этот болван смотрит на это так легко и вовсе не задумывается над возможностью иметь потомство; он должен исправиться и уподобиться нам! – говорят синие чулки.

Я придумал следующую мистификацию, которую и напечатаю при удобном случае:

«Один подвижник аскетизма говорит, что женщина ни в каком случае не должна иметь более одного мужа; напротив того вполне естественно, что мужчина имеет сношения со многими женщинами. Доказывает он это следующим образом:

Мужчина является для женщины божеством; но поклоняться нескольким божествам непозволительно. Для другой стороны дело иное: для мужчины женщина по большей мере существо высшее, неземное; но ведь божество может обладать множеством таких высших неземных существ, целыми тысячами их, и это решительно не противоречит никаким свидетельствам учителей…

Но ведь и то правда, что синие чулки утратили почтение даже к великим учителям.

* * *

Здесь, на горах, человек становится до того нищ духом, что у него хватает) времени даже на обсуждение женского вопроса. А пробудь я здесь еще месяца два, и я пожалуй начал бы даже интересоваться политикой.

Что такое „женственность?“ – Причастный газетному делу синий чулок ограничивается заявлением, что он не имеет ясного представления об этом предмете. Этому я охотно верю.

– Если бы вы, милостивые государи, соблаговолили определить нам наконец это понятие „женственности“! – вздыхает чулок и тут же не без колкости прибавляет: – Но, может быть вы не в состоянии это сделать»?

– Совершенно верно: мы не в состоянии сделать это. Дело вот в чем: женственность в женщине есть именно то, что заставляет мужчину влюбляться в нее. Но что же это такое? Почему влюбился я в женщину, которая даже не вполне мне нравилась и к которой я не чествовал и большего уважения? – Молчание.

Женственность есть сумма всех свойств и особенностей, достоинств и недостатков, делающих женщину привлекательной для мужчины. Но что же это за свойства? – Молчание.

Подобным же образом мужественность в мужчине есть то, что заставляет женщину влюбляться в него. Пусть это будет свойство или особенности, достоинства или недостатки, но вся совокупность их есть «мужественность», если только они привлекательны для женщины.

Это значит: как «женственность», так и «мужественность» есть нечто – неопределимое. Нечто таинственное. Понятия, постигаемые только чувством; понятия, созданные расовым инстинктом. Материнский инстинкт говорит в женщине: тот-то или тот-то должен быть отцом твоего ребенка, и она называет облик этого мужчины «мужественным». Инстинкт отца говорит: эта женщина должна быть матерью моего сына; спросят этого человека, – почему? – и он ответит: потому что женщина эта является в моих глазах такою женственною. Точка!

Ужасно характерно то, что синие чулки требуют «определения» этих понятий.

* * *

История каждого чувства распадается на две части: 1) история того, каким образом она уловила его; 2) история о том, каким образом он, попавшись в её сети, сделал то самое, чего она от него хотела, в полной уверенности, что он был до чертиков неотразимым победителем женских сердец.

* * *

Все зло не в «эгоизме», а в женском эгоизме.

Мужчина желает лишь, чтобы сам он был счастлив; женщина же может быть счастлива лишь через несчастье других. Жизнь только тогда получает для неё цену, когда в её триумфальную колесницу впряжено с десяток несчастно-влюбленных, и если желаешь доставить женщине поистине приятную неожиданность, то, как известно, следует повеситься и пустить в публику слух, что все это было совершено ради неё.

* * *

Всего лучше сесть в лодку и, отойдя подальше от берега, остановиться посреди озера. Там я в безопасности.

Одно только озеро блестит со всех сторон вокруг меня под лучами палящего солнца. Окрестности вырисовываются мягкой волнообразной чертой, округляясь под своим зеленым покровом, застилаясь голубоватой дымкой летнего воздуха. Густой, сладкий запах свежего сена, хвойного лесу, душистых полевых цветов, возбуждающий, крепкий, сладостно опьяняющий, как дыхание самой жизни. С сигарою в зубах лежу я в лодке, погруженный в покой и мечту; я – Будда, скользящий по серебристому лону Нирваны, – освобожденный, свободный.

Удивительную старую книгу нашел я здесь в одном крестьянском доме, куда зашел я, чтобы раскурить свою сигару: книгу Фомы Кемпийского. С тех пор иногда лежу я и читаю эту книгу и способен углубляться в нее до самозабвения. Все становится божеством; и божество это во мне, и я сам в нем. Солнечный свет есть его вечная любовь, проницающая весь мир, сообщая ему тепло и жизнь; как отдаленный, тихий шелест, слышится во всем мировом существе дыхание и трепет его творческого присутствия. Я весь проникаюсь пантеистическим восторгом.

Одно только по временам вдруг пробуждает меня: мысль, что она… она… могла бы выплыть сюда из за тех кустов в виде белой девы озера… с волнами блестящих волос, рассыпающихся по белоснежной спине…

* * *

Отель. Дождливая погода.

Я совсем не рационалист. Рациоцалист лишь мой рассудок; но что такое рассудок… как не маленькая, жалкая кухонная лампочка посреди огромного, высокого и совершенно темного чердака?

То, что во мне ощущает и воспринимает, и есть собственно я.

Это – заключенная во мне пучина, море, бесконечность. Тут волнами вздымаются силы, от которых я завишу, но на дне этого моря существует какое-то соединение с мировым океаном.

Георг Ионатан представляется мне каким-то английским туристом, который, одетый весь в серое, с лорнетом на носу, проезжает мрачными долинами и говорит: вот здесь есть водопад, тут можно бы устроить фабрику. И затем уж он больше ничего не видит. Когда яркое солнце сильно печет, он говорит: всю эту солнечную теплоту можно было бы сосредоточить и применить к делу. Это единственная мысль, которая является у него по отношению к солнцу.

Но ведь этот водопад есть нечто большее, чем заключенные в нем лошадиные силы, и это солнце есть нечто большее, чем паровик.

Эта рассудочность, которая стремится в ширь и желает все заполнить собою, убивает и отрицает нечто, живущее в моей душе.

И это все, что есть во мне лучшего, наиболее глубокого.

– Но во всяком случае и наиболее бесполезного!

Полезное… для кого и для чего? Ничего нет столь бесполезного, как любовь! А между тем стоит мне только завидеть шляпу известного фасона, и все существо мое оживает, как мимоза под лучами солнца. «Польза» есть своего рода догмата в роде «счастья» и «блаженства»; дело лишь в том, чтобы понимался он правильно и не слишком узко.

Полезно то, что дает нам возможность жить, ощущать жизнь. Греза полезна, если она прекрасна. Что же касается до истины, то она вообще недоступна; доступная же истина для нас безразлична.

Фантазия, яркий колорит жизни, богатство впечатлений, глубина существования… и зачем пугаться нам слова «иллюзия»? Почти все, что дает нам возможность жить, ощущать жизнь, или само есть иллюзия, или же держится на иллюзии.

Затянутые туманною дымкою откосы гор, пустынное озеро с его мечтами о деве вод и тишиною нирваны… но вот является со своим светочем наука и говорит: этот туман есть водяной пар; этот лес не что иное, как десяток тысяч сносен: озеро состоит из стольких то и стольких то килограммов водорода plus столько-то и столько-то килограммов кислорода; существование же водяных дев и тишины нирваны осталось недоказанным… Что мне до этого за дело?

Тем не менее «правда» для меня именно в этих затянутых туманною дымкою откосах гор, в этом пустынном озере с грезами о водяной деве и безмолвием нирваны. К водороду же и кислороду я совершенно равнодушен.

Я хочу мечтать; я хочу жить иллюзиями.

* * *

Там наверху проносятся белые облака.

Там есть умиротворение. Там когда-нибудь будет носиться и моя душа подобным же образом, как теперь скольжу я здесь по водной поверхности в этой тяжелой лодке. Она будет упиваться солнечным светом и дышать эфиром, и царством её будет все это бесконечное море жизни, по которому разливаются потоки солнечного света и в светлых волнах которого носятся освобожденные души, как какие-нибудь нереиды и дельфины.

Существует-ли душа? – «Мы не знаем». – Предстоит-ли нам жизнь или смерть? – «Мы не знаем». – Имеет-ли жизнь какой-нибудь смысл? – «Мы не знаем». – Почему существую я? – «Мы не знаем». – Существую-ли я, вообще говоря? – «Мы не знаем». – Что-же мы в сущности знаем? – «Мы не знаем». – Можем-ли мы, вообще говоря, что-либо знать? – «Мы не знаем».

Это систематическое «мы не знаем» называется наукой. И люди в изумлении всплескивают руками и в восторге восклицают: «Успехи человеческого ума необъятны и непостижимы! После этого не нужны нам никакие боги».

И это потому, что наука открыла, что когда вода в котле сильно кипит, крышка его подымается от горячего пара; и открыла еще, что соломинка притягивается куском янтаря, натертого шерстью… впрочем, не сумев объяснить эти явления иначе, как фразами, сменяющими одна другую приблизительно через каждое десятилетие…

Я-же скорее был-бы способен удивляться тому, какая нам нужда в подобной «науке»! Господи Боже, все эти телеграфные проволоки, конечно, очень остроумная вещь; и железнодорожное сообщение необыкновенно быстро; биржевики совершают свои миллионные кражи гораздо легче, чем в былое время и банковому кассиру скрыться с моими сбережениями гораздо легче теперь, чем когда-либо прежде; но… избави Боже! при всем моем почтении…

Что мне до того, что земля шарообразна (хотя, впрочем, она и не шарообразна)? Или до того, что мир когда-то был туманом (что, впрочем, еще сомнительно); или до того, что человеческий зародыш в известном периоде своего развития похож на зародыш собаки… раз мы «не знаем», что вызвало к жизни этот зародыш, и «не знаем», что внушило туманной массе идею развиться в целый мир?

О, пустота, пустота! О, это мучительное чгшетво бессилия! Старый Dr. Фауст был прав.

«Wie nur dem Kopf nicht alle Hoffnung schwindet,
Der immerfort an schalem Zeuge klebt,
Mit gier'ger Hand nach Schätzen gräbt
Und irent sich wenn er ßegenwürmer findet!»

Лучше-ли поступил-бы этот самый Dr. Фауст, если-бы он выпил яд, которого так жаждал, вместо того, чтобы прислушиваться к утренней пасхальной песне?..

* * *

«Христос, небесный жених».

Удивительно безыскусственное, удивительно глубокое представление.

Религиозное, мистическое единение с божеством, – эта unio mystica в действительности представляет собою именно то, чего мы требуем от любви. Это бесконечная преданность и безмятежное счастье. Блаженное слитие и претворение в то другое существо, в котором наше собственное существо находит себе дополнение и завершение.

* * *

Путь веры: от просветления к просветлению, от света к свету, от блаженства к блаженству.

Путь знания: от просветления к просветлению, от света к свету, от отчаяния к отчаянию.

Карабкаешься наверх по длинной веревочной лестнице, постепенно выбиваешься из тьмы невежества, освобождаешься от различных суеверий, утрачиваешь верование за верованием, расстаешься то с одной, то с другой теорией… пока не взберешься на самую вершину, и тут видишь, что кругом – одна пустота и ошеломляющая бездна. Тогда только начинаешь понимать, что то, что прежде называл человек мраком невежества и суеверием, было не более, как благодетельный туман, скрывавший от глаз наших бездну для того, чтобы спасти нас от головокружения; еще раз пытаешься ухватиться руками за эти туманные покровы, но они бегут от тебя; назад, вниз, – нет уже возврата; впереди одна пустота; все пристальнее и пристальнее вперяешь в нее расширенные от ужаса глаза… пока не полетишь в нее вниз головою.

XI

Много крику и мало воли, – вот прозвище женщины.

Стоять и смотреть на тот спектакль, который способна разыграть дама прежде, чем она усядется в тележку и окончательно будет готова к отъезду… да и тут еще ямщику придется бегать назад за шалью! За красною шалью!.. от этого можно просто получить чахотку.

Да и вообще говоря: две дамы на лестнице, как раз на дороге у всех людей… им решительно не о чем говорить; они ненавидят друг друга и не выносят друг друга; но… минут пятнадцать по меньшей мере!

Ужасно интересный разговор; маленькая девочка г-жи Даль больна: она так больна! Это так грустно! и представьте себе, доктор думает, что это дифтерит! В течение последнего получаса две таких представительницы женского пола стояли у самой моей двери; и они еще простоят так, по крайней мере, минут двадцать, я собирался было, прилечь заснуть, но уж в таком случае от этого придется отказаться.

«Wenn Männer anseinander gehn,
Dann sagen sie: auf Wiedersehn.
Wenn Weiher auseinander gehn,
Dann bleiben sie noch lange stehn».

И так во всем. Когда они, например, любят, они так громко кричат, вопят и плачут, что мы, которые судим по себе, воображаем. что тут дело идет о жизни и смерти! По меньшей мере! Не получу тебя я, мое счастье, – я сразу брошусь в Каттегат… по меньшей мере!

Ну, и вот, не получает она вышепоименованного счастья, и что-же оказывается? Она выходит замуж за Мадса Мадсена, родит кучу детей, доживает до внуков и правнуков, и когда Мадс Мадсен спрашивает ее: не правда-ли, ведь ты в тот раз порядком-таки была влюблена в Иоганна фон-Эренирейса? Грета отвечает ему с ясной улыбкой:

– О, пустяки! Просто бальное увлечение.

* * *

От любви женщина не лишает себя жизни.

А если она и действительно бросается-таки в Каттегат, то или в истерической надежде сделать «его» таким образом ужасно несчастным, или-же из страха… «позора».

Все молодые самоубийцы, при вскрытии, оказываются беременными.

* * *

Август.

Я живу теперь в самых высоких горах; в воздухе дождливое настроение; туман застилает возвышенности и вершины гор; осеннеромантичный вид.

Песня горной русалки

Летом в диких горах я гоняю коров:
Там в ущельях сырых влажный ветер ревет;
Там лишь чахлый кустарник по склонам ползет;
Там таится олень среди груд валунов:
Там в дождливую ночь выкликает кулик,
Там рожок пастуха никогда не звучит.

Запоздавши, раз ночью гнала я коров
Черной Балкой, в ущелья, у Лысой горы.
Чуть круглилась вершина средь призрачной мглы;
Над горою клубился туманный покров.
Колокольчики глухо звенели во тьме,
Когда шли мы по узкой тропе.

Увидала я милого там, и всю ночь
Проводила его я среди валунов.
Утром ветер подул, – горы сняли покров.
И его удержать им уж стало не в мочь:
Его лирной души приковать не могла
Неприступная скал красота.

Не заметил он той, что, скрываясь во тьме,
Жарким взором впивалася в очи ему
И, приникши лицом, к его бледной щеке,
Шевелила дыханием кудри на лбу.
Сняли горы покров, – солнце в небе блестит,
И никто на земле обо мне не грустит.

Чу! вот, песня звучит: в недра каменных гор
Мы по осени прячем коров
Не проникнет ничей любопытный к нам взор,
Путь к нам скроет туманный покров.
Но с той встречи ночной я тоскую, грущу,
И напрасно за летом вновь лета я жду.
(Пастуший рожок сзывает стадо).
Ху-у-у! Хурулиху!
Домой! Домой!
Заснул уже цвет полевой,
Стемнело уж в чаще лесной!
Домой! Домой!
«Ветер зимний, холодный, ночами завыл…»

* * *

Замечательная вещь: мне принесли с почты письмо. Я с жадностью схватился за него и разорвал конверт… (от неё?!)

Вовсе нет. Пара обручальных карточек. Кто же бы это такой? Каким образом? Мой старый собутыльник Блюл, Дон-Жуан, художник?

Великий Боже, он самый!

«Их теряешь, как волосы с головы», или как испорченные зубы. Одиночество теснится ко мне все ближе и ближе; все плотнее и плотнее охватывает меня. Скоро я буду заключен в нем, как в тюремной камере.

Странное ощущение. Один. Совершенно один. Как какая-нибудь горная вершина; лицом к лицу с Богом.

Я не вынесу этого. Я сойду с ума. Во всяком случае, мне надо решиться на этот разумный брак, хотя бы для того только, чтобы иметь кого-нибудь около себя. Чтобы не оставаться одному в своей мрачной квартире во время этих бесконечных, ненастных ночей, когда вздыхают привидения и стучатся духи; во всяком случае, брак есть самое лучшее средство на свете, для того, чтобы заслониться от вечности, которая, темная и холодная, как октябрьская ночь, опустится когда-нибудь над смущенной душой, настигнутой в безлюдной пустыне.

* * *

Почти чересчур порядочна. Почти чересчур безупречна.

Ничего загадочного; ничего такого, что затрогивало бы фантазию… прекрасная, образованная, почтенная, благовоспитанная особа; – и больше ничего.

«Русалка», вынырнувшая из глубины «народной пучины», представлялась мне не довольно семейственной и домовитой; эта-же, напротив, может быть, через-чур уж семейственна и домовита. Я ни разу не мог бы заикнуться о своей головной боли, не получив совета прибегнуть к какому-либо домашнему средству; не мог бы упомянуть о своих нервах, не навлекши на себя предписания холодных ванн и правильного образа жизни. Я представил себя в образе мужа с холодными и теплыми компрессами на разных частях тела, и серьезно задумался.

А её идеалы семейного счастья… мир и тишина, чай и буттерброды, вечерняя почта и молочная каша на ужин; «и необходимо приучиться рано ложиться спать». О, да!

А к тому же, нет уж молодости. Неопределенный цвет лица, проседь.

Никакой миловидности, округленности, мягкости; уже никакого развития в будущем. Все так зрело, так законченно. Нечего ждать, кроме перезрелости, угловатости. Продолжительный, грустный процесс разложения.

Никакого свежего веяния. Никакой весны. Ничего обещающего.

Так это безотрадно-грустно!

Я чувствую величайшее уважение ко всевозможным хорошим и отличным супружествам… Но та сила, которая свела вместе первого мужчину с первою женщиною и сказала: люби ее! – сила эта и в помысле не имела никаких прекрасных супружеств. Одно только безусловное требование вложила она в сердце мужчины: молода, молода должна быть мать твоих детей.

* * *

Мне захотелось было зайти в церковь и взглянуть на старинную Библию. Но тут вспоминаю я, что вся чернь всевозможных туристов, разумеется, рылась в ней и профанировала ее, и сейчас же теряю всякую охоту.

Нередко является у меня какое-то болезненное стремление к старине. Я зашел к книгопродавцу и потребовал «Библию». Такая книга должна храниться, как святыня. Должна быть родовым наследьем. Двухсотлетния семейные традиции должны быть связаны с нею, среди её листов должны храниться старые очки бабушки и продолговатые лоскуточки бумаги с записками и заметками, относящимися к седобородым дедам. На лучших местах уцелели еще следы слез матери, пролитых ею в дни тяжких испытаний, и под глубокомысленными или загадочными словами пророков или Христа – толстые черты синего карандаша, проведенные серьезными, пытливыми людьми.

* * *

Я уезжаю. Меня тянет в город. Тут ничто не занимает меня. Церковное затишье и безмолвие леса надоедают мне; мне необходима трактирная сутолочь и уличные сцены.

Я пытался убаюкать себя и найти покой в грезах мистицизма и романтизма. Но как то, так и другое навсегда утрачено мною, – пожрано серой, суетливой мышью – мыслью и чисто-начисто выметено липкой, влажной метлою сомнения. Мне надо назад в свою обычную среду. Романтик живет в лесах, современный человек в городе.

Фрекен Бернер будет мне утешением. Она по крайней мере – женщина. Она обладает материнским инстинктом. Она стремится помочь, смягчить, облегчить, успокоить; может статься, в конце-концов ей удастся-таки обратить в бегство привидения и создать мне домашний очаг, при котором я мог бы жить спокойно.

XII

Христиания, август.

Первый вечер, проведенный дома, оказался довольно-таки неблагоприятен, и к полуночи я убедился, что мне следовало нанести визит Матильде.

Она переехала с этой квартиры.

Неприветливый, весьма нравственный по внешности мужчина вышел ко мне в подштанниках и прорычал неподражаемым тоном истинного норвежца, что здесь не какой-нибудь притон, и что «упомянутая женщина», надо надеяться, находится теперь в исправительном доме. Хлопс, – и дверь заперта! Не сказав даже: прощай.

Я ушел; дорогою мною овладела грусть.

Я и сам не знаю, почему; вследствие-ли непостоянства всего существующего в этом мире, или же…

Теперь сижу я здесь, и все представляется мне в самом мрачном свете. Пожалуй недалеко уж от того, что я услышу, как кто-то зашевелится на лестнице, в сенях.

На улице осенняя темень. Поднялся ветер, настоящий ненастный ветер с завыванием в трубе и сенях. Если бы теперь вдруг вынырнула ты передо мною из непроглядной ночной тьмы, ты, русалка из «народной пучины…»

* * *

Прошло, прошло… все прошло. Прошла, например, пора благодушных «вечеров с бургундским» у Георга Ионатана.

У него уж больше нет времени. Он все более и более занят. Отчасти общественными делами, отчасти своим заведением. Он работает, как лошадь, спекулирует на земле, лесах и т. д., между тем, как компанион его «жиреет на наследствах и противозаконных процессах».

Георг Ионатан именно «метит разбогатеть»; он «все более и более приходит к выводу, что жизнь невыносима, если человек не может спать на шелку».

– Но ведь вы же, батюшка, демократ?

– Да, истинный демократ.

– Ага!

– Плохой это демократизм, если он желает, чтобы все были слугами; также плохой это аристократизм, если он желает, чтобы большинство были слугами; мы, истые демократы, мы желаем, чтобы возможно большее число людей было господами.

– И для начала вы сами желаете стать господами?

– Да.

– Хотя бы это совершилось на чужой счет?

– На счет глупости, да; дуракам все равно придется же когда-нибудь дорого поплатиться за науку. Но, поплатившись в известной мере, они скажут: и зачем только держим мы этих адвокатов и юристов? И в один прекрасный день они убедятся, что наука стоила своих денег.

– Очень тонко. Да.

– Отныне, – сказал он сегодня вечером доктору Кволе и мне (самым постоянным участникам в его «холостых попойках»): отныне я могу разрешить себе не более одного часу в сутки на разумное препровождение времени; все остальное посвящается дуракам. Но для того, чтобы и самому не превратиться в дурака, мне необходимо разрешить себе хотя бы один этот час в сутки, чтобы воспользоваться случаем послушать речей Георга Ионатана. Случай этот должны доставлять мне вы, my lords. Итак, по возможности, часов в 5, здесь, в моей палатке, в Университетской улице; кофе поставляет фрю Ионатан, спиртные напитки – я.

