Read the book: «Радио Попова»

Original title: Radio Popov

Text © Anja Portin 2020

Illustrations and cover © Miila Westin 2020

Published originally in Finnish by S&S

Published by agreement with Helsinki Literary Agency

© Евгения Тиновицкая, перевод, 2023

© Марина Бородицкая, стихотоворный перевод, 2023

© Издание на русском языке. ООО «Издательский дом «Самокат», 2023

Ночной гость

Меня зовут Альфред. Альфред Забытый, я и есть рассказчик этой истории. Все рассказчики знают, что у истории должно быть начало. Что-то, с чего все завертелось и понеслось. Некоторые истории начинаются с событий значительных – как, например, извержение вулкана, чья-то смерть или, наоборот, рождение. Или кто-нибудь получает очень странное письмо. А бывает, что история начинается практически из ничего, из одной мысли, которая вдруг пришла в голову: что если встать с кровати и пойти спать в прихожую, может, хоть там удастся заснуть? Вот у меня в ту октябрьскую ночь все так и началось.

Я уже перепробовал все, что только можно. Открывал окно, переворачивал подушку. Надел носки, снял носки. Попил воды, сходил в туалет, съел половину маринованного огурца, попил еще раз. Ничего не помогало, тогда я взял под мышку одеяло и подушку и пошел в прихожую. Вытянулся на шершавом коврике, сунул подушку под голову, а под подушку фонарик, я его часто носил в кармане пижамы. Коврик не пылесосили целую вечность. Мелкие камушки впивались в спину, а комки уличной грязи рассыпа́лись подо мной в пыль, но в целом жить можно. Хоть какое-то разнообразие в бессонную ночь.

Я лежал на полу и вслушивался в ночные звуки. В батарее побулькивало, ветки деревьев скребли коготками в кухонное окно. Больше ничего слышно не было. А, нет, еще у меня урчало в животе. От голода. Ужасно хотелось есть.

Я жил с отцом в доме номер четыре по Керамической улице. Хотя «жил», наверное, надо взять в кавычки. Точнее, в кавычки надо взять «с отцом», потому что отец как раз дома бывал очень редко. То есть считалось, что я живу с ним вместе в просторной квартире многоэтажки, а на самом деле я просто хранился, как на складе, в пространстве из трех комнат и кухни, пока отца не было дома.

На этот раз с отцовского отъезда прошел уже месяц, а то и больше – я сбился со счета. Уезжал отец, по его словам, «заниматься бизнесом» или «на важные переговоры» куда-нибудь на край света. То в Италию, то в Мексику, то на Бали. Куда конкретно и когда вернется, он не рассказывал. В один прекрасный день он просто возникал на пороге, вытаскивал из чемодана какую-нибудь ужасную вазу или статуэтку и водружал на книжную полку. А потом заваливался на диван, а потом снова подскакивал с него, когда приходило время уезжать.

Обычно перед отъездом отец закупал еды, но в этот раз забыл. Я думал, что он оставил мне денег, и даже обрадовался – в кои-то веки смогу сам выбрать, что поесть. Не макароны или хлебцы, нет уж, я купил бы фруктов, и сыра, и свежих булочек, таких, чтобы аж пальцам было горячо! Я залез в шкаф под раковиной и достал ржавую жестяную коробку, в которой отец держал деньги на хозяйственные расходы. Увы, в коробке осталось лишь несколько монеток – только-только на сухари и туалетную бумагу.

Пришлось как следует изучить кухонные шкафы. Я нашел рис, макароны, сухари. Кетчуп, несколько маринованных огурцов в банке, черствую булочку. Чай в пакетиках и мед. Но теперь запасы подходили к концу. Днем я сварил последние макароны и ножом выковырял из бутылки остатки кетчупа. На ужин у меня был сухарь и подслащенный медом эрл грей – папин любимый чай (сам я его терпеть не могу). Чай пришлось заварить горячей водой из-под крана – чайник не работал. Потому что электричество отключили как раз после того, как я сварил макароны, – отец, видимо, забыл за него заплатить.

В общем, я лежал на полу, чувствуя под спиной камешки, рядом с чашкой недозаваренного чая, и вдруг на лестнице послышались шаги. Потом шаги прекратились и что-то стукнуло. И потом опять шаги, пауза, БУМК! Шаги, пауза, БУМК! В последний раз шаги остановились прямо у моей двери. Теперь ночной гость был от меня на расстоянии вытянутой руки. Я боялся, что живот заурчит и выдаст меня, но в последний момент обошлось.