Мы смеялись и благодарили. Доктор Кволе вырвал из себя остроту. «Я тоже придаю большую цену возможности слушать Георга Ионатана», – проговорил он с своей добродушной, хотя и не красивой улыбкой, «и следовательно буду приходить, если только не предъявит на меня своих требований какой-нибудь другой кандидат на помещение в желтом доме». (Доктор Кволе имеет обыкновение утверждать, будто Георг Ионатан одержим манией величия).

Георг Ионатан поклонился.

– И вы также, Грам? – спросил он потом.

– Да, пока вы держите такие хорошие вина.

– All right.

– И эти удивительные сигары…

– If you please. Итак, решено.

– Покойной ночи, преобразователь общественного строя, обутый в шелковые чулки.

– Покойной ночи, дорого стоящий учитель дураков!

– Good-bye, my lords.

Впрочем, он не очень-то идет в гору. Им-таки пользуются до известной степени, и он имеет-таки некоторое значение; но играть политическую роль ему не дадут: о нем забудут, когда наступит время дележа добычи.

Он прекрасно играет комедию. Но он играет ее – не достаточно хорошо. Он есть и остается для них чересчур своеобразный! чересчур Ионатаном.

Уж одни его многочисленные картины и изысканный комфорт испугают лавочников Христиании, лишь только вздумают они переступить его порог. «Уф, тут пахнет крещеным людом… тут пахнет совсем Европой».

Его идиоты вовсе не так глупы, как он предполагает. Во всяком случае – они одарены инстинктом. Они это ясно чувствуют: адвокат Ионатан с его неспособною гнуть спину и белыми руками – не их поля ягода. В его присутствии на них веет каким-то холодком; они чувствуют, что в душе он смеется над ними. На одном из полуполитических общественных собраний я слышал, как один сапожный мастер из вожаков сказал: «Ионатан один из очень дельных людей; но, я не знаю… я никак не могу вполне доверять ему!» Один из присутствовавших членов стортинга, крестьянин и народный проповедник, утвердительно кивнул головой и сказал: «Он умственный аристократ». У них есть инстинкт.

XIII

Мною овладевает сильное волнение, положительно, всякий раз, когда я окончательно прощаюсь с парою старых сапог. Эти близнецы, начиная с самого своего рождения и до настоящего времени так безмолвно и неизменно всюду следовавшие за мною, на всех путях носившие и подпиравшие мою особу, и которые теперь просто-напросто получают отставку на серой бумаге, безо всякой пенсии, даже без ордена – они представляются мне до такой степени достойными сожаления.

Weltschmerz отражается в их убитой мине, укоризна и горечь – в их повешенных ушах. «Итак, вот уж и конец нашей песенке; вот благодарность! Просто-напросто отшвырнуть нас в сторону, как бросают какую-нибудь старую любовницу? А потом променять нас на эти неинтересные, свежие, бездушные фабрикаты сапожных мастерских, носящие такой явный отпечаток колодки…»

– Правда это, правда, друзья мои, – вздыхаю я. – Но такова уж жизнь. Ведь мы меняем даже нашу оболочку, – нашу собственную телесную оболочку, представлявшую собою мускульную ткань, нервы, кровь, просто-напросто сбрасываем ее с себя, когда она обветшает.

И с заботливой осторожностью беру я старые стоптанные сапоги, успевшие стать частью меня самого, и ставлю их на чердак или в какое-нибудь другое место, где-бы их никто не трогал. Я не в состоянии окончательно расстаться с ними, – отдать их кому-нибудь; с моей стороны было-бы так отвратительно допустить, чтобы эти старые, преданные друзья переменили душу, променяли меня на первого встречного оборванца или бродягу. Но мне не хотелось-бы также, чтобы они попадались мне на глаза. Это было-бы похоже на появление привидений, – скелетов с выдавшимися черенными костями и большими провалившимися глазами.

Если-бы не эта безобразная современная городская жизнь с её вечною бездомностью, – кочевая жизнь, но без свободы пустынь и без свежего воздуха гор, – я думаю, я кончил-бы тем, что устронл-бы сапожное кладбище, – сапожную усыпальницу. Там собрал-бы я и уставил бы пару к паре правильными рядами и разрядами все сапоги, которые износил я, и каждое воскресенье ходил-бы туда к ним на поклонение. А когда-бы я умер, и гроб с моим телом следовало-бы поставить туда-же, потому что, в конце-концов, что-же он. такое, как не наша самая последняя пара сапог?

* * *

– Вы не питаете большего уважения к литературе, Ионатан?

– Еще того менее к литераторам. Эти писаки напоминают мне молодого школьника, с бьющимся сердцем и бледным лицом отправляющагося в один прекрасный вечер искать побед на Карл-Иоганновой улице. Ну, прекрасно; вот какая-то девушка благосклонно улыбается ему, и он вдруг открывает, что это не какая-нибудь простая девица легкого поведения, но приличная дама, женщина, настоящая женщина, влюбившаяся в него с первого взгляда; он любимый избранник богов и они сразу-же посылают ему настоящую любовную историю. И он счастлив и полон энтузиазма; и выволакивает на свет Божий всю свою жалкую семнадцатилетнюю мудрость и блистает небольшим запасом своих возвышенных чувств: она должна воспитаться. Он вслух строит планы. Как он «подымет» ее, разовьет, создаст из неё высшее существо, которое было-бы достойно его; а она-то все улыбается, улыбается и, кажется, необыкновенно восприимчива; тем временем он в её комнате, и победа одержана. Ха!.. все это хорошо и прекрасно; но на другое утро он тайком пробирается от неё, как собака, повеся хвост, потому что теперь он знает, что она не что иное, как распутная девчонка, и сегодня-же вечером будет совершенно столь-же блаженно улыбаться первому попавшемуся идиоту.

– Итак, женщина эта – публика.

– Да. Сегодня приходит она в восторг по поводу вашей книги; завтра проливает слезы над приторно развратным романом швейки, а послезавтра в театре аплодирует пьесе, проповедующей нечто совершенно противоположное тому, что вы только-что высказывали перед нею… Подобная женщина не может-же привлекать человека!

Я нашел, что, в сущности, он был прав. – Между тем, сказал я, – при недостатке непорочных девушек…

– Да, это говорят литераторы, и за это-то я и презираю их.

– Ах, да. В сущности и я также.

– Но, черт возьми, ведь из этого-же не выйдет никакого романа, Все это не более, как пошлая ерунда.

* * *

Сегодня Ионатан остался недоволен мною. Я рассказывал о природе там, в горах, об уединении, о старой церкви, о крестьянах с их своеобразными костюмами и старинным красивым языком, так что он, наконец, сказал, что я какой-то жалкий романтик.

– У нас ничего подобного не будет, – сказал он. – Церковь будет преобразована в театр; на уединенном месте вырастет промышленный город с полумиллионным населением, а вместо крестьян с их старинными штанами и деревенской речью явятся интеллигентные люди, умеющие говорить по-английски.

Я бранил это практическое скучное время господства разума, лишенное воображения и души; он бранил «времена реакции».

– Это малодушное время, когда народ гнется в три погибели! – говорил он. – Жить вне себя, – во внешних интересах, вот это-то и значит жить здоровой жизнью!

– Здоровой жизнью, да; но люди до тех пор живут вне себя, пока, наконец, все, сколько ни было в них души и крови, не сгустится и не окрепнет настолько, что превратится только в кожу и кости…

– Между тем, именно эти-то здоровые времена и двигают народ вперед, – продолжал он, – и мы можем только радоваться, что и мы сами живем в такое время. Теперь люди занимаются вопросами, доступными разрешению, и разрешая один вопрос за другим мы сделаем наконец существование наше изящным и приличным. А только это одно и может интересовать людей. Человек находит наслаждение в практической деятельности.

– А между тем английская аристократия переходит в католицизм! А в Париже подымаются голоса даже против самого Эмиля Зола; находят, что существует еще целая сторона душевной жизни, которая оставалась совершенно подавленной в течение всего этого периода здоровья…

– All right, – сказал Георг Ионатан. – Это истеричные. Люди, проработав разумно в течение известного времени, дошли, наконец, до того, что, пожалуй, можно было-бы уж начать настоящее дело, а тут являются истеричные и прежде всего требуют решить вопрос о бессмертии души. Это мы знаем. Но с нами, вероятно, ничего подобного не случится. Так бывает в деревне, когда явится какой-нибудь малый и уверит крестьян, что в следующий-же четверг все они переселятся на небо; тогда принимаются они думать о своей душе и перестают заботиться о своих полях. Мы-же отложим это до окончания посева, понимаете. Не правда-ии?

– Да, Пожалуй, что нам придется еще долго ждать! (Пожатие плечами).

Он бросил на меня пытливый взгляд. Я поневоле улыбнулся. «Свободные мыслители, конечно, не потерпят свободомыслия в своей собственной среде», подумал я сам с собою.

* * *

Фрекен Бернер провела лето в Ханке; у ней хороший вид. Загорелый, здоровый цвет лица, живые глаза, молодые движения; когда я, сидя там в горах, воображал ее себе в виде старой девы, это означало только, что я был болен. Стара! В Париже женщины молоды до сорока я пятидесяти лет (и это там, где кипит такая напряженная жизнь!); тут все дело лишь в уменьи не дать себе опуститься. Из фрекен Бернер все-таки могла-бы еще выйти изящная молодая женщина.

Все уверяют меня, что и у меня тоже очень хороший вид.

«Ну, горный воздух принес-таки вам пользу!» Мне вдруг и самому стало казаться, что я действительно поправился. И здесь, где есть люди и развлечения (я собираюсь, например, принимать несколько большее участие в общественной жизни), я, вероятно, скоро решительно покончу с этой моей последней глупостью. Я не ощущаю больше никакой потребности видеть ее. Скорее страх. Это была-бы тяжелая встреча.

* * *

– Итак, эта девочка действительно оказалась настолько умна, чтобы искать утешения в замужестве. Ведь это ты, кажется, рассказывал мне об этом? О множестве поклонников…

– Ну, ну, – пробуркал несколько испуганно Марк Оливий, – не нужно было понимать этого в таком смысле; разумеется, до этого еще дело не дошло.

– Нет, разумеется, дело не заходило дальше дозволенного приличиями. Впрочем, нашим молодым женщинам не лишнее было-бы усвоить себе некоторую долю французской морали: это принесло-бы им облегчение в их мученической жизни. А кроме того, у нас оказалосьбы меньше эмансипированных женщин.

– Эмансипированных?! Гм… гм… – Маркус разгорячился и прочел мне целую лекцию. Под конец он выразил глубочайшее уважение, которое питал он к фрекен Гольмсен, – прошу прощения, к фрю Рюен, за то, что она так горячо взялась за это важное дело и за все, что имело к нему какое-либо отношение; она занята с утра до вечера; участвует во всем; ни капли не жалеет своих сил; состоит членом всевозможных комитетов и является председателем… гм… председательницей, ах-хо-хо! всюду, где только затевается что-нибудь полезное; она до того работает, что совершенно истощает себя, и чтобы заснуть, принуждена постоянно принимать на ночь бромистый кали, – так говорит моя жена.

– Да, но… поклонники-то?

– Поклонники! – он лукаво усмехнулся себе в бороду, как человек, с успехом проведший забавную мистификацию, – до чего-же ты легковерен, Грам, – сказал он. – Очень легковерен. Нет, как я сказал уже, фрю Рюен очень благоразумная особа; теперь она будет приходить ко мне, чтобы учиться распознавать и приготовлять съедобные грибы; таким образом ей, может быть, удастся принести значительную пользу стране. Нам, видишь-ли, необходимо иметь союзников и между женщинами…

Это вышло у него так простодушно и наивно, что я не мог удержаться от улыбки. Он закончил свою лекцию рассуждением о пользе и значении грибов.

Мы стояли на углу неизменной Карл-Иоганновой улицы и только что собирались разойтись каждый в свою сторону, торопясь к обеду, как вдруг, словно по мановению судьбы, появилась коляска и в ней трое седоков, – две дамы и господин… Я так и подскочил, спрятался за широкими плечами и густой гривой Марка Оливия и надел pince-nez…

Пожилой элегантный господин несколько поистасканной наружности, пожилая, весьма дамообразная дама, до глупости польщенная тем, что едет в таком экипаже и в такой обстановке… и потом – она.

Я ни за что не поверил-бы этому желтая, с красными глазами, вялая, с раздражительной, истерической складкой около рта; ужасно похожая на пожилую даму, сидевшую с нею рядом, пожалуй даже старше её с виду; больная, скучающая, раздражительная и нервная, истощенная, – я замер на месте от ужаса и от прилива внезапного, отчаянного горя.

Прошло. Все прошло. Кануло в вечность. Так это-то грустное, непривлекательное, болезненное существо превратил я воображением в какую-то русалку, львицу? Вот, кого ради терпел я все эти невыносимые муки и не спал ночей, преследуемый бессонницей и галлюцинациями!

Я молча пожал руку Марка Оливия и ушел, с похолодевшей душой, лишенный последней своей мечты, обобранный, ограбленный. Ничего больние не оставалось мне. Гораздо хуже утратить хотя-бы и мучительную мечту, чем покойную действительность.

Я согласился-бы отдать свою жизнь за то, чтобы видеть ее вакханкой, полуобнаженной, с вызывающим видом стоящей на своей высокой триумфальной колеснице, с розами в волосах и насмешливо сладострастной улыбкой, провожаемой целою сворою прочно привязанных поклонников, бегущих за нею с высунутыми языками…

* * *

Это было всего хуже.

У меня не осталось даже моего горя.

Один только вечный, грызущий вопрос совести: не я-ли виноват в этом?

Но к этому грызущему укору совести примешивается капелька польщенного тщеславия…

А к тщеславию один атом презрения к самому себе.

XIV

Ноябрь.

Что за безнадежная погода! Дождь и рев бури; стук черепиц на кровле и хлопанье дверей; вой ветра в трубах и стук дождя в оконные стекла. Погода, способная довести человека до отчаяния, заставить его убиться, утопиться, в какой-нибудь безиросветно темный вечер броситься в реку Анкер, – никто не услыхал-бы предсмертного крику.

Через мир омраченный печальный кортеж
Вереницею длинной ползет.
Мефистофель за певчих идет впереди
И отходную громко поет.
Если в мире уж нет ничего, в чем-бы мог
Ты тревожной душой отдохнуть,
Так утешься, мой друг, час покоя настал,
Смерть не может тебя обмануть.

XV

2-го января 1887 года.

В течение некоторого времени я довольствовался приличными развлечениями: вечерние чаи в семейных домах и рождественские балы. Надо уметь мириться и с этим.

К тому-же есть на выручку фрекен Бернер. Когда скука станет очень уж донимать меня, я всегда могу подсесть к ней и завести разговор. Слава Богу, она не глупа!

Но сегодня даже она ничего не могла поделать со мною. Я был невозможен. Скука одолевала меня; отсутствие интереса превращалось в тоску, муку, физическое страдание.

Я «остыл».

Уф, это всего хуже. Это сама смерть и бездна. Это аминь, и конец. Я больше уж не молод. Я – пожилой господин.

Уж не меня ищут они, эти неоперившиеся еще любительницы танцев и поцелуев. Они прежде всего оглядываются, не найдется-ли какого-нибудь краснощекого неоперившагося еще петушка, с которым они могли-бы соединиться, и только когда такового не находится, или он оказывается настолько вероломен, что пускается ухаживать за этою скучною Мари – они, скрепя сердце, обращаются ко мне. А если они со мною и любезны, то в каждом их слове, в каждом их взгляде сказывается, что они делают это исключительно лишь ради вышеупомянутого петушка: для того только, чтобы заставить его ревновать. Мое время прошло.

Знаю я их. И мне самому когда-то было двадцать лет; интересная бледность, хорошенькие, иссиня-черные, шелковистые усики; физиономия, напрашивающаяся на поцелуи. Были и свои маленькия победы. Но… разумеется, глуп. Не понимал значения того, когда они сами наполняли мой бокал для тостов; щепетильные сомнения, принципы, совесть, – малодушие. Именно малодушие. Вся «мораль» создается малодушными, трусливыми людьми, не имеющими духу приподнять покрывало… а затем господами моего возраста.

О мы, ослы и порождения ослов. В жизни бывает одно только время, когда человек мог-бы быть счастлив; человек богат иллюзиями, кровь его горяча, мозг и нервы здоровы, – все условия для того, чтобы наслаждаться жизнью вполне; вполне отдаться минуте опьянения, познать блаженство, гораздо более ценное, чем вся почтенность Мафусаила. Но тут являются моралисты. Берегись! Не забудь о своем здоровье! Думай о старости! Живи стариком для того, чтобы умереть молодым! И молодой неопытный игрок, уже по природе своей достаточно робкий, теряет последнее мужество. Он запирается в своей норе и предается фантазиям. И вздыхает. И прислушивается к голосу своей совести.

Теперь-же уж поздно. Теперь мне остается только оплакивать упущенное время. Подобные вещи всегда сознаются лишь потом.

Я до такой степени успел «постареть», что глупость молодежи начинает уже сердить меня. Я раздражаюсь, чувствую себя оскорбленным в своем чувстве стыдливости, нравственно обнаженным. Это желчность старого холостяка, ворчливость старика! Мне противно видеть все эти мелкие ухищрения, всю ложь, все мошеннические уловки, все унижения, на которые способна эта влюбленная молодежь для того только, чтобы доставить себе возможность проскользнуть за дверь или забиться в какой-нибудь угол и прижаться там друг к другу… Они были-бы способны головой выдать лучшего своего друга, своего отца, свою мать, продать их честь и жизнь, чтобы иметь возможность прильнуть друг к другу влажными губами или шепнуть на ухо несколько до приторности нежных слов. Знаю я все эти уловки, а когда случится мне заглянуть им в глаза в то время, как они замышляют втайне какую-нибудь неприличную хитрость, глаза их напоминают мне глаза вора… желтые, напряженные – точь-в-точь глаза клептомана, когда перед ним блеснуло серебро.

Черт, состаревшись, уходит в монастырь.

Очень понятно, что еще остается в жизни такому игроку, не сумевшему разыграть своей игры?

XVI

Этот благородный Брун так и ходит вокруг меня, желая выпытать, как далеко зашел он в своей откровенности со мною в тот злосчастный «холостой вечер». Меня забавляет дразнить его.

– Ты сказал, что жена твоя – Ксантиппа, – говорю я.

Он краснеет.

– Этого я не мог сказать, – говорит он торжественно. – С твоей стороны очень дурно говорить такие вещи. Она безусловно самый лучший человек на свете, – и т. д.

– Ты сказал, что она не умеет даже пришить пуговицу к жилетке?

– Ну, это все такие мелочи; уж не воображаешь-ли ты, что на свете могут существовать супружества, в которых-бы муж и жена никогда не ссорились между собою?

– О, нет. Сказать по правде, Брун, ты не сказал мне ничего, чего не рассказал-бы каждый счастливый муж после третьего стакана пива.

– Господи Иисусе! Надо тебе сказать… человек все-таки остается человеком, хотя-бы он был женат; он бывает не в духе, обнаруживает кое-какие шероховатости; когда двум людям предстоит жить вместе, им необходим известный запас терпимости; но пожалуйста не воображай, что я хотел-бы поменяться с тобою судьбой, – и т. д.

– О, нет. Уж скорее-же мне может придти в голову поменяться с тобой, – тоже в свою очередь обзавестись семьей. Ты, батюшка, не так еще напугал меня!

Бедный малый весь превратился в один вздох облегчения и продолжал с безграничной доверчивостью:

– Да, тебе следовало-бы сделать это. Эта холостая жизнь надоедает до отвращения. Ты же понимаешь, что и в семейной жизни выпадают иногда тяжелые минуты; вдруг люди начинают коситься друг на друга, ссорятся из-за каждого пустяка, пожалуй даже способны вообразить, что они порядком понадоели друг другу; на это ты должен быть готов; я скажу тебе, что тут главное зло в этих бессмысленных, глупейших иллюзиях: семейная жизнь должна быть безусловно раем и все такое. Правда, семейная жизнь по временам, пожалуй, может казаться и отвратительна, и невыносима; иногда может быть и действительно приходится очень уж круто. Но потом ведь видишь, как неизменно бодро переносит жена все это, терпит неприятности, не показывая и виду, что замечает их; как всегда спокойно и ровно справляется со всеми этими надоедливыми будничными мелочами; вдруг натыкаешься на то или другое трогательное доказательство того, что она в сущности очень желала бы опять примириться со своим ворчуном… Да, и вот, неожиданно, в один прекрасный день примирение совершилось, и опять сидишь, обнявшись и с недоумением чувствуешь, что вот опять как будто все по-старому, точь-в-точь, как в первый день обручения! – Да!

Он казался трогательно счастлив. В глазах его не погас еще блеск после последней сцены примирения.

– И потом, – продолжал он, – чувствуешь себя так спокойно, уверенно, так у пристани. Теперь ведь уж хорошо знаешь ее, знаешь, какая у неё безусловно хорошая, честная натура, как безгранично можно положиться на нее; знаешь также, что и она хорошо знает своего мужа, знает все его слабости и недостатки, но тем не менее любит его… Да, все это такие вещи, которых холостяку никогда не придется испытать.

Это, конечно, так. Тут все дело в уверенности, в возможности безусловно и вполне положиться на человека, Великое, полное безмятежного покоя доверие.

* * *

Пастор Лёхен интересует меня. Все дело, действительно, лишь в том, чтобы поверить, и в вере этой найти покой.

Кто же способен, «опять стать младенцем?» «Христианин никогда не скучает», читал я где-то; великий Боже, – жить, не скучая! – Я этого не могу даже понять.

Но я живу и только то и делаю, что мучаюсь чувством утраты, потеряв свои мечты и иллюзии, и мерзну в уверенности «знания», что «знать ничего нельзя». Эта aeterna nox sine luce может быть выносима еще с известною бодростью в молодости, пока человек еще полон надежд, но когда он стар и одинок, им овладевает страх и его начинают осаждать привидения. Самое худшее то, что ко всему становишься до такой степени равнодушен; когда же дойдешь до того, что даже женщины перестанут интересовать тебя, то от жизни уж почти ничего не остается. И ничто не в силах помочь этому. Все становится безразлично, перестаешь даже сознавать разницу между добром и злом. Для меня в настоящее время существует только один хоть сколько-нибудь интересующий меня вопрос, а именно: каким образом может человек всего лучше умереть?

«Истина»? Существует ли на земле что-нибудь более безразличное, чем «истина», раз мы знаем, что знать ничего нельзя? А когда человек не может достичь наилучшего, он мирится и с просто хорошим. Раз не могу я достичь истины, я буду благодарен и за… мир.

* * *

Удивительно, как эта любовь словно сразу была вычеркнута из моей души. Я стал так хладнокровен, так холоден. Только сверлит еще немножко там, в самой глубине души, где пустила свои корни мечта.

Впрочем, была ли еще тут какая-нибудь любовь? Все это вероятно было не более, как «Пан» – великая сила чувственности.