Я облегченно вздохнул. А может, это был вздох усталости и тревоги. Наверное, всё вместе. Бывает, что для вздоха есть сразу много причин.

По ту сторону двери стало тихо. Я затаил дыхание и прислушался. Тот, кто был за дверью, похоже, сделал то же самое. Я попытался успокоиться, но у меня снова вырвался вздох. Глубокий, как колодец.

За дверью зашуршало.

Я перевел дух и прошептал:

– Кто там?

Молчат. Наверное, не услышали.

– Кто там? – повторил я и приложил ухо к двери.

На лестнице было тихо как в могиле, потом крышка щели для писем хлопнула, и на пол что-то упало. Я нащупал под подушкой фонарик и посветил. Под дверью лежала газета.

Значит, это почтальон. Ошибся дверью. Отец давно ничего не выписывал, он же все равно всегда в отъезде. Он и не знал, что я люблю газеты. Периодически достаю из мусора старые и читаю их от первой до последней страницы. Газета, упавшая в щель для почты, показалась мне свалившимся с неба сокровищем, ведь это моя единственная связь с миром. Электричества-то нет, телефон зарядить нельзя, вообще ничего не работает – ни телевизор, ни компьютер, ни один прибор.

Я раскрыл было газету, чтобы погрузиться в мировые события, представить себя частью происходящего. Чтобы вокруг шумели человеческие голоса, проходили предвыборные кампании, революции и демонстрации. Чтобы затесаться в стайку школьников, которые слоняются по торговому центру, или оказаться на трибунах рядом с футбольными болельщиками. Среди ураганов, извержений вулканов и несущихся с неба метеоритов… Больше я ничего представить не успел, потому что из газеты выкатилось на пол маленькое краснощекое яблоко. Я подхватил его, откусил и снова взялся за газету. Она была какая-то слишком увесистая. Я развернул страницы и посветил фонариком. В развороте оказались серые шерстяные носки и завернутый в бумагу бутерброд. Я с изумлением уставился на свою находку. Почтальон забыл в газетах свой завтрак? Или это чья-то дурацкая шутка? Носки я все-таки надел: чистые, теплые, с тремя полосками – синей, красной и зеленой. Потом жадно вгрызся в бутерброд – хлеб был с овсяными хлопьями, чуть размякший от ломтика огурца, – и только тогда вспомнил, что за дверью кто-то есть. Я вскочил и распахнул дверь. В коридоре было темно и тихо. Ночной гость исчез.

Аманда

На следующую ночь я опять пошел спать в прихожую. Вдруг он явится снова? И бросит в щель для почты бутерброд? Телефон у меня разрядился, но батарейка в будильнике еще работала. Я поставил будильник на пол и стал следить за стрелками. Я ждал, когда они дотикают до половины третьего – это когда странный гость приходил вчера.

Время ползло едва-едва, в животе урчало. Было воскресенье, так что за весь день я ел, кроме ночного бутерброда, угадайте что? Правильно, сухари и маринованные огурцы! Теперь поесть горячего удастся только через неделю – с завтрашнего дня в школе начинаются каникулы. От мысли о горячей еде меня даже замутило. Всю неделю питаться огурцами с сухарями? Или сухарями с огурцами? Или по очереди сухари, огурцы и заваренный водой из-под крана эрл грей? Бр-р! Надо что-то придумать, а то можно и не дотянуть до конца каникул. Может, напроситься к кому-нибудь сгребать листья с лужайки? Или попробовать изображать памятник? Я видел в городе одного такого, выкрашенного серебряной краской.

К счастью, скоро мысли мои приняли другой оборот. Внизу хлопнула дверь подъезда, и с лестничной клетки донеслись знакомые звуки. Шаги, пауза, БУМК! Шаги, пауза, БУМК! Я встал, подкрался к двери и прижался к ней ухом. Послышалось еще несколько осторожных шагов, и стало тихо. Ночной гость стоял за моей дверью. Если бы дверь вдруг растворилась в воздухе, мы бы, наверное, прижались ушами друг к другу. От этой мысли я вздрогнул. Что ему нужно? Он во все квартиры рассовывает бутерброды, или его интересую только я? Хочет заманить меня в ловушку?

Меня тут же начали одолевать ужасные мысли. Такой уж я человек. Подозрительный. Когда остаюсь один, сразу начинаю что-нибудь подозревать. Вообще сложно предположить, что у тех, кто бродит по ночам, может быть на уме что-то хорошее. Наверное, эти носки и бутерброд были не к добру. Наверное, меня хотели напугать. Или даже отравить. Теперь я буду умирать медленно и мучительно. Да-да, и такое возможно! Но сдаваться я не собираюсь, по крайней мере пока. «Лучшая оборона – нападение», – сказал как-то отец туго набитому чемодану, налегая на него коленкой. Я пытался задерживать дыхание, но в конце концов оно вырвалось, вздох пронесся сквозь меня, как порыв ветра сквозь туннель, и втянулся в стены прихожей, и вся она будто вздрогнула. Хлопнула крышка почтовой щели, и на пол упала газета.

– Лучшая оборона – нападение, – прошептал я, распахнул дверь и выбежал в коридор прямо навстречу ночному гостю.

Гость охнул и отскочил. Я схватил его за низ куртки, чтобы не убежал. От моего рывка гость пошатнулся, и из рук у него что-то посыпалось. Я опустил глаза – оказалось, по полу раскатились некрупные яблоки. Гость что-то пробормотал и наклонился, чтобы их собрать, а поскольку я все еще висел у него на куртке, то и я повалился на пол вслед за яблоками. Привстал на четвереньки, и тут ночной гость резко вскинул голову, боднув меня в подбородок – так сильно, что я даже забыл, что, возможно, нахожусь наедине с опасным преступником.

– И-извините, – проблеял я.

Гость даже не взглянул на меня – он продолжал собирать яблоки в висевшую на плече сумку. Я не придумал ничего лучше, как начать ему помогать. Одно яблоко я сунул тайком в карман пижамы, а остальные отдал хозяину.

– Спасибо. – Гость встал.

Он одернул куртку, пробормотал что-то про выскакивающих под ноги детей и выпрямился. Было так темно, что я не мог рассмотреть лица, но судя по голосу, это была гостья и у нее болело горло. Она была невысокая и опасной не выглядела, так что я тоже поднялся. Она наклонила голову и вгляделась в меня. Я готов был, как заяц, рвануть обратно в прихожую, но что-то меня задержало. Может, если подождать еще немножко, удастся разобраться, что к чему.

– Успокойся, Антеро, – послышалось из темноты. – Я тебя не съем.

– Антеро?

– А ты разве не…

Внимательные глаза снова вгляделись в меня.

– Альфред, – подсказал я. – Так меня называют в школе.

– Называют, гм-м… Это твое настоящее имя?

– Не знаю. Наверное.

– Что значит «наверное»? В твоем возрасте пора бы уже знать, как тебя зовут.

Я ссутулился. Сунул руки в карманы пижамы и так стиснул одной рукой яблоко, что прорвал ногтями кожицу. Смелость, которая только что светилась и переливалась внутри меня, как полная луна, погасла и растаяла.

– Ну же, – подбодрили меня. – Не так уж это страшно – сказать, как тебя зовут.

На меня словно наплыло темное облако, и стало все равно. Все равно я умру с голоду, когда закончатся маринованные огурцы и сухари, так почему бы не рассказать правду? А правда заключалась в том, что дома никто не называл меня по имени. Если отец ко мне и обращался, это всегда было во множественном числе, и я понимал, что он говорит со мной, только потому, что больше в квартире никого не было. «А теперь доедаем все, что у нас в тарелке», «Выходим из туалета побыстрее, выходим», «Похоже, контрольные мы написали неплохо», «В мое отсутствие будем вести себя хорошо, верно?» Когда я пошел в первый класс и учительница спросила, как меня зовут, я неуверенно пробормотал: «А-а…» Она, не отрывая взгляда от бумаг, кивнула: «Значит, Альфред». И все стали звать меня Альфредом.

– Так и есть, – покачала головой ночная гостья, когда я закончил.

– В каком смысле?

– Ты из них.

– Из кого?

– Из Забытых. – Ночная гостья вздохнула. – Ну что же, Альфред. Мне пора идти.

– Но почему?.. – заторопился я, не зная даже еще, что спрошу.

– Потому что люди ждут. Надо до утра разнести газеты, не то будет выговор.

– Я хотел спросить… Почему вчера в газете было… Были…

– Носки, яблоко и бутерброд, если мне не изменяет память. – Гостья уже спускалась по лестнице. – Сегодня у меня только яблоки, да и те рассыпались. Хорошо, что остальные уже получили свое. Ты сегодня последний.

Что за остальные? Что она разносит, в самом-то деле, газеты или яблоки? Гостья была уже внизу, когда я спохватился:

– Подождите меня!