Бедная девушка! Теперь она убивается над женским вопросом и всякого вида благотворительностью. И для неё все это вероятно то же, что для меня чарча, – путь к самозабвению. «И так живем мы, так живем мы, – живем изо-дня в день»…

* * *

Я частенько-таки захожу к пастору Лёхену и уж все начинают поговаривать о женитьбе моей на фрекен Бернер. Это ей известно, – настолько то знает она и свет, и улицу. И раз она тем не менее выказывает ко мне все то же неизменное благорасположение, то, значит, она вероятно ничего не имела бы против этого. Она была бы в состоянии сказать «да», если бы я предложил ей свою руку и «брак по рассудку».

А почему бы и нет?

Я ничего не имею против неё и вполне доверяю ей. Хоть на этот раз соберись-ка с силами, Габриэль, и поспеши укрыться в гавани. Она будет представительной хозяйкой дома, разумным другом и снисходительной женой; это именно то, что тебе нужно. Спокойствие, уверенность; благоустроенный дом, порядочное общество; о, теперь может быть именно пора.

Замечательное у неё уменье обращаться со мной. А ведь, собственно говоря, только к тому и стремимся мы, когда женимся, чтобы заполучить кого-нибудь, кто умел бы обращаться с нами. Умел бы настраивать нашу нервную арфу. Тут действует, сообщается гармоничное настроение всего её существа. Так ясный аккорд вызывает себе созвучный ответ во всех окружающих предметах, обладающих хоть малейшею звукоспособностью.

Привлекает меня в ней также и её религиозность. Тут чувствуется что-то такое старинное, – чистосердечное и надежное:

Когда отхожу я ко сну, близ меня
Мой ангел-хранитель сидит…

Это нечто иное, чем привидения и духи. Подобная, исстари передаваемая по наследству семейная вера то же, что якорь для носящагося по волнам корабля. Господь ведает, может быть, когда-нибудь, когда настигнет меня предсмертный ужас, она в состоянии будет молитвою вернуть мне покой.

* * *

Это умиротворяющая, успокоительная мысль о своем собственном домашнем очаге! Как освещенное окно среди полуночного мрака зимней ночи, заманивает она, влечет к себе и очаровывает одинокого, почти выбившагося из сил путника.

Я с искренней готовностью навсегда прощаюсь со всякими мечтаньями и погоней за молодостью. Я хочу наслаждаться покоем и дремать у домашнего очага.

Вкус, уютность, комфорт; старинные стенные часы и старинная Библия… а в уголку гостиной маленькое фортепиано, в котором дремлют тысячи этих нежных мелодий и все эти аккорды, способны навеять на душу покой.

Я непременно женюсь.

XVII

Счастлив человек, если у него есть хоть один друг, который в конце концов не явится-таки к нему с вексельным бланком и не попросит подписать его.

«Плохо иметь врагов, по иметь друзей еще того хуже!» «Каким способом намеревается он воспользоваться мною?» – вот единственно, что приходит мне в голову, когда кто-нибудь является ко мне и начинает уверять в своей дружбе.

Эта ужасная борьба за существование приводить к тому, что мы даже не можем иметь друзей. Мы принуждены пользоваться друг другом, извлекать выгоду, злоупотреблять, обманывать друг друга, и едва успеваем мы достичь тридцати лет, как уже не верим ни одному человеку.

Если-бы я теперь собрался жениться, то и мне самому пришлось-бы пойти с вексельным бланком к моим старым друзьям. Финансы мои находятся в великолепном беспорядке. Говорят, у неё есть кое-какие деньги; но никто не захочет, словно какой-нибудь прощалыга, занимать денег у своей невесты.

Кроме того, кто еще знает? В этой благословенной стране обыкновенно каждый богатый человек, при ближайшем расследовании, может оказаться не более, как обладателем надетого на него платья.

И я рисковал-бы получить такой ответ: «Ах, полно пожалуйста, от этого состояния теперь уж немного осталось». Может быть, есть у неё, – как и у меня, – какая-нибудь старая тетка, после смерти которой она может надеяться получить тысяч шесть крон… предполагая, однако же, что престарый Черт Иванович, у которого проживает эта вышеупомянутая тетка, не заставит её своими просьбами и молитвами, перед смертью изменить завещание в его, Черта Ивановича, пользу.

* * *

«Да-да! да-да! Ну, что-ж, попробуйте!» бурчит доктор Кволе; «вы томитесь в положении холостяка и, в таком случае, вам стоит попытаться… Во всяком случае, у вас все-таки останется веревка в виде последнего исхода».

* * *

В отрицании все правы, – даже теологи. Но, как говорит пастор Лёхен, что касается до «обезпеченности достоверности знания», то в этом отношении по всей линии дело обстоит крайне плохо. Сама философия, которая должна была-бы поставить своей задачей именно доставление этой обеспеченности, построена на бездоказательном положении, а именно, – что мы вообще можем что-либо знать.

Что есть красный цвет?.. That is the question. И не будет ответа, пока мозг не будет в состоянии прозреть самого себя… не станет глазом, которому доступна его-же собственная глубина. Среди царящего в настоящее время мрака… ведь мы же не можем ссылаться на наше собственное самосознание… остается, может быть, одно только средство спасения, сознавать себя на пути к истине, предчувствовать ее, слушаться своего инстинкта, как насекомое слушается своих щупальцев!

* * *

Эти противные поэты, особенно эти французы… изжившиеся, жалкие люди, пзливающие в нас свою ипохондрию, больную желчь и сухотку спинного мозга, и всю эту исконную заразу, украшая ее великими именами и называя ее мировым опытом, верностью правде, пессимизмом… я просто-напросто ненавижу их.

Я женюсь и стану читать Мари.

* * *

Со временем жизнь станет «вполне комфортабельна», обещает Ионатан, если только мы вооружимся терпением, выдержкой и самоотречением и постоянно будем работать над разрешением лишь «разрешимых вопросов». Я понимаю, что вся эта выдержка может наконец надоесть. В нас заключены силы и потребности, требующие чего-то большего.

«Счастья! Счастья!» требует нечто в нашей душе. «Столько счастья, сколько возможно», отвечает этот англичанин. «Да, но это нам не нужно», отвечает наше нечто; «мы требуем счастья!» «Хорошо, хорошо, столько счастья, сколько возможно», повторяет англичанин. И если потом человек приходит в ярость и говорит: «в таком случае лучше уж несчастье sans phrases!..» Я понимаю это.

Терпение и мелкая буржуазная добродетель. Мне надоело это постоянное самоотречение.

* * *

Фанни совсем не любила меня. Все это было не что иное, как истерическая потребность в муже у двадцатипятилетней женщины.

Отсюда и моя холодность. Вблизи неё я оставался столь-же равнодушен, как перед куском мрамора. Если-бы она любила меня, она увлекла-бы и меня вслед за собою; мужчина сохраняет свое спокойствие лишь в присутствии холодной женщины.

За спокойным самообладанием фрекен Вернер скрывается гораздо более истинной теплоты, чем за всею вялою любовью Фанни.

* * *

(Под влиянием шампанского). Я без ума от старинных серебряных украшений. Я отдал-бы десять лет своей жизни за коллекцию брошек и филиграновых вещиц. Редактор Клем давал свой обычный вечер с танцами в день рожденья своей жены… «жена моя, видите-ли, женщина совершенно исключительная…» – и тогда на фрекен Бернер была такая поистине изящная старинная серебряная брошка, проникшая сюда через Любек поколения четыре тому назад, как сказала она, просто-напросто великолепная! По этому поводу я даже влюбился в нее; я непременно женюсь на ней, хотя-бы только ради того, чтобы стать обладателем этой броши.

Старинное серебро… старинный фарфор… и старинные картины… и старинные церкви… и старые скрипки… и старое вино… и молодые девушки; ну, пожалуй, также и молодые женщины…

* * *

Сегодня вечером я был на волосок от предложения. Это так естественно вытекалр из самого течения разговора; вопрос уже сам собою вертелся у меня на языке: «а мы с вами, фрекен?»

Но в эту самую минуту она так повернула голову, что я вдруг увидел… или показалось мне, что увидел начинающуюся уже стародевическую складку у одного из углов её рта.

Вопрос замер у меня на губах.

Впрочем, вообще не было-ли в ней чего-то необычного сегодня вечером? Раза два у меня являлось даже какое-то смутное ощущение, будто она мною неглижирует.

Мне необходимо на что-нибудь решиться: либо теперь, либо никогда! Нечего останавливаться перед какими-то мелочами. Меня манит к себе домашний очаг; уютный, тихий, интеллигентный домашний очаг, где царит мир и гармония во всем, как в душевном настроении, так и в колорите обстановки. Ведь я же ищу не любовницы, а только изящной хозяйки дома и просвещенного товарища. И я не знаю никого, кто лучше соответствовал-бы этой роли, чем Элиза Бернер.

XVIII

10 апреля 1886.

Да, да фрекен Бернер как-то изменилась по отношению ко мне за это последнее время, а сегодня вечером, придя туда после двухдневного отсутствия, я узнаю, что она уехала в Берген. «Дружеский поклон» от неё поручено было передать мне и «всем остальным, добрым её друзьям» в Христиании.

Фрю Лёхен (которая приходится ей родной, а вовсе не двоюродной сестрой) казалась счастлива и почти растрогана. «Представьте себе, – ведь это-же право целый роман! Человек, которого любила она в молодости, живший в течение всех этих лет там на юге, в Бордо, в последнее время овдовел; но он не забыл Элизы, и наконец, приехал домой, в Берген, чтобы разузнать, в каком положении было здесь дело, и в один прекрасный день Элиза получает телеграмму: „Жду тебя в Бергене… приезжай… если только ты когда-нибудь думала обо мне“. И тут, видите-ли, Элиза не стала долго думать. Она, конечно, никогда не переставала думать о нем, бедняжка».

Я сидел и чувствовал себя в довольно глупом положении, наконец, не выдержал и захохотал. Пораженная удивлением, фрю Лёхен с негодованием посмотрела на меня, и визит мой оказался довольно коротким.

* * *

Уж эти женщины, женщины!

Как-бы то ни было, и она тоже вышла замуж по любви. Весь этот «брак по рассудку» был не более, как вынужденная теория, изобретенная, подобно всем таким вынужденным и примиряющим с жизнью теориям, как пособие и утеха в черные дни, когда то, на чем строила она все свои надежды, изменило и разбилось. И любовь царит и побеждает неизменно, вопреки всем рассуждениям холостяков и несмотря ни на какие стародевические теории, несмотря на всю мудрость философов и вопреки всей горечи жизненного опыта, и человек из века в век непременно является подъяремным её рабом и играет роль дурака, осла и барана.

Но те, что не желают надевать на себя её ярма, оказываются еще большими дураками, и еще большими ослами. Теперь мне остается лишь последовать примеру моего покойного отца: подыскать себе какую-нибудь простую девушку, с которой я мог бы доплясать свой предсмертный танец, потому что с женщиной человек погибает, а без женщины он не может жить.

Так уж предопределено было самою премудрою природою; одно должно быть плохо, а другое еще того хуже, для того, чтобы все были несчастливы и все вздыхали от горя, пока не наступит минута освобождения, пока не спалит огонь этого земного шара.

* * *

Теперь я привык уже к мысли о домашнем очаге; мне даже начинало уж казаться, будто я достиг гавани, и что это длинное, тягостное и безотрадное холостое плавание близилось к своему концу.

Под какой зловещею звездою родился я? Или уж не присутствовала-ли у моей колыбели какая-нибудь злобная фея, напророчившая, что я несомненно буду близок к тому, что обещали мне добрые феи, но что желаемое всегда будет ускользать от меня в ту самую минуту, как я протяну к нему руку.

Почему это суждено мне быть таким получеловеком, откуда это постоянное бессилие в решимости, недостаток способности уловить настоящую минуту, этот духовный паралич; почему это суждено мне постоянно уходить не солоно хлебавши с пиру жизни, потому что я никогда не могу решиться занять место прежде, чем это место не будет занято другим?

* * *

Я отказываюсь от этого. Я больше уж не в силах. Самим Господом Богом суждено мне погибать в одиночестве, выпивать свою определенную порцию и беседовать с самим собой, когда-нибудь ночью свалиться пьяным в море, или же умереть в своей собственной постели от удара, не имея при себе никого, кто бы сходил за доктором. Смерть мою откроют не ранее, как дня через два; тогда выломают дверь и найдут меня с искаженным от ужаса лицом и выпученными глазами.

Итак, я терпеливо усаживаюсь на своем месте в департаменте и следую по пути всех прирожденных канцеляристов. Желтею, как какой-нибудь старый судебный протокол; вечер за вечером высиживаю в своем углу в кафе Грандо, и делаю вид, будто я в чем-то участвую, будто и я живу. А почему бы и нет? Не мало на свете людей, влачащих свою жизнь подобным же образом. Если я не гожусь ни на что иное, то я должен годиться, по крайней мере, хоть на это. Это тоже в своем роде утешительная мысль; когда я расстанусь с жизнью, мне не придется уже попадать в такие положения, в которых я совершенно не в силах разобраться.

Ну, сиди же себе спокойно, ты, истый буржуа, ты этого вполне заслужил.

XIX

Июнь, 1886 г.

Прошло уже то время, когда я пил, чтобы повеселеть. Теперь я стремлюсь лишь к тому, чтобы мне было не скучно. Жизнь есть постоянное сокращение требований.

Но это не годится. Это проклятое лето с его теплом и со всем его докучным светом не годится для подобного занятия.

В сущности каждое время года грешит по своему. В темные месяца царит алкоголь, в светлое время – женщины. Для одной только добродетели не отведено в нашем альманахе ни одного отдельного месяца.

* * *

Я не нахожу никого, кто бы мог заменить мне Матильду. Черт возьми! Откуда стану я почерпать теперь свою долю веселья висельников?

Взвесив все основательно, я должен сказать, что за это последнее время я вообще был как-то очень торжественен.

Воспрянь же, душа, ударь по струнам!

XX

Сентябрь, 1886 г.

Общество, в которое ввела меня фрекен Бернер, по-прежнему любезно со мной, и это хорошо. Некоторое участие в общественной жизни как-то бодрит и в то же время притупляет. Люди, которых встречаю я там, конечно, нисколько не интересуют меня. Но вместе с тем я ничего против них не имею. Это самая золотая середина: солидные правила и патентованные желудки. Иногда попадаются и прекрасные самки. Прекрасные, простодушные, скучные люди.

Но долго-ли я выдержу это? Это очень утомительно. Ходить туда и делать вид, что тоже участвуешь в чем-то, чем-то интересуешься… собственно говоря, я до сих пор еще и не представлял себе, что такое – равнодушие. Это не простая индпферентность. Возведенное до своей высшей степени, равнодушие превращается в положительное страдание.

Я не вижу уже никакого различия между разными обществами и собраниями (считая тут же и балы); все это один и тот же туман с облаками. Когда человек уже не в силах заставить себя влюбиться, ему остается одна только великая задача: подавлять зевоту. Это же всего легче достигается при помощи алкоголя: шампанское же дает даже некоторое оживление. Сыплешь остротами, заводишь разговор о литературе. Иногда едва успеешь вполне развести пары, как всей истории наступает конец. Провожаешь домой какую-нибудь неизбежную пожилую даму, затем вознаграждаешь себя за потерянный вечер какою-нибудь еще большею глупостью и со вторыми петухами бредешь к себе в свою нору, с чувством усталости и отвращения в душе.

А дома все так холодно и безжизненно, все так пусто и темнословно в волчьем логове или в притоне совы. Уж в десять раз лучше бы семейная отповедь, – она во всяком случае закончилась бы поцелуем. К тому же даже самая гневная семейная отповедь означает только, что есть кто-то, кто ждал тебя, есть кто-то, кто интересуется тобой и твоими поступками, есть человеческое сердце, принимающее участие в твоей жизни… О, что это за вечный ужас, – всюду чувствовать себя чужим.

Вот уже пять часов. Покойной ночи, мир! На улице всюду начинают уже слышаться шаги. Счастливые люди! Проспав беспробудным сном часов с десяти, они идут теперь, чтобы приняться за какое-либо дело, – за что-нибудь полезное, осмысленное. О, что за жалкия… противные существа мы, общественные захребетники…

Черт возьми! Ступай же и ложись спать!

* * *

– Как кажется, из этого вашего намерения жениться опять-таки, ничего не вышло? – бурчал сегодня вечером Кволе на пути домой, от Ионатана.

– Нет, – отвечал я. Я раздумал, т. е. раздумывал слишком долго.

– Да, да, – продолжал Кволе, – но я одинаково готов, как поздравить вас, так и соболезновать вам.

– Ну, это как вам угодно.

– Вы жили немножко через край, – заговорил он опять, минуту спустя, – а она… можно сказать, совсем не жила. А это всегда опасно, и мужу в таких случаях обыкновенно приходится плохо. Какая-нибудь довольно ловкая любовница… я хочу сказать, довольно осторожная по отношению к себе, это всего благоразумнее для человека вашего сорта.

– Да, если бы только я мог найти такую, которая хоть сколько-нибудь заинтересовала меня.

– Ого, – промычал он.

– Нет, нет, вы не, так поняли меня… Я хочу только сказать, что я не успел еще окончательно отрешиться от сентиментальности холостяка…

* * *

– Надо уметь так устроить свою жизнь, чтобы она представляла собой правильное соотношение между наслаждением и страданием, – сказал я как-то Фанни.

Она отвечала: «Да, но нам, женщинам, это во всяком случае недоступно. Мы принуждены брать жизнь так, как ее устраивают для нас все другие».

Она сказала правду, – и не только по отношению к женщинам. Она была безусловно нрава. Постоянно бывает так, что младенец – прав, а мудрый муж только путает. Да ведь и фраза же: «устроить свою жизнь!»

Нет, жизнь устраивают для нас всевозможные другие люди. Надо всеми нами сбываются слова, сказанные Господом Симеону: «Они возложат на тебя узы и поведут туда, куда ты не хочешь идти». Я до сих пор еще помню, какой ужас вселили в меня эти слова, когда я был еще ребенком и читал Священную Историю. Мне сдавило грудь, как в припадке удушья; я не мог перевести духу. «Поведут тебя туда, куда ты не захочешь идти».

Не только жизнь устраивается для нас другими, но и сами мы даны себе в готовом уже виде. Я знаю только одно, – что существо, создавшее меня, наперед предопределило меня во всех возможных отношениях. Оно установило определенное соотношение между моими способностями и моею волею, между стремлением и силой; оно заложило в крови моей в большей или меньшей степени те или другие склонности и поставило господином над этими склонностями мое я, наделив его вполне определенной и ограниченной способностью сосредоточиваться в известной решимости.

Затем, механизм был пущен в ход, и чем дальше работает он, тем более соответствует он первоначальной своей идее. Тот, кто с самого начала был слаб, опускается и становится еще слабее; и тем могучее становится тот, кто от начала уже был силен. А все вместе идет все более и более вкривь и вкось, пока, наконец, не лопнет какая-нибудь пружина, или не подломится ось.

Несмотря на всю мою добрую волю, я однако же ничего не в силах изменить в основном отношении элементов, из которых слагается индивидуум, носящий имя Габриэля Грама, самая «воля» моя зависит от этого основного соотношения. Быть Габриэлем Грамом – значит не желать быть ничем иным, кроме как Габриэлем Грамом. Я сознаю свои недостатки, но этими-то самыми недостатками и определяется моя воля, – а потому она не может пожелать устранить их. Сильное внушение могло-бы принудить ее сделать попытку, но это привело-бы лишь к тем же самым недостаткам, но облеченным в: новые формы.

Обращенный повеса по-прежнему остается повесой, но только теперь он повесничает, прикрываясь именем Божиим. Раз я от самого начала так болезненно настроен, такая дисгармония царствует в основании всей моей системы, что решительно все является для меня источником страдания; раз во мне таким образом с самого начала недостает поросячьего и филистерского безмятежного спокойствия, то я и не могу превратиться ни в филистера, ни в поросенка, как-бы ни «желал» я этого; в конце концов я в сущности не в состоянии даже и пожелать этого. Я могу удивляться, могу завидовать Георгу Ионатану, но желать самому стать им я не могу.

И так, жизнь для меня страдание, – и это несмотря на всевозможные попытки с моей стороны хоть как-нибудь приспособиться к ней.

«Страдание есть в то-же время и наслаждение», – говорит Ионатан: – «в жизни оно то-же, что соль в кушанье!» Но это может быть верно для здоровых, страдания которых не бывают ни особенно глубоки, ни особенно продолжительны, – у которых они скоропреходящи, являются лишь более или менее грозными ненастными ливнями, после которых солнечный свет кажется еще прекраснее. Но это не верно для тех, для кого страдание является нормальным состоянием. Не верно для того, кто так создан, что способен наслаждаться радостью лишь отрицательно, т. е. чувствовать её утрату, когда она исчезает, но не ощущать счастья, когда она тут, налицо; следовательно, не верно для того, чья жизнь колеблется между скукой и лишением. Для него страдание не соль в кушанье, но полынное питье; оно не только горько само по себе, но превращает также в горечь и самую радость.

– Разумное соотношение между радостью и страданием, когда страдание равно страданию, и радость также равняется страданию!

Неужели не удивительно, что взрослый человек способен говорить подобные вещи?

XXI

День нового года, 1887.

Это вечное безразличие. Это бессменные, лишенные всяких событий, беспросветные, серые будни, благодаря которым я только и делаю, что мучаюсь, думаю о глупостях, совершенных мною вчера и третьего дня, потому что не происходит ничего такого, что повлекло бы за собой хоть какую-нибудь перемену, поставило бы точку, явилось бы. Финалом прежнего и началом новой главы, дало бы отпущение и забвение тому, что было вчера и третьего дня, заставив мир думать о чем-нибудь новом! Я понимаю, что можно пойти и совершить убийство для того только, чтобы добиться забвения какой-нибудь пустой, легкомысленной выходки, в которой провинился накануне, и не раз случалось мне пожелать гибели всему миру для того только, чтобы вместе с ним погибла и память о какой-нибудь моей глупости.

Что толку в том, что еще минует лишний год? Он минует, но намять о покойнике тем не менее остается.

Грехи могут получить прощение. Но глупости! У какого Бога просить их прощенья? Их приходится прощать самому себе, а от самого себя нечего ждать прощения. Остается одно только забвение; но именно глупости-то и труднее всего забыть. Для них нечего надеяться на забвение.

Забытые глупости подобны телам утопленников: в один прекрасный день они опять всплывают на поверхность. Нередко случается мне вдруг остановиться на пути, испустить громкий стон и прикусить язык, – это значит, что я в море своей памяти вдруг наткнулся на подобное всплывшее тело, передо мной вдруг встает какая-нибудь старая, забытая глупость, и со смехом смотрит на меня, оскаливая зубы.

Есть люди, которых я желал-бы лишить жизни, – что же сделали они мне? Они когда-нибудь были свидетелями моего глупого или дурного поведения. Всякий раз, когда я слышу, что один из подобных тягостных свидетелей переселился на небо, я чувствую, что камень свалился у меня с сердца. Если-бы знали, какую услугу оказывают они друг другу, умирая!

Ради какого черта нужно мне было выпить этот лишний стакан! В той обстановке, при тех обстоятельствах! Пуститься в публичное объяснение перед целым обществом… самым пошлым образом выбранить такого человека, как пастор Лёхен… толки народных агитаторов, общество рабочих… «Не носите в кушаках ваших ни серебра, ни золота, ни меди»!.. Это глупости, глупости!.. постараться забыть, никогда больше не видаться с ним…

* * *

Георг Ионатан прав. Прежде всего человек систематически расстраивает себе нервы; когда же он доведет себя до болезни, он становится пессимистом и говорит:

– Мир есть пустыня! А раз мир есть пустыня, то непременно где-нибудь должен быть и рай, потому что иначе жизнь была-бы бессмысленна!

Но так как логика эта несколько сомнительна, то для того, чтобы поверить, необходимо получить откуда-нибудь помощь. Единственною помощью тут, разумеются, может служить лишь вера других.

– Но то, во что верит весь мир, должно быть истинно, – говорят больные люди.

И таким образом, в силу своей болезненности, побеждают они весь мир, и если кто-нибудь, взглянув на их хитросплетение здоровыми глазами, скажет: ведь это же только ваши хитросплетения; на короле нет никакого платья! – они потрясают головой и говорят: – вон его! Он чересчур поверхностен.

* * *

Ах, уж мы, больные! Благодаря нашей беспомощности мы калечим все человечество. Нашу ипохондрию выдаем мы за мудрость, наши галлюцинации за откровение.

Нам, больным, остается только одно дело, – а именно умирать. Мир принадлежит людям здоровым, гордым, бодро смотрящим на жизнь.

Я усаживаюсь за свой кубок с ядом и несколько ускоряю процесс. За здоровье жизни! Больные – pereant!

* * *

Есть одна вещь, которую вы постоянно забываете, Ионатан: если люди станут так счастливы, то они кончат тем, что начнут умирать от скуки! Для того, чтобы жизнь была выносима, необходима хотя бы некоторая доля страдания. Голодный человек не легко решается на самоубийство; он постоянно надеется, что ему все-таки хоть когда-нибудь да представится случай наесться досыта; но богатый человек, изо дня в день живший среди роскоши и веселья, разумеется, попадает в ад прямо с первого же скачка; тут действует с одной стороны скука, а с другой – дурная совесть…

– Он совсем и не полетел-бы в ад, если бы он работал так часа по три, по четыре ежедневно, – заметил Ионатан. – В том-то и дело, милостивые государи! Надо работать, работать серьезно, не по-любительски, а работать, как работает кузнец, или как работает крестьянин, производить, создавать, формировать; в течение нескольких часов ежедневно являться художником, создателем и вместе рабочим рабом; только таким способом сохраним мы способность наслаждаться жизнью; и только таким способом можем мы содержать в порядке нашу совесть.

Доктор Кволе кивнул головой: – Да, если-бы не эта идея работы, – проговорил он, – то я не дал бы и гроша за ваше общество будущего.

Да… работа…

В высшей степени благоразумно во многих отношениях, конечно; но… потом мне пришло в голову… У кого же будут тогда белые руки?

У кого же будут тогда красивые руки, если все люди ежедневно будут проводить свое время в кузнице?

Эта идея работы представляется мне чем-то сумбурным. Мне она совсем не нравится.

* * *

Комедия. Играть комедию, – вот единственное небольшое удовольствие, доступное развитому человеку.

Утром я встаю с постели, выпиваю чашку кофе – холодного, – умываюсь, окачиваюсь холодной водой. Свежее белье с головы до пят. Самый элегантный мой костюм. Ослепительной чистоты воротник, белоснежные манжеты. Цилиндр; перчатки; pince-nez, палку. Потом – к куаферу; бреюсь и завиваюсь; в худших случаях захожу в заведение ванн и подвергаю себя основательному полосканию с холодным душем по окончании всего. Затем завтрак с рюмкой водки у Гранда. Потом закуриваю папироску и расхаживаю по Карл-Иоганновой улице и раскланиваюсь с добродетельными дамами.

Кто-бы подумал, видя этого чопорного расфранченного барина, что этот самый чопорный, расфранченный барин сегодня до глубокой ночи сидел в каком-то двусмысленном ресторанчике и пил портвейн с какой-нибудь Маргаритой?

Добродетельные дамы кланяются с большим почтением.

* * *

«Гул металла и колокольный звон». Я лежу и читаю какого-то немецкого оптимиста, который доказывает, что жизнь хороша, существование нравственно, а общество представляет собой сплошной розовый сад… а отвращение к жизни гнетет меня, поражая бессилием нервы, и подводит живот, – точно ощущение какого-то глухого, тупого страха.

* * *

Жаль, что доктор Кволе так занят; а то я постарался-бы почаще видаться с ним. Но у него «самая верная практика, какая только существует на земле»: он специалист по половым болезням.

Удивительный человек.

Я не могу заставить его говорить ни о чем другом, кроме общих вопросов… он толкует даже о политике. Вообще говоря, он умный человек. Он хорошо ладит с Георгом Ионатаном. Главный его интерес, – «это любовь», и он настоящий представитель нашей богемы, хотя и не так наивен, как все остальные.

Но при всех своих общих интересах, он до последней степени не похож на Ионатана. В сущности в нем гораздо более родственного со мною.

Мне впервые пришло в голову, что в нем есть что-то такое скрытое, когда я открыл, что и у него бывают свои «периоды». Они возвращаются через более или менее продолжительные промежутки времени и тянутся недолго, – приблизительно дня три, четыре; тогда его никто не видит; он «болен», и сидит дома, – т. е. пьет. А когда человек, подобный ему, не в силах бороться с этим, – поневоле останавливаешься в испуге, как перед каким-то роковым явлением. Это означает, что там где-то в самой глубине, за всеми этими гардинами, сидит одинокая человеческая душа, полупомешанная от страха и ужаса и доведенная до головокружения непрестанным созерцанием вечного мрака.

* * *

«Первое, что должен сделать ты, –
Это умереть,
Если уж не в силах ты
Девушек любить!»

Пел сегодня вечером в конце Торвалад Ламмерс:

«Конец твой близок, человек,
Ты превратишься в прах»…
…………………….

Слова эти до сих пор еще звучат в моих ушах. Прах, прах… умереть, умереть… точно звон от ударов молота по крышке гроба, или похоронная барабанная дробь. И больше ничего. Закапывайже, закапывай… Поглубже могилу и побольше земли; очень много земли: он уже пахнет.

Молодая и стройная, носится белая нимфа в сладострастном танце среди фавнов и козлоногих сатиров, на половину скрываясь в зелени леса и утреннем тумане; мне видно, как мелькает она и опять исчезает, опять мелькнет и опять исчезнет; и если я в состоянии смотреть на мягкия закругления гибких членов, не теряю при этом рассудка, не увлекаюсь до самозабвения страстным восторгом и опьянением; если я в состоянии смотреть на её нежную, опасную улыбку без мучительного сладострастного волнения, без безумной жажды поцелуя, страстного объятия, то что-же я иное, как не куча раскисших костей? Поглубже могилу и повыше насыпь; он уже пропах; милостивые государи, он уже пропах.

Удивительна, восхитительна ты, ты невинное самопротиворечие, которое называем мы женщиной!

Вечно воспринимающее и порождающее материнское тело; все поглощающее и все создающее; жизнь и смерть; безбрежное море. Соединение в одном лице диавольского и небесного, грешница и мать, Ева и Мадонна.

Ты вычеркнута из моего существования, и существование мое превратилось в пустоту, среди которой жизнь не стоит того, чтобы жить. Струны порвались, огонь потух. Я поклоняюсь тебе и ненавижу тебя; но ты с отвращением смотришь на мое поклонение и смеешься над моей ненавистью, которая есть бессилие. Я хочу попросить доктора Кволе прописать мне нужное количество морфия; моя жизнь – прах.

* * *

Чем неудачнее слагается наша жизнь, тем сильнее верим мы в будущую жизнь. Фанни была права. Раз первая часть романа оказывается бессмысленной, мы требуем, чтобы за нею следовала вторая часть с разъяснением.

Только-бы это приводило к чему-нибудь.

XXII

1 мая 87 г.

(Весеннее настроение). Холод в душе.

На душе холод, бессилие, тягость; в переносном смысле, – дурной вкус во рту. Недовольство. Одно только недовольство. Общее отвращение; taedium generale. Я не могу подыскать этому никакого лучшего названия, как психическая простуда, – простуда, павшая на душу.

XXIII

Июнь.

Страдание головного мозга. Головная боль и бессонница. Я гуляю в послеобеденное время и усталый ложусь в постель. Неприятно усталый, с усталыми нервами; отупелый, как будто чувствуется даже желание спать. Веки смыкаются сами собою; вскоре они так отяжелеют и слипнутся, что я без напряжения не могу открыть глаз. Они засыпают сами собой. Но внутри меня – полное бодрствование.

Та или другая смутная мысль начинает скрестись в мозгу, тихо и с перерывами словно мышонок где-нибудь в уголку. Явятся и другие подобные-же мысли, поскребутся немножко, и исчезнут; возвращаются; уходят. Наконец, вот та или другая усаживается попрочнее. И сидит, не сходя с места; вгрызается методически и терпеливо; скоро мне становится ясно, что добиться тишины не удастся, по крайней мере в течение нескольких первых часов.

Какое-нибудь впечатление дня, то или другое представление из моего внутреннего мира окончательно овладевает мною. Я вдруг оказываюсь в самом пылу горячего спора, например, с пастором. Лёхеном или Георгом Ионатаном; я горячусь, увлекаюсь, сержусь;, слова мои жгучи и метки, я аргументирую неотразимо и блестяще, все более и более глубоко, все более и более убедительно; наконец, все нервы у меня как в огне, а тело лежит и трясется между простынями. Или-же я вспоминаю, что тот или другой из моих друзей оскорбил меня, не оказал мне должного внимания, впутался в мои частные дела и таким способом, что я, человек с самолюбием, немогу допустить этого и по этому поводу уже сделал ему выговор; я начинаю сочинять письмо к нему, в котором я оправдываюсь, обвиняю его во всем деле, все более и более увлекаюсь, наконец увлекаюсь даже чересчур… все яснее и яснее сознаю, какую потерпел я обиду, и как грубо не понял и обидел меня этот хотя и доброжелательный, но ограниченный человек; самым энергичным образом читаю ему наставления. Это своего рода нервное опьянение, которое пока даже доставляет удовольствие: я заинтересован, увлечен, сознаю себя необыкновенно благородным, интеллигентным; отдаю свое тело и душу вполне во власть этим мозговым грызунам… пока я, наконец, не просыпаюсь окончательно, так что даже веки раскрываются, по крайней мере, хоть одно, и я вижу серое утро, которое спокойно и мирно светит мне в окно. Тут рассуждения мои прерываются, и я с недоумением спрашиваю себя, неужели так прошла вся ночь. Мне становится досадно; привидения, осаждавшие мозг, исчезают; я чувствую какую-то нервность, неприятную нервность; давление в висках, в темени, в затылке; я прихожу в отчаяние оттого, что опять испортил себе ночь, вскакиваю с постели и проглатываю воды с коньяком, или-же принимаю какое-нибудь усыпляющее средство; опять ложусь в постель, и чувствую, как моя переутомленная мысль утопает в сладостном чувстве благосостояния… и так наконец успокоиваюсь на время. Но не засыпаю, – пока еще не засыпаю; покой сменяется продолжительным мучительным нервным состоянием, я лежу весь в поту и тревожно ворочаюсь, не зная, куда деваться от томительного жара, – меня преследует мучительный, нервный жар в икрах; ни секунды покоя; – ворочаюсь, мечусь, веду себя, точно больной – в горячке… но вот птица щебечет что-то за окном; не получив ответа, она повторяет свою фразу; опять не получает ответа, и замолкает… Телега проезжает по улице и исчезает за углом; послышатся шаги и затихнут… образы, преследующие меня, удаляются, двоятся, сливаются… Потом я больше ничего уж не знаю, последнее, что я вижу, – это что-то белое где-то в комнате клубится, как пар… но вот… и это белое облако расплывается… Больной мозг нашел покой.

Проклятый Кволе, который не хочет больше прописывать мне хлоралу.

XXIV

25 августа.

Еще раз обошли.

Я кончу тем, что просижу писцом всю свою жизнь. Забившись в своем углу, до того забившись, что даже сам Господь Бог забудет меня.

Отчего это происходит? Вероятно, у меня мало рвения, мало интересуюсь делом. Я принадлежу к равнодушным. Но равнодушных все партии выплевывают изо рта. Обойден, как министром правой так и министром левой. Да и очевидно, если человек принадлежит к равнодушным, то у него не может быть истинной веры в то, что именно мы, – именно люди правой, или в противоположном случае, левой, – являемся спасителями родины; если-бы у него была эта вера, он примкнул-бы к нам. Равнодушный человек всегда под сомнением. Дураки удаляют из своей среды насмешников, бараны – волков.

К тому же я был еще недостаточно осмотрителен в выборе своего общества. Я выбирал, руководясь лишь своим вкусом, ни о каких «высших соображениях» я не думал.

Я находился под сомнением во времена старого министерства, потому что у меня были «связи с левой», и теперь на меня косятся на таком же основании. Недостаточно еще поддерживать отношения с баранами; необходимо довольствоваться исключительно одним только их обществом; довольно быть в сношениях хоть с одним из лагеря волков для того, чтобы испортить себе отношения со стадом баранов.

На него нельзя положиться; мы не можем питать к нему доверия; кто знает, насколько искренно носит он овечью шкуру и не скрывается-ли под нею волк.

* * *

О жалкое человечество! Мы употребляем все усилия для того, чтобы еще более мучить друг друга, точно будто жизнь и без того не достаточно печальна! Единственное средство спасения – отгородиться от людей частоколом.

Но это единственное средство спасения есть в то-же время и верная гибель.

То-есть иное дело, если-бы у человека была работа, задача, которую он стремился-бы выполнить, что-нибудь разумное, к чему он мог-бы приложить свои силы… Может быть, теперь именно было-бы пора попробовать приняться за «роман?»

На это потребовалась-бы масса энергии… но…

Впрочем, никаким иным способом из меня все равно ничего не выйдет!

XXV

(После балета). Целых два увлечения!

Да, одна из них была действительно хороша!

Роскошная блондинка и что-то младенческое и вместе демоническое в лице, – Гретхен. Другая – скорее субретка: темноглазая и шустрая. Завтра они уж забыты!

Пошли им. Господи, хорошую партию!

* * *

Ужасно жалким чувствуешь себя при такой жизни! Я становлюсь чуть не до смерти равнодушным ко всему.

Да и к чему иному могла-бы привести меня та жизнь, которою я жил? Прежде всего, все эти холостые истории, дающие первый щелчок и приводящие к лежащей в основе всего неврастении. Потом эта неопрятная жизнь с более или менее испорченными женщинами. К тому-же еще отравление алкоголем и никотином…

Под конец от человека ничего не остается, кроме вороха источенных червями костей, одетых желтою, высохшей кожей. Положительно какой-то верный инстинкт не подпустил меня близко к Фанни.

Господи, как правы все эти моралисты, предостерегающие молодых девушек против искутившихся мужчин! Следовало-бы ежегодно устраивать выставку мужчин, и всех подобных господ, способных только испортить расу и довести до истерики своих жен, следовало-бы закалывать и тела их сваливать в яму и засыпать известью.

Впрочем, все это было высказано доктором Кволе; у меня-же не остается ни одной мало-мальски дельной мысли: мозг мой пропитан алкоголем.

* * *

(Мечты оптимиста). Одна высокоразвитая порода обезьян в начале третичного (?) периода весьма распространилась в большей части Африки; здесь она нашла такой благоприятный климат и такие счастливые жизненные условия, что по истечении нескольких тысячелетий, в один в высшей степени благоприятный момент она произвела детеныша-обезьяну с одним лишним завитком в мозгу; когда, по прошествии десяти или двенадцати тысячелетий, завиток этот укрепился и превратился в отличительный родовой признак, явился лесной негр, первый так называемый человек.

Благодаря этому новому завитку в мозгу, лесной негр оказался способным бросать камнями и т. п.; затем, он изобрел способ укрываться от солнца и других врагов в остроумно устроенных норах и т. д. В силу таких своих преимуществ, потомкам его удалось с течением времени оттеснить своих прародителей назад, в леса, и самим завладеть лучшею частью территории. Они распространились в самых привольных и здоровых частях Африки и нашли, наконец, на севере, у Средиземного моря, жизненные условия, до такой степени благоприятствовавшие высшему умственному развитию, что в промежуток времени, равнявшийся двадцати тысячелетиям и при замечательно счастливом стечении обстоятельств, в головах их явился еще один лишний завиток, – и вот, явился негр.

Этот, благодаря своему высшему интеллекту, вытеснил хееного негра, распространился по всей Африке и проник даже в Азию. Здесь раса эта нашла такие благоприятные условия, что по прошествии нескольких тысячелетий в мозгу развился еще новый завиток, и явился монгол.

Этот новый тип распространился в Азии и с течением времени произвел новые разновидности; последними и наиболее развитыми из них были семиты и арийцы.

Арийцы проникли в Европу, и тута новые и чрезвычайно счастливые условия жизни опять двинули их вперед по пути развития. Прошло еще несколько тысячелетий, и они произвели на света культурного человека, – грека и римлянина. Прошло еще от трех до пяти тысячелетий, и этот последний, путем развития и скрещивания с другими разновидностями и типами, произвел современного европейца.

Этот последний продолжает, при помощи своего в высшей степени превосходного интеллекта, вытеснять и оттеснять всех своих прародителей и распространяется по всему свету. Впоследствии он, путем дальнейшего развития, дальнейшего скрещивания с родственными расами и под влиянием постоянно все более и более благоприятствующих внешних условий, произведет тип, который будет стоять настолько-же выше нас, насколько мы сами стоим теперь выше лесного негра.

Эта высшая богоподобная раса сумеет осуществить то, чего мы, в нашем положении лесного негра, совершить не умели – превратить землю в рай.

(Приписка пессимиста). Но тут потухает солнце.

XXVI

Воскресенье утром.

Письмо с черной каемкой: дядя Берент отправился к праотцам.

«Внезапно». «Неожиданно». И уже похоронен! Все до крайности быстро.

Бедный человек: честный, благородный, неэнергичный, жизнелюбивый, – как я; в молодости своей только и делал, что совершал длинные и короткия прогулки, – как я; получил размягчение мозга и в таком виде жил в течение десятка лет, – как и я? И, наконец, умер и был похоронен.

Как видно, они поторопились-таки упрятать его в землю. Почему? Ну, – во всяком случае не было никого, кто-бы любил его. Только-бы наконец-то отделаться от него. Старая развалина! Старое отвратительное животное в образе раскисшего холостяка.

Бедный человек!

В молодости моей все находили, что я был на него похож. Разумеется, я похож на него. Не пора-ли уж и мне освободить людей от моего присутствия? Ведь я-же наперед знаю, чем я кончу!

У меня не хватает духу сидеть дома сегодня. Мне чудится, что это безжизненное привидение висит и раскачивается на всех стенах, как грязное полотенце.

Только-бы ему не вздумалось посещать меня!..

Мятель завывает за окном, как собаки, почуявшие покойника; это мои родичи толпами стекаются сюда со всевозможных кладбищ, – с севера, юга, востока и запада, и он – во главе их. Сейчас-же следом за ним вижу я своего подагрика-отца, а потом белеющей, извивающейся вереницей – мои деды и прадеды, бабки и прабабки: тупо уставив глаза, с воем присоединяются они к громкой похоронной песне. Я не боюсь их. Я и сам принадлежу к их семье и скоро присоединюсь к ним. Я только отпраздную тризну по своем дяде.

Пожалуй сюда, старина! Пожалуй, товарищ! Я не боюсь тебя! Ты счастливее меня: ты перешел уже Рубикон. Если ты действительно повесился, – это коротенькое письмо наводит меня на такую мысль, то ты заслужил величайшее мое почтение. Пожалуй сюда, и научи и меня последовать твоему примеру также и в этом, – в этом единственно разумном деянии, совершенном тобою за всю твою жизнь. Мир тебе, брат мой по греху и скорби, предпоследний отпрыск вымирающего рода! «Наша песня спета: пора уступить место другим»… Да, да, я иду, иду к тебе; когда-нибудь, – уже скоро, и я присоединюсь к тебе! А пока – покойной ночи! Мир твоему праху! И вам всем, – мир вашему праху! Ступайте себе домой и ложитесь каждый на своем кладбище! Не моя в том вина, что ничего из меня не вышло: это вы виноваты в этом. Но я прощаю вам. И вы также ничего не могли тут поделать. Покойной ночи, мирного сна!

У, как здесь холодно и печально! Вон отсюда и на людей.

* * *

Доктор Кволе, конечно, дал мне морфию. Но я еще не знаю, захочу-ли я иметь его соучастником…

* * *

Господи Боже! Стоит-ли еще того принимать на себя весь этот труд? Смерть и сама не запоздает… Хотя, конечно, стоило-бы, хотя-бы для того, чтобы освободиться от этого страха перед delir. trem.

Впрочем, пока еще нет никакой опасности. Кволе требует только постоянных прогулок и побольше движения на свежем воздухе. Но это скучное зимнее время! Я несколько нервен и чувствую себя не по себе, прогуливаясь один.

Впрочем, бедный дядя Берент нисколько не пугает меня. Я постоянно вижу его, как он покачивается, кивая и подпрыгивая, и засыпает с какою-то даже довольной улыбкой на своем круглом лице; ему как будто предстоит лишь проспать несколько побольше обыкновенного. Положение, по-видимому, нисколько не стесняет его.

Впрочем, я ведь почти не знал его.

* * *

Нет, так дело продолжаться не может. Мне приходится-таки вернуться к колодцу, в который я-же сам наплевал, – помириться с пастором Лёхеном и таскать его с собою на прогулки.

Глупо это с моей стороны! Он, разумеется, имел самые лучшие намерения, и нужно-же мне быть до такой степени обидчивым! К тому-же еще он был и прав! Это вечное пьянство в сущности глупо.

Тут всему виной эта ужасная пустота и одиночество… Фанни, Фанни! Зачем не встретился я с тобою раньше! Легко говорить это ему, который окружен любящей, приветливой семьей, – все в порядке, – с Господом Богом в душе и любящей женою в доме. Он не знает этого гнета, этого тягостного чувства в груди, этого мучительного томительного чувства утраты… и потом еще этого холода…

Как легко им проповедывать, всем этим счастливым, хорошо пристроившимся господам! Что за надоедливые люди!