– Не подожду, – отрезала она, ускоряя шаг.

– Эй, не уходите!

Я забежал в квартиру, сунул ноги в кроссовки, схватил с крючка куртку и бросился на лестницу. По пути задел лежавшую на полу газету, из нее выкатилось аккуратное яблочко. Я сунул его в карман, захлопнул дверь и бросился за ночной гостьей. Она была уже на улице, шагала к соседнему подъезду. Я успел забежать за ней в подъезд, пока дверь не захлопнулась. Она не обратила на меня никакого внимания, продолжала торопливо рассовывать по квартирам газеты. На этот раз они были обычные, не пухлые, и яблок из них не выпадало.

Наконец она вышла из подъезда, взяла свою тележку и пошла по тротуару. Я не отставал.

– Не ходи за мной, – буркнула она, ускоряя шаг.

– А вот и пойду.

– Нельзя бегать по улицам в пижаме. Иди домой.

– Не могу. Я забыл ключи.

– Значит, придется позвонить в дверь и разбудить родителей.

– У меня нет родителей. Ну, то есть можно сказать, что нет…

– Можно сказать?

– Ну просто… Просто я не знаю, где они. – Я собрался с духом, прежде чем продолжить. – Маму я не знал с рождения, а отец в командировке, и последний раз мы виделись… Кажется, в августе.

Ночная гостья остановилась и посмотрела на меня. В свете уличного фонаря я наконец разглядел ее лицо. Ей было лет пятьдесят. Над зелеными глазами нависали густые брови. Волосы тоже были густые и топорщились в разные стороны, а из-под них торчали большие уши.

Она изучила меня и медленно кивнула:

– Категория средней тяжести.

– Что?

– Ты относишься к категории средней тяжести.

– Это как?

– Полностью забытые, но высокофункциональные дети, – отчеканила она и снова покатила свою тележку. – Для тебя еще не все потеряно!

Тележка чуть поскрипывала на ходу. Я с удивлением посмотрел вслед ночной гостье. Полностью забытый. Высокофункциональный. Категория средней тяжести. Что это за категории, откуда они вообще взялись? Кто она такая, чтобы меня к ним причислять? Забытый – это еще понятно. А функциональный? И какие еще категории бывают?

Гостья удалялась вместе с тележкой. Ночной ветер носил по тротуару кленовые листья, они шуршали под колесами. Порыв ветра задрал верх моей пижамы до подмышек, обдувая бока. Я застегнул куртку на молнию и почти бегом поспешил следом. Ночная гостья окинула меня взглядом из-под бровей, но ничего не сказала. Я торопливо шагал за ней, понятия не имея куда, но почему-то меня это не тревожило. Лучше уж бежать по ночной улице, чем валяться дома без сна. Воздух был свежий, пахло осенью, и дышалось легко.

На перекрестке ночная гостья остановилась и обернулась ко мне.

– Ладно, Альфред. – Она стиснула ручку тележки так, что в свете уличного фонаря мелькнули побелевшие костяшки, – можешь пойти со мной, но обещай, что будешь помогать.

– Буду, – кивнул я и быстро добавил, чтобы она не передумала: – Я много всего умею. Я хорошо читаю и считаю. Могу мыть посуду, варить кофе, жарить яичницу, везти тележку…

– Меня зовут Аманда, – сказала она. – Аманда Шелест.

В глуши

Кажется, этой ночью в воздухе носилось что-то необычное. Что-то волнующее. Я не знал, радоваться или пугаться тому, что вот сейчас иду в ночи неизвестно с кем по улице, в пижаме. От волнения я не замечал, куда мы идем, просто шел следом за Амандой и ее тележкой. Кажется, мы обходили сонные кварталы, огибая магазины, детские площадки и автобусные остановки. Кажется, мы прошли много километров. Кажется, иногда мы спотыкались на узких тропинках. Кажется, ночь постепенно становилась ранним утром.

Я опомнился, только когда фонари погасли и мы оказались в узком проулке с приземистыми металлическими сараями, вроде гаражей. Было так тихо, словно сюда никогда не забредало ни одно живое существо. Пахло ржавчиной и влажной землей. Мы прошли по дорожке между гаражами до лужайки, окруженной густым кустарником. Аманда зашагала через лужайку, юркая тележка то и дело подскакивала на глиняных кочках, из которых топорщились сухие коричневые стебли купыря и чертополоха. На другом краю лужайки высилась живая изгородь – густо посаженные елки. Аманда решительно двинулась вдоль них, но вдруг резко свернула и вместе с тележкой нырнула прямо в изгородь.