* * *

Тонатан принадлежит к тому-же сорту. Вся его манера в сущности коробит меня. «Гордый человек или ладит со светом, или покидает его»… «интеллигентный человек всегда сумеет приспособиться к свету»… Постоянно эти фразы, эти пустые, звонкия фразы!

Эх! «Свет!» Какой-то темный сундук, клоака… «Все, все утекает, сказал один старый дурак; он мог-бы с таким-же правом сказать; „все воняет“»…

XXVII

Господи! Как завидую я этим пасторам! Подумать только, – иметь нечто, что чтишь, как святыню…

Иметь предмет религиозного поклонения, нечто вечно ценное, неизменное, непреходящее; нечто такое, на чем можно успокоиться, что никогда не изменит тебе, за что можно ухватиться при каких-бы то ни было обстоятельствах…

Святыня! Настоящая святыня! Никогда не обманывающая надежда; блаженное упование; нечто, по отношению к чему не терпишь ни насмешки, ни поругания; святыня, которую охраняешь и которой поклоняешься. Душевный мир, которого ничто на земле не в силах ни дать, ни отнять; сокровище, которое моль и ржа не поедает.

Счастливое, блаженное чувство, сладостное, как тайная любовь, надежное, как домашний очаг! О, я, бездомный и заблудший! Я, расточивший не только все свое достояние, но также и все свои способности ради того только, чтобы найти дорогу домой!

Весь в ранах, сижу я у порога богатого, и тем не менее каждое утро просыпаюсь на адскую муку!

* * *

О, эти «великия идеи», которые преподносят нам и требуют, чтобы мы удовлетворялись ими… даже заменяя ими религию! Когда я вспоминаю то великое множество великих идей, за которые подымал я в своей жизни бокал, начиная от скандинавизма и кончая свободой мысли; идей, частью осуществившихся, частью не осуществившихся, но которые в обоих случаях сделали нас… совершенно столь-же несчастными, как были мы и прежде… я поневоле коверкаю стихи поэта и говорю:

«Когда-то бахвалом на рынке он начал
И кончил, как нищий, на койке больничной;
Без шуму зарыт он в бесплатной могиле, –
Как мыльный пузырь, – его нет и в помине!»

* * *

Существует одна вещь, по которой душа моя полна тоски: монастырь!

Проникнуть в святую католическую церковь, а оттуда – в монастырь; поселиться в самой суровой, самой безмолвной келье; спать на соломе и бичевать свое грешное тело пред лицом распятого Христа.

Но над ложем моим будет царить она, Пресвятая Дева, Матерь, с сердцем, пронзенным семью мечами; Благословенная между женами, Пречистая, но все понимающая, Скорбящая, посвященная страданию, умеющая и плакать, и утешать… Я хотел-бы призывать, молиться, преклонять колена, пока не снизошла-бы она ко мне из своей ниши и не наложила-бы мне на сердце своей исцеляющей белой руки.

* * *

«Любить людей!» Этого требует каждая этика, как религиозная, так и гуманная. «Любить людей!» Но каким образом достичь этого? Они, по-видимому, далеко не заслуживают любви.

Я не в силах даже любить самого себя. Я и сам, нечего сказать, хорош-таки гусь, и по части самоуважения дела мои обстоят по временам довольно-таки плохо. Тем не менее, говоря объективно, я все-таки принадлежу к лучшим представителям этой породы; большинство-же людей, с которыми приходится мне встречаться, оказывается еще того противнее.

При таких-то обстоятельствах любить, по крайней мере – не ненавидеть эту породу…

XXVIII

Берум, июль, 1888 г.

Я живу здесь за городом с парой газетных бандитов и скучаю.

До обеда – пиво или абсинт. После обеда в пол-пьяна раскачиваюсь, дежа в гамаке, и читаю декадентов.

Весь запас питий будет прикончен дня через три. На это вся моя надежда. Ни у кого из нас нет денег, и только я один не потерял еще кредита, которым, однако же, я постараюсь не воспользоваться. Несколько дней перерыву принесут мне пользу. Ведь не выдержать, наконец, такого постоянного опьянения.

* * *

Понедельник, утром.

Всего хуже здесь воскресенья; вчера весь наш дом был полон бандитов. Почти все художники; кроме того, два газетчика и один литератор.

Последний был всего хуже; это какой-то не подающий даже надежд недозрелый школьник. Он хотел было занять у меня пять крон, которых, к счастью, у меня не оказалось, и сверх того занимал меня рассказами о своих неприятностях с издателями.

– Тут у нас людям, подобным мне, невозможно существовать; только и есть, что земледельцы да церковные певчие. И потом эти отвратительные женщины и т. д., – Все мы, молодежь, согласны в том и т. д. – Пора уж выйти из-под власти мужика, это ясно; довольно уж с нас мужицкой речи и всей этой грязи. Но, черт возьми! Что можем мы поделать с какими-нибудь четырьмя или пятью городишками, насчитывающими, может быть, в общей сложности не более десятков двух мало-мальски образованных и интересующихся людей? и т. д. Мне, собственно говоря, казалось совершенно безразлично, существуют-ли «люди, подобные ему», или нет, но я остерегался высказывать это.

– Нет, надо нам перекочевывать в Данию, – продолжал он. – Пора нам стать европейцами. Мы должны упрашивать, умолять Данию принять нас; лучше уж нам несколько прилгнуть и целовать в хвосты всех этих ловких малых… ведь другого выхода нам, видите-ли, нет! Для того, чтобы можно было заводить речь о современной норвежской литературе, нам необходимо иметь на своей стороне Данию и т. д.

– Да, любезнейший, держитесь крепче, – упрашивал я. – Ведь это вместе и патриотично и… полезно для вас самих… Не дольете-ли вы своего стакана?

– Благодарю.

Тут он опять свернул на издателей. Я принужден был обещать ему статью.

Чистейшая порода! Нет ничего на свете невыносимее художников. Избави Боже, у них, конечно, целая куча хороших свойств, но… постоянно эта мелочность.

Уж и не знаю, кто из них лучше. Плохи и музыканты; актеры еще того хуже, литераторы-же, может быть, невыносимее их всех… Если я сам не очень-то подвизаюсь на этом поприще, то это происходит не только по недостатку энергии, но также и вследствие того, что я чересчур рано познакомился с этою породою людей. Кто знает, не стану-ли и я сам таким-же, написавши какую-нибудь пару книг?

Одно только «я», «я», «я». «Моя» книга; «мой» издатель; как велик гонорар; как велико издание. Всякий раз, как случалось мне поближе встретиться с кем-нибудь из них в жизни, – в глубине его души всегда скрывался до болезни желчный карлик, а на ряду с карликом – собака, которая, почуяв вблизи газетчика, сейчас-же вся превращалась в один только виляющий хвост.

* * *

Еще хуже художников – журналисты, эти плоскодонные барки, снующие взад и вперед по газетным прудам, нагруженные праздным любопытством и непризнанною гениальностью. Но всего хуже серьезные деловые люди.

Мы, т. е. мои газетные бандиты, принимали сегодня подобного полуобразованного человека, сторонника левой, ревнителя нравственности, народного проповедника и т. д. Он легко мог-бы вызвать желание написать статью. Судя по его словам, «благосостоянию родины» грозила опасность. Он пил зельтерскую воду и ужасно плакался, однако же ему не удалось-таки рассердить меня. Я отвечал «избави, Боже», и подымался еще на несколько градусов выше в полярную область.

Впрочем, глупо делал. Мне следовало-бы проучить его. Нынче нами управляет именно такого рода народ – теологи, семинаристы… Мы – народ, состоящий из идеалистов, – только и делаем, что раздумываем о благе наших собратий. Т. е., мы никак не можем перестать интересоваться тем, что будет сегодня у нашего соседа на обед.

* * *

Художники – точно женщины. Если двое из них дружат между собою, то это происходит вследствие того, что оба ненавидят кого-нибудь третьего еще больше, чем они взаимно ненавидят друг друга, и этим третьим постоянно бывает какой-нибудь более счастливый соперник.

Собственно говоря, люди всего лучше ладят между собою издали; я все более и более убеждаюсь в этом. Самое лучшее выражение в нашем языке:

– Итак, прощайте!..

* * *

«Искусство», «искусство»; что-же такое в конце-концов искусство?

Лишний лакомый кусочек для людей, сохранивших еще аппетит, и лишняя насмешка для тех, кому жизнь приелась. Микель-Анджело, Данте, Бетховен – очень велики. Но ни один из них не принесет помощи страдающей душе.

Мне до такой степени надоели все эти толки об искусстве. Мои собственные «критические статьи по искусству» тоже, вероятно, не особенно-то благоуханны! Слава Богу, послезавтра приезжает сюда Кволе (после своей поездки по Германии); он проводит лето на подножном корму здесь, по близости, на одной крестьянской мызе.

* * *

А наука? – Прекрасный путеводитель среди неинтересных вещей; совершеннейший доктор Непомога там, где болит.

А любовь? – Наша мучительнейшая болезнь. А брак? – Лекарство, худшее, чем сама болезнь. А все? все, все?..

Удивительно, как это люди могут расхаживать с такими многозначительными и серьезными лицами.

* * *

Интересные люди, эти новейшие французы, которых я захватил с собой; особенно Гюисманс; он – таки не глуп. И интересен. Я люблю также и Бурже; в своих essays он излагает довольно-таки беспощадную пессимистическую философию – philosophie du pessimisme, которою я буду сердить Ионатана; он симпатичен мне и своею религиозною жилкою. Замечателен также и этот Генник, с его серьезной проповедью спиритизма.

Fin du siècle – конец века. Удивительные времена. Мир опять стоит накануне нового переворота. Чем больше узнаем мы, тем яснее мы видим, что ничего не можем знать; остается одно: сознаться в этом и искать другого выхода. Душа наша предъявляет гораздо более глубокия требования; она не довольствуется тем, что удовлетворяет ученых, и нельзя заменять веру, эту безмятежную уверенность, поддерживающую нас в жизни и смерти, каким-нибудь томом гипотез.

Я давно уж это чувствовал.

XXIX

– Нет, практику мою нельзя назвать приятной, – говорит Кволе, – но тут многому научаешься. Человек в моем положении перестает уже верить во фразы!

Тут он сейчас уже оседлал своего конька. (В моем романе он явится представителем современного пессимизма – противоположностью Георгу Ионатану).

– Может быть и необходимо временно прикрывать гниль подобными занавесами и кулисами; но я сомневаюсь, чтобы можно было выдержать это до конца! Но простодушные люди этого не понимают, и каждый раз, как выглянет откуда-нибудь кусок гнили, они говорят: приходится повесить еще новый кусок кулисы! Еще один хорошенький закон! Еще одно заведение св. Магдалины! – Следствием этого, разумеется, является то, что общество гниет себе втихомолку и когда в один прекрасный день поневоле придется-таки отдернуть все эти занавесы, нам останется только затыкать все носовые отверстия по причине ужасной вони.

– Немцы, – говорил он потом, – не так щепетильны, как мы, и чтобы видеть последствия этого положения вещей – стоит только читать немецкия газеты, и тогда ясно будет, каково-то обстоят дела за кулисами. Для этого надо читать лист с объявлениями. Да, лист объявлений. Тут прежде всего видим мы объявления о желании вступить в брак, – по дюжине на день, – не считая в том числе объявлений о брачных бюро. Уж из этого одного видно, что тут есть какая-то гниль something rotten. Затем видим мы еще дальнейшие следы испорченности: «Дамам предлагается секретная помощь у акушерки N. N.», – двенадцать объявлений в день. И наконец, двенадцать объявлений от подобных мне специалистов. И вот, получается нечто в роде карты современного положения вещей.

– Это именно то, что я говорю, – отвечал я, – любовь есть наша злейшая болезнь.

* * *

– Ваша жена больна?

– Немножко недомогает, да, – бурчит Кволе.

– Вообще, кажется, она довольно болезненная женщина?

– Да. – Лицо его приняло хмурое, почти мрачное выражение.

– В таком случае это счастье, что она имеет мужем врача.

– Гм!

– Впрочем, жена ваша, кажется, не из тех, что имеют обыкновение стонать… Во всяком случае, когда я раза два имел удовольствие видеть ее, она, казалось мне, была в прекраснейшем расположении духа.

Он отвечал серьезно и почти благоговейно:

– Она на редкость хороший человек.

Молчание.

– Не замечательно-ли, – заговорил я потом, – что мужья восхваляют своих жен и в то-же время очень часто восстают против брака?

– Разумеется, – отвечал он, – люди в большинстве случаев хороши… но учреждения… – Пожимает плечами.

– Уверены-ли вы в том, что не придаете чересчур большего значения учреждениям? Не сама-ли это натура, которая?..

– Природа, конечно, груба, – ворчал он, – но что пользы жаловаться на природу? Дело в том, что мы, разумные существа, постоянно только еще более извращаем существующее в природе зло, вместо того, чтобы стараться превратить его в относительное добро.

– Га! Но ведь любовь прекрасна… при известных условиях…

– Любовь прекрасна, когда она запрещена, батюшка, – крикнул им, – когда она не регламентирована, хочу я сказать. Со стороны общества любовь должна быть… только терпима, – ни более, ни менее. Разрешенная любовь превращается в скуку. Любовь по привычке – неопрятна. Любовь-же по обязанности просто-напросто свинство.

– Сильно сказано.

– Правильно сказано. Не говора уже «о публичности», оскорбляющей в нас чувство стыдливости, тут страдает также и наше отношение к женщине… Послушайте только, как говорят мужчины о замужних женщинах. Это вне всякого… ниже всякого…

Он изо всех сил тыкал в воздухе пальцами, нервно подыскивая какое-нибудь сильное словцо, и однако же не нашел его.

– Общество совсем не должно заниматься этим вопросом, и тогда любовь опять станет человечна. Не нужно никакого предрешения, не нужно этой плебейской публичности. Дело устраняется само собою, и остается открыто в святая-святых частной жизни, как нечто поэтически-мистическое. Тогда и женщина, наконец, вступит в свои права и станет для нас тем, чем она должна быть для нас, если мы сознаем себя людьми: великой матерью, высокой владычицей, к которой человек не смеет приближаться с неомытыми руками или сонливой любовью по привычке… Мужчины только тогда становятся истинными мужами, когда они борются за женщину или во имя той женщины, которую они-же сами возвели в царицы; да, ведь вы-же читали об этом? Во что-же превратился мужчина теперь, когда, посадив себе под бок женщину, он превратил ее в madame Персен, проживающую на Корабельной улице? В быка превратился он, батюшка, в тяжелого, тупого, подъяремного быка, с трудом влачащего по плоской проселочной дороге тяжелую телегу жизни.

Он был красен и нервно возбужден. мне показалось, что я вдруг как-то постиг его и не нашел в нем ничего для себя нового. Я почувствовал даже нечто в роде разочарования: итак, этот вопрос о «женщине и супружестве» и составляет таким образом главное содержание его личности. Я предполагал в нем нечто более глубокое.

И самый вопрос этот представился мне теперь еще гораздо более безнадежным, чем когда-либо прежде. Если уж такой интеллигентный человек, продумав над этим вопросом всю свою жизнь, не нашел никакого другого выхода, кроме этих фантазий, то уж, вероятно, вопрос этот и неразрешим. Какая-бы гнилость ни скрывалась под настоящим положением вещей, как-бы ни было оно чревато бедами, – нам остается только оставить его в покое. И любовь вперед будет все тем-же, чем была прежде: самым лютейшим из наших страданий.

Я был до крайности слеп: жаждая покоя! Вздумал искать его у женщины!

* * *

Я начинаю поправляться здесь, за городом; голова становится яснее; вялость исчезает. Надо сказать спасибо деревенскому воздуху и более правильному сну… а, вероятно, также и недостатку в деньгах, принуждающему всю компанию к более умеренному потреблению коньяку.

Впрочем, это вечное пиво до такой степени надоело мне, что я во всяком случае готов был-бы умерять свою жажду. Кволе тоже сидит здесь «на диэте», и мы оказываем друг другу поддержку на пути добродетели и добрых нравов.

К тому-же бутылка, ей-Богу, чересчур уж жалкое утешение! Бродишь, как в тумане, в полуопьянении алкоголем, как какой-нибудь содержатель питейного дома! Какими-бы фразами ни прикрывать это, – наливаться во всяком случае вульгарно. Это годится для грубых нервов. Я прибегал к этому лишь в отчаянии, потому-что я хотел погубить себя; но, Господи Боже, в таком случае следует вести себя, как прилично образованному человеку: не растягивая дела надолго, принять cyancalium.

– Причиной этому является не только высокая широта, – говорит Квопе, – но также и недостаток культуры. Мы, как говорит Ионатан, – краснокожие. Развитому человеку должны быть доступны более благородные наслаждения; он желает сохранить ясность понимания и тонкость восприятия; но в таком случае ему не следует отуманивать себе мозг пивом или коньяком!

– Нет, это отвратительно, – отвечал я. – Это нас деморализирует, наши сибирские города; какой интерес найдет себе человек среди всех этих упитанных салом людей? Тут пришлось-бы умереть от скуки, если-бы не подбодрять себя спиртом; так как именно спирту-то и не хватает.

– Надо с разбором выбирать себе общество, батюшка. Надо подыскать себе кого-нибудь, кто-бы не очень оброс жиром; кто-бы стоял несколько выше этой германской тяжеловесности. Вообще, алкоголизм есть германская болезнь. Нам надо стараться усвоить некоторую долю свойств южан и предоставить пиво – немцам, а водку – истым скандинавам и англичанам. Это, может быть, годится для них с их медвежьей мешковатостью и тяжелым запахом от печи и табаку.

– В жилах моих, как говорят, течет испанская кровь и несомненно, единственно, что я могу без вреда позволить себе, это стакан настоящего бургундского.

XXX

Христиания. Сентябрь.

Мы были сегодня у Ионатана; все время спорили.

Я говорил о новейшей литературе во франции и защищал ее. Иопатан знал об этом направлении лишь из статей английских обозревателей; тем не менее, приговор был у него уже готов, и он не скупился на эффекты.

«Эти тепловато-сладкие, серовато-нежные женоподобные мужчины, которые в настоящее время являются в Париже носителями литературы» и т. д., «они сами дали себе имя, которое вполне их достойно: декаденты, – поэты времени упадка, разрушения, порчи. Буржуазия начинает приходить в состояние разложения. Они ни во что уж больше не верят, ничем уж больше не интересуются; им уже нечего больше делать и остается только копаться в своих собственных вялых впечатлениях, пока не удастся им выжать из себя какой-нибудь капельки литературы… В сравнении с ними натуралист – само здоровье; он срисовывает холодно, с достоинством, без хныканья… и без кокетства… ту жизненную картину, которая развертывается перед его глазами, и так, как он ее видит, – в черном или розовом свете; это, может быть, конечно, слабо, безлично и все, что вам угодно; но он во всяком случае аристократ по сравнению с этими духовными самообвинителями, – selfacusers новейшего времени». Доктор Кволе пожал плечами и сказал, что новое сумасшествие было совершенно столь-же безумно, как и прежнее. «Смевшая это идея – желать передать действительность; это до такой степени невозможно, что каждый добросовестный натуралист сам должен сознаться в этом перед собою. Но „выразить свои ощущения“ – это уж прямо внутреннее противоречие. Раз ощущение перешло в область сознания и выразилось в языке, оно уже больше не ощущение; оно стало мыслью; ощущения ничем не передаваемы, за исключением лишь музыки. Ощущение есть ведь не что иное, как душевное движение, не успевшее еще оформиться; пытаясь выразить его в языке, мы по большей мере передаем лишь наше представление о нем, но никак не его самого; это опять-таки невозможно».

– Натуралисты вовсе и не желали передавать действительности, – утверждал Ионатан, – они, как мировые поэты, желали только изобразить живущую в их сознании картину мира, а это возможно. Но когда, люди доходят до такого внутреннего бессилия, что онии уже не в состоянии удержать в представлении своем никакой мировой картины, они принимаются раскапывать свое нутро в погоне за построениями и чувствованиями, которые они потом излагают самым возвышенным и самым невозможным в обыденной жизни языком, и это-то и называется декадентством, в вольном переводе – порчей. Впрочем, вся эта история когда-нибудь кончится сама собой, когда наконец поэты, повинуясь своему-же собственному чувству отвращения, дойдут до того, что начнут плевать на свои-же собственные манускрипты.

Я отвечал им, что оба они ошибались в самом главном. Дело в том, что мы находимся теперь накануне полного переворота во всем нашем мировоззрении. Натуралисты и материалисты ставят натуру номером первым, а душу считают лишь её результатом: «личность есть продукт среды»; теперь-же возвращаются назад к более аристократическому представлению, что я есть номер первый, а так называемая объективность есть лишь содержание этого я; литература становится таким образом психологична, субъективна, изображает душевные состояния, как душевные состояния an und für siet, а не как продукты тех или других внешних условий и т. д. – В ответ на все это у Ионатана нашлось одно только поверхностное замечание: «французы переводят теперь Гегеля и Шопенгауэра, подобно тому, как в предшествовавшие столетия переводили они Юма и Локка, – что за бездарнейшая раса, эти галлы!»

– Все-же эти толки о душе, – добавил он, – означают лишь то, что эти французские женоподобные мужчины оказались чересчур слабы и дряблы для того, чтобы идти дальше по тернистому пути исследования, и потому предпочитают путь женщин под руководством патеров и оракулов. Стоит-ли заниматься химическими и биологическими опытами, если можно съездить к матушке Андерсен и получить от неё разгадку жизни на кофейной гуще?

Доктор Кволе объяснял дело на свой лад.

– Все это старая история. – говорил он, – от женщины к Богу…

Это то, что, как говорят немцы, представляет собою мистический элемент в нашей душе, – «представление вечности». Индивидууму, вырванному из ряда поколений, и в голову не пришло-бы задумываться над бессмертием и т. п.; но мы до мозга костей представители расы; идея расы заложена в основе каждого индивидуума; а раса – несомненно одарена стремлением к бессмертью, воодушевлена идеей существования втечении неограниченного промежутка времени… и эта-то идея и создает «религию». Поэтому-же самому и женщина оказывается религиознее мужчины, потому что она то главным образом и является представительницей расы. Но есть довольно женщих среди мужчин, и таких особенно много в Париже. Вообще, говоря, нам никогда не удастся окончательно покончить наши счеты с патерами; единственно, чего мы можем достичь, – это изолировать его, сделать его по возможности безвредным.

– Собственно говоря, патер очень полезный член общества, – заговорил Ионатан – выпуская через нос дым из своей сигары. – Это время реакции обозначает лишь, что высший класс временно освобождается от работы, – до первого нового рабочего дня, для того, чтобы и патеры за это время хоть несколько подвинулись вперед; когда они хоть сколько-нибудь нагонят нас – опять наступит наш черед.

Кволе пожал плечами.

– Впрочем, вы правы, доктор, – продолжал Ионатан, – Вопрос лишь в том: раса или индивидуум, женщина или мужчина. Я в настоящее время не знаю ничего менее аппетитного, чем эти излюбленные парижские женоподобные люди, стонущие на всех перекрестках: «увы, мы так несчастны! увы! что такое жизнь? увы! предоставьте нам предаваться нашему опьянению!» – Он позвонил; служанка просунула в дверь голову. – Рюмку водки! – приказал он выразительно.

Я не стал больше отвечать. Я вдруг ощутил такую бездну между собою и этими людьми, что тут не могло быть и речи о споре.

Это было грустное и в то-же время приятное чувство. Они вдруг явились передо мной, как воплощения того времени, которое мы начинаем уже огибать, между тем, как я с какою-то особою уверенностью! сознавал себя сродни с поколением будущего.

XXXI

15 октября.

Так продолжать нельзя. Здесь, в городе вся эта старая обстановка опять поневоле затягивают тебя. Опять тупеешь, утрачиваешь интерес, чувствуешь себя больным.

Надо сразу покончить с этим. Одним усилием оторваться это всех этих привычек. Меня раздражает это постоянное рабское подчинение им. Трактирные наслаждения созданы не для меня.

Дело не обойдется без борьбы. Но и самая эта борьба будет иметь свой интерес. Мне приятно будет доказать самому себе, что я обладаю-таки еще волей. Я даже с удовольствием готов приняться за это: во всяком случае, это будет своего рода перемена.

В сущности, я жертвую весьма немногим. Того, чего стремился я достичь при помощи алькоголя – забвения, душевного покоя – я, все равно, уже не достигаю. Напротив того, – тревога и страх только возрастают. За последнее время эти длинные бутылки с их красными с позолотой этикетками стали для меня предметом ужаса: смерть выглядывала из них и кивала мне; это какая-то коварная, таинственная сила, намеревавшаяся поймать и опутать меня своими сетями. Таким образом, мне придется отказаться только от глупой привычки, которая, собственно говоря, начала уже надоедать мне.

Через месяц все уже выяснится: я успею устроиться на новый лад и вернуть себе свою свободу. До тех-же пор – строжайшее воздержание.

* * *

31 октября.

Все идет прекрасно. Самочувствие в подъеме. Аппетит растет. Сон нормальный.

Большую часть времени я провожу с доктором Кволе, который тоже, с своей стороны, «сидит на диете». Человек этот все больше и больше нравится мне. Но я все-таки еще не вполне понимаю его.

Я сижу в эту минуту у Гранда с моим стаканом кофе без, «avec» и даже с своего рода сожалением смотрю на «германцев». Какое жалкое положение, – не уметь поддержать в себе бодрости духа, не напиваясь! Пропитанные влагой, как губки, одутловатые и наполовину отупелые, сидят они тут, утратив всякий интерес к жизни и рассчитывают стать людьми, лишь упившись алкоголем до последней степени опьянения. Эх!

Я ощущаю эту умственную отупелость, это сонливое бессилие, тяготящее их мозг, пока не окутали его винные пары, и вся нервная система не пришла в судорожную деятельность. Вид их вызывает у меня тошноту. Я больше не принадлежу к этой компании.

Однако, я не вполне еще победил себя. Особенно заметно это мне, когда я сижу дома один; при папиросе или трубке мне не достает стакана, и это мешает мне работать. Каждую минуту поневоле подхожу я к хорошо знакомому мне шкапчику… Мне что-то нужно, чего-то недостает; все существо мое ощущает эту потребность, этот недостаток… внутри меня так сухо; я ощущаю какое-то жжение, которое так и хочется залить чем-нибудь; это почти то-же ощущение, как когда спишь, и во сне страдаешь от жажды… потом вдруг опомнюсь, и чувствую себя несчастным и смущенным.

Но месяца через два лечение будет завершено. Я окажусь тогда свободным человеком и могу – если захочу – опять прибавлять ликёру в свой кофе.

* * *

Сегодня был на кофе у Ионатана. Когда подали ликёр, Кволе сказал: «В конце концов вам придется пить это в одиночку: Мы с Грамом перешли на сторону воздержания».

Ионатан приказал убрать ликеры. «Я ведь пил только для того, чтобы составить вам компанию», сказал он.

Потом долго говорил об оптимизме: «Страх жизни? – Ничто иное, как истерика, следствие болезни спинного мозга». – «Что это за бездна, о которой вы толкуете? – бездна, в глубину которой вы не смеете заглядывать, не зажмуривая глаз?.. Вы через-чур начитались декадентов, Грам. Никакой бездны нет. Могу вас уверить в этом, я – Георг Ионатан».

– Великая мистическая тайна нисколько не «ужасна» – она прекрасна; это именно и есть сама жизнь, в её ослепительном, как солнце, сиянии, и в тайну которой нам трудно еще проникнуть. До тех пор больной человек может смотреть на ярко освещенное пятно, пока оно не загипнотизирует его до того, что он вообразит, будто смотрит в какую-то бездну.

Единственно, что безобразно, это – смерть: долгая, варварская мука; под конец судороги, на губах пена, рвота, холодный пот, дурной запах; затем человек вытягивается, бессмысленно открывает рот и закидывает голову на подушки. И потом остается так лежать, выпучив глаза. Нет, подобная вещь недостойна человека!..

– Можно-ли представить себе большую беспомощность и трусость, как всю свою жизнь только и делать, что ждать этой отвратительной, естественной смерти, вместо того, чтобы самому взять в руки смерть и обставить ее по-человечески и с комфортом? В сущности, нет никакой нужды в том, чтобы смерть была отвратительна. Стоит только взять быка за рога и устроиться разумно, и тогда мы с полным правом могли-бы сказать: смерть, где твое жало? и т. д.

И эти два современных человека принялись рассуждать о том, каким-бы образом можно было «организовать» смерть. Впрочем, пожалуй, это и не глупо. Но я не участвовал в их беседе. Повременам, меня мучают галлюцинации; так, например: изящный сервиз, для ликеров Георга Ионатана мелькает перед моими глазами столь-же соблазнительно, как обнаженная красота перед глазами аскета. И вся душа моя превращается в одно жгучее, раздирающее чувство жажды…

* * *

Ионатан желает стать редактором газеты. «Положение мое теперь, настолько уже упрочилось», – сказал он, – «что я могу начать закладывать дальнейшие подземные мины».

Я пожал плечами.

«Надо-же за что-нибудь приняться», продолжал он. – «Не могу-же я, как какой-нибудь француз, только и делать, что заниматься покорением женских сердец!» Он откинулся на спинку своей качалки и смотрел очень серьезно.

– Сердца женщин или сердца избирателей… – пробормотал я.

– Very well, у каждого свой вкус; но мой пунктик – иметь за собою войско. Вся моя мания величия сводится к следующему: я не могу спокойно спать, пока не освобожу мира.

– Если ваша газета явится провозвестницей ваших личных воззрений, то вы все равно не получите за собою никакого войска.

– Моих личных воззрений? Уж не думаете-ли вы, что я готовлюсь в мученики?

– Впрочем, мученики пользуются полнейшим моим уважением.

– Да, да, ведь один пункт сумасшествия, сам по себе, может иметь такое-же оправдание, как и всякий другой. Но в моих глазах мученики являются как-то через-чур мелкими. Это просто мальчишество: не уметь сдерживать своего языка, поддаваясь непреодолимой потребности выболтать все свои истины при каждом удобном случае. Какая в этом польза? Ведь мы же знаем, что для усвоения одной какой-нибудь истины необходимы, по крайней мере, сотни лет; и так, мы можем преспокойно держать себе язык за зубами и передать потомству нашу истину в каком-нибудь гениальном посмертном произведении, и таким образом избежать такой бесплодной и безвкусной вещи, как так называемое мученичество. Я этим вовсе не имею, в виду дать вам понять, чтобы я сам втайне работал над подобным произведением; я говорю только, что пока я жив, я буду наслаждаться благами жизни и, тем не менее, окажу истине и успехам человечества не меньше услуг, чем какая-нибудь пара подобных жертв мученичества.

– C'est possible.

– Газета моя, конечно, должна быть консервативна – а, может быть, и либеральна… или вообще нечто в этом роде: то, что лучше раскупается. Я подыму такой шум пустыми бочками современности, что люди станут оглядываться на меня просто из одного только любопытства. Но в то-же время мне ничто не помешает подкапываться под младенческую веру и добродетель.

– Чрезвычайно политично.

– Если хочешь проезжать Альпы по железной дороге, то поневоле приходится прокапывать туннели. Если хочешь собрать вокруг себя народ, приходится размахивать флагом идей 1789 г., которые, пожалуй, уж и устарели. А в то-же время тихомолком прокапываешь себе туннели к будущему. Понимаете?

– Да.

– Хотите присоединиться?

– Я? Что-же придется мне делать?

– Доктор Кволе редижирует научный отдел; вам мы предоставим искусство.

– Вот, как? – Но ведь я же еретик.

– Питаете некоторую слабость к декадентам? – Ничего не значит. Суть в том, что вы можете редижировать этот отдел с известным пониманием дела.

– Вы предоставляете мне полную свободу?

– Да.

– И дадите достаточно места?

– Да, мы хотим возделывать эту почву. Мы хотим иметь образцовую, так сказать, патентованную газету, которая могла-бы несколько возмутить покой здешних аборигенов. Ведь уж пора-же насадить хоть некоторую культуру в этом городе, который, лет через пятьдесят, станет столицею севера.

Я смотрел на него, открыв глаза. Он кивнул мне.

– Итак? – спросил он.

– Я… кажется, готов буду подумать об этом!

– Well, Sir.

* * *

А это неглупая – таки идея. Раз не имеешь никакого интереса в жизни, то надо постараться найти себе дело.

Действовать воспитательно, культивирующе; цивилизовать всех этих полубритых медведей; проложить пути, облегчить возможность более богатой духовной жизни здесь, в этом городе, где до, сих пор интеллигентные люди были обречены на сиденье у Гранда и питье пива…

Несомненно, молодежь начинает жаждать чего-то более глубокого, высшего, стремится перейти от крикливых политических споров, цыганских и разных благопристойных разговоров и всей этой остальной доморощенности к более европейской культуре; если бы молодежь эта могла получить хоть какую-нибудь помощь, то, может быть, через несколько лет у нас была-бы действительно образованная публика. И тогда, может быть, даже и здесь явилась-бы возможность жить.

– «Молодежь есть будущее!» Что-же мне-то за дело до будущего? А, между тем, все-таки человеку доставляет известное удовольствие – оказывать влияние на это будущее, Бог ведает почему. Последняя иллюзия! Ах, хоть-бы мне дано было сохранить ее!

XXXII

«Старый век!» «Старый мир!» «Старый век!» «Старый мир!» доносится к нам из Парижа и звучит, словно похоронный звон с колокольни церкви Св. Девы.

Да, да. Утрата всех иллюзий, утрата всех «верований», – ведь это-же и есть определение старости.

Но, собственно говоря, что-же это была за «вера», которой держались мы это последнее время? Ну, конечно, вера в «развитие»…

Но вот является какой-нибудь непрошеный маиор от философии и громогласно выкладывает вам то, что все посвященные в тихомолку давно уже хорошо знали, – а именно, что развитие может привести только к еще большему страданию. Развитие есть дифференцирование, утончение; чем тоньше становится наша организация, тем менее способны мы выносить дисгармонию жизни; и мыльный пузырь лопнул. Рай не позади нас, говорят позитивисты; но он и не впереди нас, добавляют декаденты.

И человеческое поколение садится на краю дороги и опускает руки. И взгляд его напряжен и пусть, как у душевного больного. Мрак впереди и мрак позади. На беспредельном болоте мелькают только ничего не говорящие, ничему не причастные, блуждающие огоньки науки.

Но в воздухе завывают уже близящиеся зимния бури, и жизнь полна опадающей листвы.

* * *

Азия, Азия…

Неужели я действительно мог жить и думать, что Азия удалилась вспять из Европы? Правда то, что Европе предстоит еще пережить несколько столетий прежде, чем она нагонит Азию…

И это потому, что там давным-давно уже знали то, что нам теперь только, стало очевидно: что существует одно только «развитие» и именно то, которое постоянно идет кругом. Все вернется, и сами мы опять вернемся; единственная мудрость заключается в квиетизме. И единственная надежда для каждой отдельной личности: путем самоотречения и отречения от жизни выйти из ограниченных рамок индивидуального существования и блаженно перелиться в бесконечное все, в нирвану.

Ничего нет глубже и выше буддизма. До настоящего времени буддизм был через-чур еще высок для европейцев. Но самые передовые из них начинают уже доростать до него: буддизм проникает в Париж.

* * *

Доктор Кволе «все еще» не хочет снабжать меня своими книгами по гипнотизму, спиритизму и т. д.; а потому я раздобыл книги две сам.

Удивительные это вещи. Но стоит только почитать об индейских факирах и т. д., чтобы убедиться, что между небом и землею существует нечто большее, чем H₂O, SO₂, H₂SO₄…

* * *

Гениальна эта азиатская философия, единственно настоящая философия, существующая на земле.

Там уже несколько тысячелетий тому назад открыли то, чему мы и до сих пор не хотим окончательно поверить: что не существует никакого истинного удовлетворения. Все, что ни называем мы удовлетворением, есть обман, обман, приводящий лишь к новой муке; единственно истинное – есть чувство лишения. Следовательно, чтобы достичь удовлетворения, мы должны подавить чувство лишения, – заключили азиаты со своей леденящей логикой. И вот, факиры и дервиши, и все. достигшие верха мудрости, поднялись на камни или столбы и умерли для света. Загипнотизировали самих себя, непрестанно углубляясь в созерцание нирваны, утратили чувство лишения, и душа их обрела покой.

XXXIII

(Бред)… Зачем это наказывают убийц? Комичная идея!

То самое государство, которое чуть не лопается от чрезмерного народонаселения… а когда является какой-нибудь добрый человек и помогает ему отделаться от нескольких членов его, вышеупомянутое государство хватает этого человека и отсекает ему голову.

Не остроумно.

«Ради последовательности!» Пустые речи. Способность к убийству есть своего рода дарование; убийцей родятся, как родятся гением.

Если-бы существовала на земле человечность, то люди награждали-бы, окружали почетом и поощряли-бы этих прирожденных убийц, чтобы их являлось побольше и чтобы они становились ловчее и проворнее. Как только какой-нибудь человек совершил-бы одно хотя несколько приличное убийство, его следовало-бы послать в Париж, Лондон, Италию, где он мог-бы еще более усовершенствоваться в своем искусстве, а если-бы после того успел он удовлетворительным образом совершить пять смертоубийств, ему следовало-бы дать постоянное место с жалованием.

Не так-ли поступают с состоящими на вольной службе? Да, да, все это прекрасно… Но ведь они существуют только для разрежения шведов. Национальные-же убийцы – те, что посвящают все свои способности на службу родине, что стремятся освободить от страданий своих соотечественников и собратий, – эти, черт возьми! не получают никакого поощрения и, напротив того, принуждены слагать свои бритые головы на простецких топорных плахах.

И все-таки, вообще говоря, они работают чисто и редко ошибаются в выборе: душат старых скряг, ростовщиков, одиноких богатых дам и т. д., вообще, все народ, которому в действительности всего лучше умереть. Но этого совершенно не принимают во внимание и карнают их себе без дальних слов, вместо того, чтобы наделять их чинами и почетными званиями…

Замечательна эта щепетильность по отношению к убийству. Точно будто все эти ростовщики не должны когда-нибудь умереть! Сегодня завтра… И даже самый посредственный убийца отправит их на тот свет гораздо быстрее, чем эта неповоротливая, свинская природа.

Гей! Яков Башмачник, а ну-ка сюда еще на стювер водки!..

* * *

Да, я пал.

Эта добродетель через-чур скучна. Нельзя вечно пребывать в одиночестве и витать в облаках, а когда находишься в обществе людей, то оказывается как-то неуместно сидеть перед ними, как какой-нибудь фарисей, и служить им укором совести. Ради приличия, соглашаешься выпить стакан, но не более одного; а когда он выпит, принцип уже нарушен, и ради такого случая разрешишь себе еще полстаканчика, и дело кончается тем, что приходится послать за извозчиком и поручить ему довезти тебя домой.

Вообще-же говоря, жить со связанной волей – того-то или того-то ты не должен делать и т. д., – невозможно для интеллигентного человека. И к чему себя мучить? Ведь все это до такой степени безразлично…

Т. е. если-бы действительно можно было верить в переселение душ….

* * *

Я развитой человек. Я доказал уже себе, что я в состоянии побеждать свои привычки и слабости; затем я хочу доказать себе, что я умею быть свободным.

Это какое-то низменное, получеловеческое состояние, – связывать свою волю.

XXXIV

Сцена: Карл-Иоганова улица. Действующие лица: зеленый школьник; Георг Ионатан; Г. Грам.

Зеленый школьник. Да, но N. N. не имеет уже на своей стороне, молодежи.

Г. И. Неужели это так важно?

Зел. шк. Важно? Но ведь молодежь есть будущее?

Г. И. Когда она состареется, да.

Зел. шк. (несколько смущенный). Да, но… да, но… Ведь вы-же понимаете, что…

Г. И. Молодежь может увлечь за собой каждый, кто способен громко кричать. Я скажу вам одно: человек становится человеком, начиная лишь с сорока лет, – когда он перестает поддаваться опьянению от близости женщин и начинает опрятнее смотреть на мир.

Зел. шк. (сердито). Человек становится человеком, начиная с двадцати лет; тогда умеют любить и тогда-же умеют ненавидеть; тогда люди полны одушевления… полны желаний!

Г. И. Бог с вами! Двадцатилетние юноши – это еще не вполне излечившиеся self-abusets (самообличители). С этой стороны я гораздо реже слышу об одушевлении и тем чаще о бессилии, усталости, недостатке энергии, отвращении к жизни; они только и делают, что хнычут о своей непригодности ни на какое дело, на полное отсутствие интереса. С тех пор, как я сам стал взрослым человеком, до меня ничего не доносилось из лагеря «молодежи», кроме этих воздыханий с похмелья. Нет, с молодежью нам нечего связываться. Её métier и задача – целоваться с продажными девчонками, да писать слезливые стихи и порнографические книжки.

Зел. шк. (красный до корней волос). Извините, я предполагал, что вы современный человек. Прощайте! (Делает налево кругом; исчезает).

Г. И. (насвистывает; улыбается). All right.

Грам. Неприятный человек, да. Но того, что сказали вы о молодежи, вам не следовало-бы говорить.

Г. И. Вот как?

Грам. Вы разогнали мою публику. Что буду я теперь делать в вашей газете?

Г. И. Вы создадите себе публику. Хорошего аппетита!

* * *

«Аристократия будущаго». Повременам начинаешь слышать это слово и это такая вещь, что я охотно готов-бы был участвовать в её созидании.

Но где найду я материал для этого созидания?

Аристократия не может быть образована, как демократия, она должна родиться. Но где-же мать?

Старая аристократия вымирает, или-же отрекается от самой себя, смешивая кровь свою с плебеем-биржевиков. Вообще, пережила уже самою себя. Это – растение, корень которого пересыхает.

«Денежная аристократия?» Да, да, Господи Боже, есть ведь и такая: богатство в целом ряде поколений приводит к изяществу.

Но доллар по существу своему – плебей и совершенно так же процветает в кармане еврея-ростовщика, как и в портмонэ изящного барина и, как диплом на благородство происхождения, не имеет никакого значения. Каждую минуту новый плебей втирается в ряды денежной аристократии и, таким образом, аристократия эта навсегда сохранит свой смешанный и, следовательно, неаристократический отпечаток.

Военное сословие? Ах, война теперь уж больше не мечта и не подвиг, а прикладная математика, дело безличное и ведется инженерами. Модьтке – Наполеон нашего времени; он умрет, стоя во главе какого-нибудь присутственного места и состоя членом рейхстага. Теперь существует одна только военная доблесть, а именно, дисциплина: стоять – куда поставили; идти – куда послали; так воспитываются хорошие подчиненные, но не предводители. Какой-нибудь лейтенант до крайности не похож на героя, а капитаны, маиоры, полковники и генералы, – все это чиновники.

А чиновники? – Служащие, писцы, безличности, «конторщики». «Правительство честь имеет послать»… «Департамент всеподданнейше сообщает»… но из служащих выходят безвольные работники и опять-таки рабы.

Люди науки? – С замаранными чернилами пальцами, в насморке, с их мелочным честолюбием изобретателей? Из человека науки по большей мере выходит профессор, а из сына его – бездельник, которого с трудом удается, при помощи связей, поместить на государственную службу… Не годится.

Писатели, художники и т. д. – все это просто-напросто пролетариат. Поэт, напр., во все времена был лишь мужеского пола prostitué. Прежде продавал он свои чувства любому, способному заплатить ему, владетелю бурга; теперь он продает себя публике. Делает «гешефт» из своей собственной сердечной жизни; расплывается в нежных чувствах, только-бы добиться трех изданий; вычеркивает самое лучшее и самое правдивое из того, что хотел он сказать, чтобы получить, издателя… Из такой касты рабов не выростет никакой аристократии.

Свободные землепашцы? – вот, они может быть единственно. Есть нечто царственное в обладании землей, в самодержавной власти хотябы над малейшей частицей этой планеты; и здесь, у нас, может быть, только одни наши старинные роды исконных и свободных землепашцев и сохранили в себе нечто аристократическое. Но… и земля превратилась уже в предмет купли и продажи. Она уже не достояние свободных землепашцев, она стоит в виде Conto в счетовых книгах евреев-ростовщиков. Свободный землепашец с ошеломляющею быстротою превращается в пролетария. А люди будущего мечтают о том, чтобы сделать землю «общественным достоянием», вместе с чем исчезнет последняя почва из-под ног этой единственно мыслимой аристократии.

Но «молодежь»… это не вполне еще развившиеся лейтенанты, чиновники, художники и пролетарии-землепашцы.

«Будущее» – ужасная, отвратительная картина: фабрики и состоятельные рабочие; мир, полный просвещенных, хорошо упитанных, мелкобуржуазных душ, которые едят, пьют и размножаются на научных основаниях.

Я не хочу участвовать в этом. Просто напросто не хочу.

XXXV

Fin du siècle, fin du siècle. Fin de la culture européenne.

Конец века, конец века, конец европейской культуры.