Я растерянно разглядывал ветки, которые слегка качнулись и тут же сомкнулись у Аманды за спиной в плотную стену. Казалось, елки просто проглотили ее. И что теперь делать? Возвращаться домой в свою унылую жизнь? Или шагнуть сквозь елки в неизвестность? Родной дом не слишком манил, да и найти туда дорогу теперь вряд ли удастся – поэтому я перевел дух и устремился к елкам. Они держались друг за друга ветками, словно колючими пальцами, и слегка царапали лицо. Но зато между двумя стволами я разглядел отверстие, в которое идеально вписалась бы тележка. Я прикрыл руками лицо и полез.

За изгородью меня ждал сюрприз. Там оказалось довольно светло. Прямо передо мной тесно росли кривые старые яблони, ветки гнулись под тяжестью яблок. Свет шел от развешанных по веткам фонарей. В желтоватом свете между деревьями виднелась тропинка, а в конце тропинки – старый деревянный дом с покосившимся крыльцом. На крыльце тоже гостеприимно горели фонари.

– Кар-р-р!

Я обернулся на звук. Большая ворона, сидевшая на яблоне, посмотрела на меня угольно-черными глазами, а потом гордо отвернулась в сторону дома. Как потом выяснилось, она просто сообщала мне, что я прибыл по адресу – во владения хозяйки яблочного сада Аманды Шелест.

Аманда Шелест жила в деревянном доме брусничного цвета в Глуши, вдали от любопытных взглядов. Ладно, про Глушь я придумал. Но как минимум на окраине города. В конце дорожки между сараями. На краю лужайки с купырями, чертополохом и зверобоем. Да еще и – это обнаружилось при свете дня – дом стоял на краю глубокого оврага. В такое место точно не забредешь по ошибке.

Когда я подошел, Аманда уже успела закатить тележку под навес и подняться на крыльцо. Она выдвинула из-под скамейки синюю эмалированную кастрюлю, достала из нее большой черный железный ключ и вставила в замочную скважину.

– Ну заходи. – Аманда открыла дверь.

Я осторожно ступил на темную веранду, наполненную густым запахом яблок. Широкие половицы заскрипели под ногами. Аманда потопала на крыльце, стряхивая грязь с ботинок, потом шагнула внутрь и закрыла дверь. Дальше пройти было не так-то просто.

– Я и забыла, какой здесь разгром, – фыркнула Аманда.

В прихожей валялись перевернутая табуретка и тяжелый деревянный ящик. Весь пол вокруг них был усыпан яблоками. Аманда осторожно сдвинула их ногой, подняла ящик и стала собирать яблоки в него. Я сначала смотрел, потом, уже второй раз за эту ночь, присел рядом с Амандой помогать.

– Поосторожнее, поосторожнее, – приговаривала Аманда, – это яблоки для Забытых, для них самых – для тебя, для вас… Но теперь придется отправить их в пюре!

– А пюре нельзя разносить в газетах? – Я был горд тем, что понял, кто такие Забытые и как именно Аманда собиралась доставлять им (то есть нам) яблоки.

Ее рука замерла над краем ящика.

– Пюре в газетах? – усмехнулась Аманда. – Придумает же!

– Ну, не прямо в газеты накладывать, а сначала в банки, – объяснил я. – Найти какие-нибудь маленькие плоские баночки, а для верности можно проложить… например, носками.

Аманда глянула из-под бровей и отобрала у меня сочное желто-зеленое яблоко, в которое я уже приготовился впиться зубами.

– Этому еще надо полежать. – Она уложила яблоко в ящик. – Это антоновка. Красивое, правда?

– Антоновка, – повторил я.

– Зимний сорт. Полежат, дозреют. На рынке таких не купишь, – с гордостью добавила она. – Завтра доразберем остальные. Те, что без изъянов, завернем в салфетки и оставим на зиму. А из битых мы сварим пюре, и, кстати, действительно неплохая идея… Маленькие плоские баночки… И носки…

У меня внутри разлилось тепло. Я, правда, не решился переспросить, но втайне надеялся, что, говоря «мы», Аманда имеет в виду и меня. Я тоже буду перебирать яблоки и заворачивать в салфетки антоновку. Мы вместе сварим пюре. Как давно никто не говорил «мы», имея в виду и меня! Это звучало совсем по-другому, не как у отца. Не «доедаем-доедаем», а «мы сварим, мы разберем». Насколько же лучше!