Пролетарии с черными кулаками низвергают Вандомскую колонну, сжигают Notre-Dame, врываются в Лувр и живо, ударами молотка, превращают Милосскую Венеру в груду осколков. Церковь Мадлены служит помещением для балов рабочих; Тюльери – общественной бульонной. Триумфальная арка разрушается и заменяется современным, великолепным, универсальным cabinet d'aisance, над которым красуется крупными буквами: Liberté, Egalité, Fraternité, entrée 5 centimes.

Но на всех перекрестках гильотины работают, как трамбовки, потому что все должны умереть, у кого руки еще белы и чьи носы через-чур чувствительны к неподдельному запаху петролеума, сивухи и народного пота.

Я предоставляю себя гильотинировать.

* * *

Астрономы говорят нам, что наше солнце вместе со всею своею свитою планет и спутников несется среди небесного пространства с быстротою миллионов миль в секунду навстречу одной из звезд в созвездии Геркулеса.

В один прекрасный день земля наша натыкается на эту звезду и разлетается паром, как капля, упавшая на горячую печь.

Зачем существовала она? Когда Создатель в один из дней вновь наступившей вечности начнет пересчитывать свои звездные стада, Он и не заметит, что планета Tellus исчезла.

* * *

О, Господи, скоро-ли наступит этому конец?

Когда-же, наконец, удастся мне преодолеть эту вечную тревогу, это грызущее беспокойство и неудовлетворенность, эту сухость и жажду во всем моем существе… Я точно зверь в безводной пустыне, я точно пойманный лев, мечущийся за решеткой клетки, ища свободы. Все, что есть на свете тревоги, томления, пытливости, тоски и беспокойства, все это сосредоточилось в моей душевной муке и залегло в груди раздирающей болью.

Я выхожу из дому с надеждой встретить покой в образе молодой полногрудой женщины, которая обвила-бы мою шею своими белыми руками и стала-бы нашептывать мне бесконечные признания любви. Я возвращаюсь домой с надеждой, что она сидит там в комнате, тихая и прекрасная, с притягательной скорбью в темных глазах. Я сажусь на самый покойный стул, но не в состоянии усидеть на нем, ложусь на самый мягкий диван, но и тут не нахожу покоя. Постоянно допытываюсь я чего-то, допытываюсь, допытываюсь; все нервы натянуты, чувства напряжены до галлюцинации: не заслышу-ли знакомых шагов, не наступает-ли блаженное откровение?…

Но приходит только человек со счетом.

XXXVI

Неужели уже начинается?

Пока я не ловлю еще мух. Но меня мучают эти странные, бессильные, порожденные больным мозгом, фантазии… с какою-то идиотической, ухмыляющеюся навязчивостью выдают они себя за остроты… И, что всего хуже, я нахожу их даже действительно остроумными.

«Одьсен не имеет никакой судьбы; надо, по крайней мере, называться хоть Оользеном, да и тогда судьба твоя будет лишь самая грошевая»… Может-ли что-либо подобное возникнуть в мозгу, который работает нормально?

Мне надо быть осторожнее, избегать через-чур больших доз абсенту…

* * *

Буддизм не для меня. Я еще по-уши погряз в варварстве. Его учение об отречении для меня слишком отрицательно; все существо мое жаждет умиротворения, счастья, любви; варвар не может отречься от жизни. – он не перестает верить, что жизнь не может быть так холодна; должно-же где-нибудь находится отечески-заботливое божество или какая-нибудь добрая богиня…

* * *

Сцена: моя комната. Действующие лица: доктор Кволе; Г. Грам. Сумерки.

Грам (входит вместе с доктором Кволе). Это очень мило с вашей стороны. Теперь мы возьмем по сигарке и благоразумно поболтаем вместе; этого нам давно уже не приводилось. (Зажигает лампу).

Докт. Кволе (бросается в кресло-качалку. Вяло). Ведь у меня-же совсем нет времени. Да и теперь в моем распоряжении (смотрит на часы)… только 40 минут. А потом мне опять надо к моему самоубийце.

Грам (приносит сигары). Самоубийце?.. Вот как? Это что-то интересное. (Закуривает сигару). Итак, неудачная попытка?

Докт. Кволе (пожимает плечами). Разумеется. Проклятые обломы; ничего не умеют сделать толком. (Закуривает сигару).

Грам (садится). И неужели у вас действительно хватит духу «спасти» такого человека?

Докт. Кволе (пожимая плечами). Обязанность, черт возьми!

Грам. Очень безнравственнная обязанность.

Докт. Кволе. Тс!..

Грам. Что-же, он молод?

Докт. Кволе. Юнец, разумеется… Считал себя обязанным совершить это, когда постигла его вся эта история… но не знал анатомии; угодил себе пулю как раз в такое место, где она не могла привести ни к чему существенному.

Грам. Так, значит, револьвер. Гадкое оружие. Треск и шум! Не правда-ли, вы тоже предпочитаете opium?

Докт. Кволе. Да.

Грам. Не дурно также утонуть, купаясь; но при этом всегда рискуешь, что кто-нибудь тебя спасет.

Докт. Кволе. Люди так сострадательны… когда в этом нет нужды. (Молчание).

Грам (с деланной развязностью). А как-бы, например, поступили вы, если-бы кто-нибудь из ваших добрых друзей пришел-бы к вам в один прекрасный день и попросил у вас… достаточного количества морфия?

Докт. Кволе. Ну, он мог-бы пожаловаться при этом на какие-нибудь боли…

Грам. Нервные боли… которые мешают ему, например, спать…

Докт. Кволе. Да. Против обыкновенной бессонницы мы ведь употребляем другие средства.

Грам (с деланным смехом). Однако-же вы выворачиваетесь как-то, не желая давать мне хлоралу.

Докт. Кволе. Хлорал есть нечто свинское, да. А разве вас все еще мучает бессонница?

Грам. По временам… когда являются эти нервные боли. В руке и ноге, видите-ди… и в голове… я лежу и верчусь, и мечусь, как в жару; нет и речи о сне.

Докт. Кволе (с быстрым пытливым взглядом). Гм!..

Грам (притворно весело). Будьте совершенно спокойны, доктор! Я человек старозаветный и намерен умереть обычным, прописным способом – от воспаления легких.

Докт. Кволе. К тому-же, правду сказать, способ этот… вероятно… и самый легкий.

Грам. Во всяком случае, – благоприличный. А как в смерти, так и в браке и во всем подобном должно быть благоприличным.

Докт. Кволе. Д-да! А потом с научной точки зрения. Есть основание думать, что работу эту все-таки всего лучше выполняет природа.

Грам. Неужели?

Докт. Кволе. Она… производит сначала некоторые предварительные работы, а именно, – до известной степени подтачивает способность противодействия… как-бы предрасполагает тело к смерти, делает его податливее, так что для смерти в конце-концов остается уже, сравнительно говоря, не трудная задача. Между тем совсем иное при таком сильном средстве, которое без подготовления, прямо со стороны вводится в организм… ему предстоит иметь дело с неподготовленным, сохранившим свою способность сопротивления телом, и таким образом оно должно действовать сильно, производить насилие, душить и ломать с судорогами и сатанинскою силою, и в таком случае, по всей вероятности, смерть является довольно-таки неприятным делом.

Грам (усиленно-равнодушно). Ну, если только доза достаточно сильна…

Докт. Кволе. Да, да.

Грам. То… пожалуй, что и хорошо покончить с такого рода делом… Вы ведь знаете, что и у меня тоже были свои периоды… Но… отчасти у меня, действительно, не хватало энергии, отчасти-же мне присуще это… отвращение к скандалу. – одним словом, я действительно располагаю умереть несомненно христианским способом и рад слышать, что, по всей вероятности, он в то-же время и самый легкий.

(Молчание. Доктор Кволе смотрит на часы).

Грам (торопливо). Но, как сказано, если бессонница моя станет через-чур уж невыносима… Вообще говоря, в сущности каждый интеллигентный человек должен-бы всегда иметь в своей аптечке стклянку морфия. Чувствуешь себя как-то увереннее и спокойнее, сознавая себя вооруженным против всяких случайностей… когда я, например, лежу здесь и мучаюсь всю ночь; нет-же возможности сейчас-же идти к доктору в ту самую минуту, но ведь бывают также боли, при которых невыносимо лежать и ждать утра… Может, например, просто-напросто разболеться зуб, и вот лежишь…

Докт. Кволе. Да. Я знаю это. Впрочем, люди далеко не так легко решаются убить себя, имея под рукою для этого средство; знаешь, что это всегда можешь сделать, так можно ведь и подождать еще немного, – ну, и ждешь. А тем временем припадок миновал.

Грам. Да… и так, может быть, я на этих днях зайду к вам?..

Докт. Кволе. Да. Ведь вы же интеллигентный человек; вы сами знаете, как надо обращаться со стклянкой морфия. (Подымается, как бы собираясь уходить; опять садится). Впрочем, вы можете получить это сейчас-же. (Достает карманную книжку и пишет рецепт).

Грам. Благодарю вас, доктор.

Докт. Кволе. Сделайте одолжение. (Встает; натягивает перчатки.

А если-бы когда-нибудь диавол соблазнял вас, попомните, что я сказал. Да… теперь пора мне к моему пентюху.

Грам (спрятал рецепт). А. этого… довольно?

Докт. Кволе (берет шляпу и палку). Даже для лошади… доброго вечера.

Грам (хватает его руку и молча пожимает ее).

* * *

И вот сижу я здесь с этою маленькою священною скляночкой в руке.

Теперь остается только выждать безумной минуты…

* * *

Воскресенье. Вечером.

Ужасная зима. Каждую минуту вновь подхватывает меня этот бурун, готовый увлечь и поглотить.

«Воля». Что такое воля человека? Пастор Лёхен сказал сегодня в своей проповеди, обращенной к студентам, что если она не имеет «живого» центра, то она расплывается во взаимно противоречащие стремления и желания, и человек носится по бурному морю жизни, как какой-нибудь корабль без кормила; это объяснение может быть наиболее верное.

Какая-нибудь идея тоже может быть волевым центром в душе, но не для всей воли, – утверждал он, а только для большей или меньшей части её. Потому-то подобный «идейный» человек может представляться великим и достойным удивления, если рассматривать его с одной лишь стороны, между тем как, взглянув на него с других сторон, вы увидели-бы в нем разбитый остов корабля, беззащитную жертву ветров и волн. Только нечто личное может быть в человеческой душе её «centrale Centrum».

Да, да – нечто личное: женщина или божество! Все отвлеченности – мертвы. Даже сама буддийская философия недостаточна для этого… когда разбита воля. безногий или расслабленный человек не уйдет далеко, сколько-бы ни разъясняли ему теории движения. Что ему нужно? – это существо, которое могло-бы сказать ему во всем могуществе своей власти: «возстань, возьми одр свой и ходи»!

Я же лежу здесь и ношусь по волнам подхватившего меня буруна, как жалкий молюск, лишенный центра.

* * *

Мое бодрствование – на половину сон; а мой сон – на половину судорога.

По утрам я просыпаюсь до такой степени расслабленным, больным, так разбит я духом и телом; мозг бессильно и вяло лежит в голове в какой-то болезненной истоме; я не в состоянии окончательно проснуться. Так должен чувствовать себя эпилептик после припадка, думаю я и дрожа плетусь к шкапчику…

На этих днях у меня будет нервный удар: я это знаю и потому не решаюсь больше выходить один; ведь это-же может случиться в любую минуту. Напуганный и оробелый, брожу я, воображая, что могу слышать какие-то голоса… время от времени предпринимаю прогулку в экипаже, но сейчас-же возвращаюсь назад: человек, появляющийся там на дороге, может быть, какой-нибудь убийца; а если дорога совершенно пустынна, то я начинаю бояться извозчика; он ведь мог-бы вдруг сойти с уца…

Уголок у Гранда – самое безопасное место.

* * *

– Вы через-чур много изучаете себя, говорит Кволе, – этого следует остерегаться. Человек становится самому себе через-чур интересен и в то-же время отвратителен; воля сокращается, а самолюбие раздувается, и в конце-концов он слишком легко становится добычей дома для сумасшедших. Попщите лучше чего-нибудь другого, что-бы заинтересовало вас, чего-нибудь вне вас самих; во всяком случае, на свете довольно вещей, способных хоть сердить человека!

– Да, но если в данную минуту нет ничего другого, что-бы интересовало меня, кроме этого единственного, несчастного, отвратительного моего собственного Я…

Он пожал плечами.

– Надо при первом удобном случае опять послать вас в горы.

– Поедем вместе, ответил я. – У вас такой вид, как будто и вам самим нужна поездка в горы.

Он тряхнул головой с вялой улыбкой. Потом вдруг стал серьезен и сказал: «Для меня необходима еще более дальняя поездка».

Он производит теперь впечатление такого надломленного, разбитого человека.

Может быть и он тоже пал?

* * *

Время от времени прокрадываюсь я в католическую церковь во время вечерней службы, когда там зажигаются огни, забиваюсь в какой-нибудь темный угол и сижу, утопая душой в звуках органа и хорового пения, пока не зальюсь слезами.

Празднование Рождества в рождественскую ночь было для меня минутой освобождения. Я снова превратился в младенца; я верил.

Да будет проклята критика, до мозга костей выевшая в нас способность верить, и наука, которая дерзновенным пальцем экспериментатора пачкает и грязнит все, что должно было-бы оставаться священно и неприкосновенно. Долгое время Мефистофель ничего не мог поделать с народом Божиим. Тогда принял он личину науки и получил доступ в самое святая-святых. И вот, вдруг погасла эта маленькая, мирная, священная искорка, запавшая к нам из Вифлеема.

* * *

Зачем это я так несчастно создан? Зачем это существует у меня эта пробоина в мозгу, эта щель в стене, откуда открывается открытое поле кругозора? Зачем не могу я «верить»?

Истина или не истина… я так смертельно равнодушен ко всему! В душе моей воздвигается какая-то стена, отдаляющая меня от мира; весь существующий в мире зимний холод заключен за этой стеной, и я вижу уже волков, подкрадывающихся в ночи с рычанием и воем и с пеной на оскаленных зубах. Я сижу и стучу зубами от холода и страха и молюсь всем богам и диаволам и этой вечной иневе, прося теплой руки, которую мог-бы я пожать, и горячего ока, в которое мог-бы я заглянуть, утонуть в нем, пока не минует весь этот ужас ночи.

* * *

Я редко встречаюсь теперь с Ионатаном. Это человек холодный, самонадеянный и поверхностный; глуби жизни ему не доступны.

Только лишь встретимся, – возникает спор. У него какое-то, присущее почти одним только полуобразованным людям, презрение к тому, чего он не постигает. И вопреки всей своей «гордости», он нисколько не считает ниже своего достоинства прибегать к помощи всяких уловок – хитрости, уверткам, пустому издевательству, скользким посылкам.

Спиритизм заслуживает не одной только насмешки, – говорил я; – он не вышел еще из младенчества и бредет ощупью, опутанный всякой ерундой; но он, во всяком случае, стремится поставить нас в соотношение с вечностью, а в конце концов ведь это-то одно только нам и нужно.

Он пожал плечами и взглянул на меня. – Нельзя-ли как-нибудь удовольствоваться и чем-нибудь меньшим? спросил он.

– Что хотите вы этим сказать?

– Я тоже за это последнее время собирался было облечься в личину fin-de-siécle, проговорил он насмешливо, – «но я должен сознаться, что раз при этом требуется почтительность к говорящему по-английски Цицерону, то…»

Что это за полнейшее непонимание!

XXXVII

20-го марта.

Почтальон принес мне письмо с черной каймой; мне показалось, что почерк был мне знаком. Пораженный внезапным страхом, я разорвал конверт; оно было подписано: «Dr. Кволе».

Я дрожу еще и теперь. Невозможно победить этот ужас…

«Дорогой Грам!
У меня нет больше сил терпеть. Когда письмо это будет написано, я осушу последний свой стакан. Я пишу, чтобы послать вам мой прощальный привет.
В вас провидел я собрата по страданью. Может быть, и вы кончите тем, что вскоре последуете за мною. Во всяком случае, желаю вам счастья.
Тут дорого стоит лишь решимость. Когда-же решение принято, человек становится уверен и свободен. Это, может быть, единственная счастливая минута, которую переживал я за всю свою жизнь.
Счеты мои сведены: все в порядке. Еще полчаса, и все земные скорби и муки тщетно будут стучаться у моих дверей: Иоганн Кволе ускользнул от них.
Если я вновь буду жить и у меня будет что сообщить вам, я вступлю с вами в сношения. Не бойтесь; я не напугаю вас. Я постараюсь выбрать минуту, когда вы будете ни слишком нервны, ни слабы, – минуту, когда вы в состоянии будете вынести это. Может быть, когда-нибудь встретите вы человека, имени которого вы не будете помнить, но которого, как вам будет казаться, вы знали когда-то; и если человек этот вступит с вами в разговор и сообщит вам то, чего не видело ни одно око и не слышало ни одно ухо и что не могло возникнуть ни в одном человеческом сердце, – то это буду я. И тогда вы должны подарить меня взглядом признания и дружеским словом, которые я мог-бы унести с собою в свою, по всей вероятности, довольно одинокую загробную жизнь.
Прощайте, Грам! За ваше здоровье! До свиданья!
Вам искренно преданный
Иог. Кволе.
P. S. Только вы, да еще один врач, в молчании которого я уверен, знают в чем дело».

……………………………………..

* * *

Все это время я провожу ночи в отеле; там всю ночь – от вечера до утра – есть люди и движение, и, в крайнем случае, я могу позвонить служителя. Удивительно безумный страх!.. – размягчение мозга…

Если бы я знал хоть какого-нибудь гипнотизера, я обратился-бы к нему и попросил-бы его освободить меня от этого настроения…

* * *

Невозможно?

Почему-же?

Предположим, что старики были правы в своей мудрости… то, что до настоящей минуты владычествовало над всею землею и к чему спириты пытаются опять вернуться… а почему-бы и они не могли быть совершенно столь-же правы, как и некоторые одаренные тонким чутьем материалисты последнего столетия, – люди, которые во что-бы то ни стало желают исключить дух из области всего существующего, раз они не в состоянии упрятать его под микроскоп? Предположим, что душа-то и есть первичное, вечное начало, так-что тело есть не что иное, как оболочка, в которую душа облекается и сбрасывает с себя по желанию… Почему именно тело должно быть самым существенным, это больное, бренное тело, как мы знаем, не представляющее даже собою ничего цельного, а какой-то конгломерат клеточек, сдерживаемых вместе каким-либо формирующим принципом и распадающихся в тлен, как только принцип этот перестает функционировать?.. Что за смешная идея, – какая-то чисто профессорски-лабораторная идея: раз мы видим продукт, то, следовательно, продукт существует; но раз мы не можем видеть производящего начата, то никакого производящего начала и не существует, хотя продукт ни в каком случае не может-же существовать без производящего начала!

Я, собственно говоря, никогда еще вполне и окончательно не верил в это. Никогда еще вполне и окончательно не представлял я себе «Смерти», как переход; никогда не представлял себе, что я опять буду жить, витать в небе вместе с быстро несущимися облаками и бурными ветрами, переноситься с планеты на планету, видеть новые виды, познавать новые истины… Душа имеет непосредственную уверенность в том, что она не умрет.

* * *

Энергия и сознание, эти высшие и наиболее законченные формы существования, – венец и оправдание всего существующего, raison d'être всего, – неужели им суждено прекратиться, исчезнуть, разлететься в ничто; между тем, как даже самый бренный из атомов материи не может стать ничем? Все это какое-то ни на чем не основанное пустословие.

Иди мой бедный доктор – этот могучий дух в бренном теле – богатая, глубокая, тонкая душа, которая только-что начала жить под своею неприглядной оболочкой…

А что сказала Фанни? – а у неё это было внушение непосредственного чувства! «Должна последовать вторая часть романа». Этому детскому проявлению непосредственного чувства я верю больше, чем полсотне профессоров, отрицающих то, чего они не могут поднести к носу и понюхать.

Сдержи свое слово, дорогой, несчастный друг! Ты ведь знаешь, что я еще слишком нервен и слаб; не ходи за мною…

* * *

Меня преследует невыносимый ужас. Я не мог не видеть его. Он был ужасен, положительно неузнаваем. Зловеще-черное лицо осунувшееся, с открытыми, неподвижными, застывшими глазами; открытый рот, приплюснутый нос; какая-то бессмысленно-испуганная улыбка на тонких, обтянутых, синеватых губах. Большие желтые зубы зверски оскалены на этом до ужаса исковерканном лице. Вид его был мне невыносим. Мне чуть не сделалось дурно. Тело стало как-то уплывать и качаться у меня в глазах… я с трудом оторвался от этой картины и, шатаясь, вышел на воздух, преследуемый каким-то странным внутренним ужасом, вдруг охватившим меня, дышавшим мне в затылок, нашептывавшим мне в уши, обдававшим меня удушливым запахом трупа, душившим меня…

Несколько времени спустя, я очутился, Бог ведает как, в гостиной пастора Лёхена. Тут у меня сделался нервный припадок, и я поднял на ноги весь дом. Позвали домашнего врача, молодого, серьезного, энергичного человека; он сел около моей постели и стал говорить со мною; я успокоился и заснул.

Он преследует меня. Постоянно, когда выхожу я один, я чувствую его вблизи себя, за собою, в виде какой-то нервной точки, стоящей в воздухе; я чувствую его присутствие подобно тому, как случается иногда чувствовать пару глаз, неотступно устремленных тебе в затылок.

Пастор Лёхен говорит, что мне надо молиться. Это помогает иногда, особенно по вечерам, когда я уже в постели; но я не могу молиться днем, когда светло.

XXXIX

Я проводил его до могилы.

Официально – он умер от паралича сердца. Похороны были очень торжественны. Поразительное множество народу, следовавшего за гробом. Этот нелюдимый, одинокий человек, неведомо для себя, имел гораздо больше друзей, чем он предполагал. Один пожилой врач и Георг Ионатан действовали в качестве распорядителей.

Лёхен говорил речь. Текстом его речи были слова: «Все есть суета, суета и пагуба души». Не мало поразительно верного сказал он по поводу скорбей жизни.

Книга пророков включена в Библию, потому что она вдохновенным образом доказывает нам необходимость пришествия Спасителя, изображая мир таковым, каковым является он в глазах неверующих. Все, чем ни старается человек наполнить свое существование, – наслаждение, труд, великие идеи, общая гуманность, – все это без более глубокого объяснения остается бессмысленно и пусто, – суета и пагуба души. Эта ветхозаветная книга написана точно для настоящего времени и является для высокообразованных современных людей истинным введением в христианство, служа выражением того отчаяния, того пессимизма, до которого способен дойти более развитой человек, пытающийся жить без Бога. «Этот человек, которого сегодня мы провожаем до могилы, был честный исследователь, и он не скрывал от людей, знавших его, что эти исследования и размышления заставили его уклониться от веры и Бога. Он был способный и энергичный работник на поприще своего призвания, и сердце его было исполнено любви к человеку; мысль его постоянно работала над задачами и проектами улучшения жизненных условий человека, и мы смело можем сказать, что он был столь-же благородный, как и высоко развитой человек. И все-таки конец и результат его пытливого искания были таковы все суета, – суета и погибель духа. Познав это, он вдруг внезапно сошел со своего пути.

Но в то время, как он подошел к этому открытию, он был уже близок к христианству и стоял на пороге спасения. И мы будем надеяться, что Господь тем не менее, по своему милосердию, принял его в последнюю минуту. Ведь все мы, знавшие его, знаем, как добросовестно допытывался он узнать истину. А тот, в чьих устах не могло быть обмана, сам обещал, сказав: ищите, и обрящете.»

Тут на меня снизошло какое-то спокойствие. Ужасная тревога, мучившая меня с тех пор, как получил я известие о смерти, исчезла.

Кто знает, о чем был последний вздох умершего? Кто знает, что могло открыться ему в ту минуту, когда мрак смерти начал уже проникать в его сердце? И кто знает, что именно ждет нас за этой темной дверью?..

* * *

Доктор Фистед, новый домашний врач Лёхена, интересный-таки человек. Крайне не похож на обыкновенных наших врачей.

Он много путешествовал и вынес некоторый запас идей, о которых «тут, дома, он принужден умалчивать»; верит, например, в гипнотизм.

«В этом учении нет ничего таинственного. – говорит он, – но тем не менее оно сделает целую революцию и не только в области медицины, но также и судопроизводства. Оно, ни для кого не заметно, заключает в себе, столь опасную для так называемой „современной науки“, истину, а именно, что главное дело – в душе и что единственно научный путь вовсе не состоит лишь в том, чтобы рыться в трупе».

«Спиритизм? Я пока еще держусь выжидательного положения. Удастся ему доказать свое положение, значит, и он заключает в себе истину. Ничего нет глупее этого предвзятого отрицания всего неизвестного, столь свойственного современной „науке“. Вообще говоря, если вы хотите знать, что такое догматизм и догматическая ограниченность, то вам надо обратиться не к теологам, а к медикам».

* * *

Воскресенье, утром.

…Да, он тут. Он в этой комнате, в том углу, в пяти или шести футах за моим стулом. Он смотрит на меня странными, не здешними глазами.

Не хочет-ли он что-нибудь сообщить мне? Это напряженное состояние становится опасно…

Дорогой, несчастный друг, если это только для тебя возможно, если никакие духовные или естественные законы не препятствуют тебе, то откройся мне теперь, в эту самую минуту, когда я готов к этому и жду тебя, и открой мне ту истину, без которой я не могу больше жить. Отвечай мне каким-нибудь знаком. Если послышатся два стука, это будет означать – да, если три – нет.

Живем-ли мы после смерти?

Десять минут напряжения и содрогания. Мертвая тишина.

Может быть, он может писать. Я беру свой карандаш.

…………………………………………….

Пытаюсь всячески целых пол-часа. Бесполезно. Рука моя, конечно, движется, – совершенно автоматично; она даже отчасти довольно сильно уклоняется в сторону. Но получаются лишь бессмысленные черты и закорючки.

Может быть, слишком светло?

…Я водворил в комнате мрак, завесив окна коврами. Затем я еще в течении целого часа производил опыты. Никакого результата.

Я совсем не медиум; если даже он тут, он не может сообщаться через мое посредство. Мое, зараженное сомнением, неподатливое существо оказывает бессознательное сопротивление.

Итак, надо найти другого медиума.

Но… как только является между нами этот другой медиум, является и возможность обмана, – обмана сознательного или самообмана. Просто отчаяние!

Замечательно, до чего я устал. На воздух, – немножко прогуляться.

* * *

Сегодня за обедом у Лёхена зашел разговор о… фрю Рюен.

Доктор Фистед и там тоже домашним врачем и хорошо ее знает. Пастор Левен тоже познакомился с нею… на религиозных собраниях. Она стала христианкой.

– Поразительное доказательство верности психиатрического метода, – сказал доктор. – Она, собственно говоря, была довольно серьезно нездорова, страдала истерическими головными болями, бессонницей, постоянной тревогой; начала уже прибегать к вспрыскиваниям морфия; вообще, нервная система была довольно плоха. Теперь-же она. действительно, совсем здорова.

– Как-же это произошло? спросил я.

– Я просто-напросто заставил ее ходить в церковь.

– О, вот что!

– Существенная причина весьма многих нервных страданий в наше время есть разлад в мировоззрении. Человек утрачивает… ну, скажем, Бога; при этом и душевная жизнь его утрачивает свой центр; утрачивает также и свое регулирующее начало, если я смею так выразиться, и начинает разбрасываться в стороны в каких-то судорожных, диких порывах, беспорядочных и бесцельных. И вот, пружина вдруг лопается. Фрю Рюен, кроме того… чувствовала себя несколько неудовлетворенной в своей семейной жизни, что только еще больше ухудшало положение. Она хваталась за множество дел, только-бы хоть чем-нибудь наполнить свое время, заглушить свои мысли… ведь это-же обыкновенный способ; и, наконец, дошла уже до того, что начала прибегать к морфию. Но все это совершенно само собою пришло в порядок, как только она опять обрела… несколько более гармоничное мировоззрение; благодаря этому, покой водворился в её душевной жизни, а вместе с ним – и покой в нервной системе.

– Вы… христианин, доктор? – спросил я с некоторой неуверенностью.

– В смысле догматического христианства – нет. Но я несомненно человек религиозный и почитатель христианства в его существенных чертах. Наш почтенный хозяин, господин пастор, не считает меня в числе отверженных, – прибавил он, улыбаясь.

– О да, уж эти догматы! – вздохнул пастор, – скольким религиозным душам мешают они найти свой путь, благодаря какому-то несчастному недоразумению. Но теперь мы увидим, – добавил он веселее, – что то самое христианство, которое пасторы своим догматизмом изгнали из жизни, опять вернется в нее, благодаря усилиям господ врачей!

– Извините, – вежливо перебил его доктор, – тут дело господ пасторов придти на помощь медицине.

Разговор перешел на другие предметы; я сидел и молчал и думал о Фанни.

Может быть, теперь она опять так-же красива…

* * *

– Но как можно верить в Бога, существования которого нельзя доказать?

Доктор Фистед отвечал:

– Совсем наоборот: нельзя сомневаться в боге, несуществования которого нельзя доказать. Но, впрочем, что подразумеваете вы под этим, так старомодно звучащим выражением «доказать»? Не желаете-ли вы изучать его в микроскоп?

– В сущности, ведь и это тоже ничего не доказало-бы.

– Нет, это-то и есть все та-же старая ошибка. Микроскоп применим при изучении бактерий; но желая наблюдать, напр., солнце или млечный путь, прибегают уж к совсем иным инструментам.

– Справедливо сказано, доктор. Чем больше думаю я об этом, тем более убеждаюсь, что в сущности нет ничего, что мешало-бы мне усвоить ваше… более умеренное мировоззрение. Ничего объективного. Но это мне нисколько не помогает. Этот позитивный скептицизм, как какая-нибудь кислота, до того въелся в мою душу, что утратилась даже самая способность верить. Фактически я верю только в то, что вижу под своим микроскопом… а в конце концов, даже и тому не верю. Это – орган, совершенно парализованный.

– Нельзя-ли подыскать этому какое-нибудь иное объяснение?

– Например?

– Я помню еще то время, когда я начал интересоваться гипнотизмом. Втайне я уже изучал его, но открыто смеялся над ним; под конец я уже действительно верил ему, но все еще продолжал смеяться. Почему?

– Да, почему?

– Наконец, мне все стало ясно; но еще целых три месяца пытался я отрицать это… Все мое неверие происходило вследствие того, что у меня был очень остроумный и талантливый друг, которого я боялся; его насмешки боялся я и насмешки других товарищей; да, это представляется вам какою-то жалкою причиной; но как часто столь-же мелкие соображения мешают нам открыто стать на сторону того, что мы сами по существу уже признаем.

– Но, это… должен я сказ…

– Ну, потом я круто повернул и сказал самому себе: к черту всех этих людей! Я не допущу больше, чтобы мне предписывали, что должен я признавать и чего не признавать! И у меня хватило-таки настолько самостоятельности, чтобы действительно вырваться на свободу…

Я больше уж не слушал, что он говорил. Я все время думал о Георге Ионатане. Неужели это действительно так?!

XL

Апрель, 1889.

Каждое воскресенье отправляюсь я в церковь, слушаю Лёхена и всегда возвращаюсь домой успокоенный.

Эта невозмутимая глубина, эта святая простота, эта благодетельная ясность в тех вопросах, которые, в конце концов, одни только и имеют для нас значение… зачем не хватало у меня раньше мужества искать прибежища под этой сенью?

Нет здесь никакого блеска и треска «науки», того оглушительного шума, с помощью которого стараются заставить забыть это бездонное «мы не знаем». Тихий, ясный, освежительно чистый, течет себе этот поток веры, который так мелок, что даже ягненок может перейти его, и так глубок, что в нем может плавать даже слон.

И она тоже сидит там. Бледная, худая, со следами долгих страданий на лице, но с каким-то неземным блеском в глубоких глазах. И ко мне опять возвращается то чувство спокойствия и удовлетворенности, которого я не знал с тех пор, как мы оба, она и я, вместе бродили по темным загородным дорогам.

* * *

Я должен постараться победить в себе это представление «его, преследующего меня»; для меня это через-чур сильное ощущение. По временам оно нагоняет на меня ужас, против которого я совершенно беспомощен.

Сегодня, когда я, прогуливаясь, шел по Улевольдской дороге, мимо меня прошел какой-то бледный человек, весь в черном; во всем его облике было что-то суровое и мрачное, какой-то могильный отпечаток; его неправильное лицо с маленькими, несколько из-поддобья глазами обратило на себя мое внимание; да и он сам посмотрел на меня каким-то особенным взглядом… Мне вдруг пришло в голову, что я, должно быть, когда-то знал его, но не мог вспомнить имени… в следующую-же минуту, как молния мелькнуло у меня в голове: Это он! он!

И пораженный страхом, ледяным холодом обдавшим все мое тело и чуть не лишившим меня движения, я бросился искать спасения в бегстве…

* * *

Кто несчастлив? Тот, кому приходится хранить мрачную тайну.

Подобная тайна точно черт в мешке: так и рвется вон, так и рвется вон! Я ловлю себя на том, что, проходя по улице, вдруг говорю вслух самому себе: доктор Кволе принял яд; доктор Кволе принял яд… в испуге вздрагиваю и оглядываюсь по сторонам; кто-нибудь мог быть тут-же, по-близости, и слышать это.

Ни пива больше, ни абсенту. Подумать только, что я в какую-нибудь минуту беспамятства выболтал-бы вдруг эту истину, так и готовую сорваться у меня с языка…

* * *

Я устал. Страхи одолевают меня. Я не могу спать по ночам от страха, что он явится мне; лежу с зажженной лампой и читаю Библию.

Это прежнее безбожное существование, превращавшее мир в какое-то темное, полное привидений, исполненное плача, занесенное снегом ущелье… Пора, пора мне искать спасения. Наступают новые, более светлые времена. Над миром вновь разносится гул пасхальных колоколов; опять льется утренняя песнь…

Christ ist erstanden!
Freude dem sterblichen,
Den die verderblichen,
Schleichenden, erblichen
Mängel umwanden…

* * *

Погладить собаку, вызвать сияющую улыбку на лицо ребенка, дать на минутку вздохнуть какой-нибудь женщине, подавши ей крону, помочь молодому человеку хоть на время пожить настоящею жизнью и воодушевить его на какое-нибудь дело, одним словом, более или менее содействовать обогащению нищенского фонда жизненных радостей… неужели в день судный не перевесит это двадцатитомного исследования о жизни? – говорил доктор Фистед.

Я начинаю прозревать свое призвание: мы еще встретимся – она и я, и при лучших условиях, чем мы когда-нибудь воображали.

* * *

Необыкновенно благотворно действует на меня доктор Фистед. На меня действует вовсе не то, что он говорит. И еще того меньше советы, которые дает он мне для укрепления моей нервной системы, – на меня действует он сам, собою, его собственная светлая, сильная личность.

В конце-концов существует только одна истинная врачебная наука и заключается она не в лечебных средствах, а в самом враче. Душа влияет на душу, а затем эта душа, в свою очередь, влияет на тело.

Он заставляет меня верить в себя. Этим он дает мне в руки посох, с помощью которого я, расслабленный человек, вдруг встаю и иду. Теперь понимаю я, что Иисус из Назарета мог совершать чудеса.

Каждый врач, неспособный совершать такие чудеса, есть не более, как шарлатан. Каждый врач, который не является в то-же время и целителем души, есть шарлатан.

Он, как ниву, возделывает мою душу, устраняет колебания и сомнения, ниспровергает препятствия, рассеивает дурное настроение, прогоняет страх; он хватается за все здоровые фибры моей души, ухаживает за ними, укрепляет их, восстановляет во мне доверие к самому себе, мою веру в свою волю, мою жизненную энергию, дает мне бодрость вооружиться бодростью, – Бог его ведает, каким образом.

Под его влиянием все вновь получает ценность в моих глазах; все, что казалось мне таким рассеянным, разбросанным, бессмысленным, получает связь, воодушевляется. Он восстановляет для меня жизнь, сообщая ей центр.

* * *

Я не могу верить так, как верит Лёхен или как верит она. Но при одном представлении «доброго пастыря», вся душа моя наполняется каким-то чудным миром и тишиной.

Добрый пастырь, полагающий свою жизнь за своих овец… это звучит такою добротою и любовью, такою неизменною надеждою.

Никогда прежде, во дни моих тревожных мечтаний, не приходило мне в голову все непритязательное величие облика Христа; нигде в мире, среди самого бьющего в глаза блеска, не видал я ничего, что хотя-бы сколько-нибудь приближалось по чистоте, возвышенности, благородству к тому, что скрывалось под Его смиренной бедностью.

Он обещал дать, мне покой и Он дает мне его. Отныне Он – мой герой. Мои старые сомнения и все такое – не более, как мудрость школьника из последнего класса гимназии; школьники, разумеется, слишком умны для того, чтобы признавать Бога. С этой минуты я действительно «гордый человек», который знать не хочет «мнения всего мира», иначе говоря, мнения «науки», и ищет душевного мира там, где его можно найти.

Лёхен прав. Мир представляет собой дисгармонию. Но и дисгармония имеет свою истину, – не в самой себе, но вне себя, в своем разрешении. Разрешение-же это зовется – вечность.

* * *

– Заметили-ли вы? – сказал сегодня Лёхен, – что почти все великие апостолы и вожаки свободомыслия – евреи?

И он принялся развивать свою мысль, почему так называемое свободомыслие, это холодное, огульное отрицание является не чем иным, как продолжением все того-же преступления, совершенного в день Великой Пятницы. «Это все тот-же Вечный Жид, бродящий до скончания дней и преследующий побеждающего галлилеянина своею неугасимой ненавистью. Он ничего не может дать, ему нечего обещать он может только ниспровергать, похищать, разрушать; у него ничего нет, кроме его ненависти, а ненависть так-же бесплодна, как плодотворна любовь».

И он сказал еще одно, и это правда: «Все истинно великия души религиозны».

* * *

Столько мучительной борьбы из-за «мира» и «света»… а потом оказывается, что свет находится среди нас-же. И нужно только немножко мужества для того, чтобы сказать самому себе: «Я вижу этот свет; и я признаю то, что я вижу».

Как сказал пастор Лёхен сегодня: я давно уже жил с верою во Христа. Не доставало только одного, – признать это перед самим собой. Отныне-же я принадлежу к новому веку, – веку фантазии, веры, веку сердца. Теперь я хожу в церковь и слушаю великую песнь минувших времен с совершенно иным настроением, чем прежде. Теперь я могу примкнуть к этому пению; это моя песнь столько-же. как и моих предков.

Но всего лучше чувствую я себя в католической церкви, где звучат настоящие старинные церковные песни и где горит вечный свет у подножия украшенного цветами алтаря Мадонны.

Ты, чистая, святая и в то же время способная все понять, Ты, благословенная среди женщин; Ты – Дева-Матерь, – Тебе хочу я поклоняться на ряду с Твоим Сыном! Только та религия и есть истинная религия, которая воздвигает алтарь также и перед женщиной – перед Святою Девою и Святою Матерью, – перед трижды Святою Девой-Матерью.

* * *

«Он» больше уж не преследует меня. Он исчез, как будто новый мой врач, загипнотизировав его, приказал ему скрыться.

Человека, что был «весь в черном», сегодня я опять видел… у пастора Лёхена. Это был самый осязаемый и очень интеллигентный человек; зовут его пастор Гольк, и я собираюсь хорошенько потолковать с ним. Он торопился на заседание с фрю Рюен и с некоторыми другими дамами, состоящими в «обществе пропитания бедных детей в народных школах»; я тут же просил его записать меня в члены этого общества.

* * *

Мне предстоит еще один тяжелый шаг. Тогда только почувствую я себя вполне сыном нового времени, когда я окончательно порву со всем старым.

Мне надо еще один раз сходить к Георгу Ионатану.

XLI

Не без некоторого волнения сел я сегодня на свое старое место в кабинете Георга Ионатана, на Университетской улице.

Он был все тот-же. И когда сидел я там, смотрел на него и слушал, мне стало почти непонятно, как это я так долго мог поддерживать эту дружбу.

Это надутое, самодовольное, самонадеянное существо… Великий Боже, чего только не вообразят о себе люди.

И потом это его удивительное дурачество, к которому сам он относится лишь на половину иронически… Он желает даже выдать себя за (незаконного) сына какого-то английского лорда… Вследствие этого все у него должно быть на английский манер. Длинные, рыжеватые бакенбарды, сильно напомаженные волосы с пробором напереди и на затылке; белые, полные, замечательно выхоленные руки; вечный серый костюм англичан и шапка спортсмена; негнущаяся спина и деланно-равнодушная, увенчанная моноклем физиономия… в сущности, все его существо, как внешней, так и внутренней своей стороной, мне совершенно антипатично.

Он посвятил доктору Кволе несколько дружеских, притворно-равнодушных слов; потом вошла хозяйка дома с кофе. Я обменялся с нею обычными фразами; затем он спросил: – «каково обстояли в настоящую минуту дела по части дополнений?» – Я поблагодарил: «я собственно говоря совершенно утратил вкус к подобного рода удовольствиям, но всегда готов выпить рюмку ликеру».

Не прошло и минуты, как он уже по уши сидел в «обществе будущаго». Я готов сказать почти с уверенностью, что он вероятно давно уже не имел случая «послушать речей Георга Ионатана».

– Вы не имеете, например, – говорил он, – никакого представления о том, какой вид примут будущие вечерния собрания. – И он стал рассказывать, как гости, по окончании царского ужина – по 50 ор с персоны, «считая тут-же сервиз и вина», – за кофе получат в руки «Программу вечерних удовольствий», которая, переведенная на современный язык, приблизительно будет состоять в следующем:

Théâtre franèais: Скупой.

Grand Opéra: Дон-Жуан.

Opera comique: Севильский Цирульник.

Théâtre d'Eden: Балет.

Circus Renz: Пышное представление.

St. Retershirken: Торжественная вечерняя служба с процессиями.

Houscof Commons: Вечернее заседание; торжественная речь Гладстона.

Philharmonie: Концерт Бюлова.

и т. д. и т. д.

«Потом является любезный хозяин и спрашивает каждого по очереди: нашли-ли вы себе что-нибудь по вкусу? Какую пьесу желаете вы видеть? Какую оперу желаете вы слышать? – Затем каждый усаживается у своего телефона и перед своей ширмочкой – вы понимаете: перед пластинкой, воспринимающей моментальные фотографические отпечатки соответствующей пьесы, так что гости не только слышат, что говорится, но также и видят все, что происходит, каждое движение, игру физиономии… В антракты прогуливаются и обмениваются впечатлениями. Один восхищается испанской танцовщицей в Théâtre d'Eden, между тем, как другой умирает от восторга над речью Гладстона… Вот, как будут проводить свободное время!»

Я улыбнулся.

– Таким образом, вы полагаете, что счастье может быть достигнуто внешними средствами? – спросил я.

– Счастье? На что нам счастье? – заговорил он. – Ведь счастье есть ничто иное, как скука; счастье заключается во сне или смерти. Я не могу представить себе ничего более безнадежного, как чувствовать себя счастливым. Я исхожу из того, что люди всегда должны быть несколько неудовлетворены, чтобы они всегда имели основание для стремления вперед. Нет, жизнь должна быть только человечна, не более, как достойна человека. Все эти мелкие прозаические губительные будничные заботы должны быть устранены – для того, чтобы нашлось время и место для великой скорби, как, например, скорбь Юлии и Ромео, разочарование Гамлета или фауста…

– А что сделаете вы для них, – для этих дошедших до отчаяния людей?

– Для них у нас будет только тризна.

Я встал; минута наступила.

– Я совершенно равнодушен ко всему этому притворному разочарованию, – заговорил я, – на натуры более глубокия, более тонкия все эти фантазии нагоняют только скуку.

Он тоже поднялся с своего стула, стал со мною лицом к лицу и пристально устремил на меня глаза, в которых провидел я нечто сатанинское.

– Я это предчувствовал, – сказал он. – И так, вы не хотите участвовать в моей газете?

– Нет!

– Вы переходите на сторону попов?

– Я вырвался на свободу, – отвечал я. – Я отказываюсь от всех старых фраз: я ищу умиротворения для души там, где его можно найти.

– И так, все таки… – пробормотал он.

– Прощайте! – сказал я и хотел уйти. Он преградил мне путь.

– Я считал вас человеком, – продолжал он, с твердым намерением дать исход своей желчи, – одним из тех, что хотя и гнутся, но не подламываются окончательно. И так, вы все-таки оказались через-чур слабодушны; ваш спинной мозг обнаружил опасные симптомы. Fin du siècle; agonie de la bourgeoisie… Это огорчает меня, Грам. Но так уж суждено. Усталые духом обращаются к пасторам. Прощайте.

– Я склонился, – отвечал я, – потому что я не хотел подломиться. Идите и сделайте тоже. Прощайте.

Я вышел. За собою услыхал я смех Георга Ионатана. Мне казалось, что он донесся до меня из преисподней.

КОНЕЦ

1.Ганс Нильсен Гауге быль основателем религиозного движения в народе. Своими проповедями в стиле методистов противодействовал он господствовавшему в стране рационализму, приходил не раз в столкновение с церковью, был неоднократно подвергнуть тюремпому заключению. Он умер в 1824 году, 53-х лет от роду. Тем не менее, движение, поднятое им, продолжало существовать, и не исчезло еще и до настоящего времени. Пр. пер.