Аманда так сосредоточенно складывала яблоки в ящик, что не заметила моей дурацкой улыбки.

– Эх вы, бедняжки, – приговаривала она яблокам. – И как это меня угораздило.

В это время на веранду вышла рыжая полосатая кошка. Она, выгнув спину, подошла к Аманде и с виноватым видом потерлась о ее ногу.

– Ишь, кто пришел. Явилась на место преступления? – сурово сказала ей Аманда. – А Харла́мовский где прячется? Могли бы и помочь, хулиганьё.

– А кто такой Харламовский? – спросил я. – Тоже кошка?

На крыльце послышался стук.

– Легок на помине. – Аманда встала.

Я выглянул в покрашенное облупившейся темно-зеленой краской окно рядом с входной дверью. За окном сидела, нахохлившись, та самая ворона, которую я встретил в саду. Она наклонила голову и снова, уже настойчивее, постучала клювом в оконный переплет.

– Иду-иду! – крикнула Аманда, открывая дверь.

Харламовский перелетел к Аманде и легонько клюнул ее в руку. Аманда пересадила его на шляпную полку и сурово оглядела их с кошкой.

– До утра не смейте ссориться, – сказала она, прежде чем возвращаться к яблокам. – Когда я собралась разносить газеты, эти двое так сцепились, что пришлось их разнимать. Устроили шоу посреди ночи. В прихожей темно, и я совершенно забыла, что поставила ящик на табуретку…

– И ты из-за них всё и уронила.

– Именно. И собирать было уже некогда. Люди не любят, если они проснулись, а газеты нет. Да еще и…

Аманда умолкла и внимательно посмотрела на меня. Я так растерялся от этого ее взгляда, что выронил очередное яблоко. Задержал дыхание и не дышал до тех пор, пока из меня снова не вырвался сотрясший все тело вздох. Аманда нахмурилась и быстро прикрыла волосами уши. И продолжила, укладывая в ящик яблоки, как будто о чем-то самом обычном:

– Да еще приходится прислушиваться, не вздыхает ли на моей территории кто-нибудь новенький. Как, например, на этой неделе.

Я виновато улыбнулся. Кажется, я понял, кого она имеет в виду. Новенький, вздыхающий на территории Аманды, – это был именно я.

Коробка

– Ну вот и всё. – Аманда открыла дверь, ведущую с веранды в дом. – Пошли спать. И ты, Харламовский, ты тоже!

Харламовский каркнул, спикировал с полки почти мне на голову, прихватив меня за волосы когтями, и растаял в темноте дома – внутри виднелись только блики садового фонаря, отраженные в большом окне. Аманда прошла вглубь и зажгла торшер. В стенной нише стояла черная железная кровать, на полу валялись деревянные ящики и матерчатые сумки. Кровать была завалена подушками и застелена темно-синим вязаным покрывалом, смятым посередине. Рядом с кроватью устроился на боку еще один деревянный ящик – на нем лежала стопка книг и стоял стакан с водой. На обложке верхней книги было написано: «Дневник садовода». На стене висели две картины в рамах. На одной были яблоневые ветки, на другой – тонкая веточка, примотанная шпагатом к другой, потолще.

– Так деревья прививают, – объяснила Аманда, поймав мой взгляд. – А Мельба опять валялась на моей кровати! – Она расправила смятое покрывало.

Я попытался погладить крутившуюся в ногах Мельбу, но та шмыгнула под кровать. Аманда зажгла люстру, открыла стоявший у входной двери массивный шкаф и закопалась в него с головой. Я оглядел просторную комнату – похоже, она служила одновременно и кухней, и столовой, и спальней, и мастерской. Перед окном в сад стоял рабочий стол с кастрюлями, стаканами, едой и инструментами. На одной половине стола лежали на разделочной доске лук, несколько морковок и полкочана капусты. На другой – обрезки досок, тиски, молоток и банка с гвоздями. В самом дальнем углу была раковина, а над ней голубой посудный шкафчик с полуоткрытой дверкой – видно, петли разболтались. Посреди комнаты темнела дровяная печь с длинной серой трубой. Пространство от трубы до входной двери занимал обеденный стол из широких досок, окруженный разномастными стульями и табуретками. На стульях лежали картонные коробки, на столе стояли большая корзина яблок и пустые стеклянные банки.

Аманда, ворча, вытащила из шкафа серый матерчатый тюк с толстыми шнурками. С тюком в обнимку она подошла к лестнице в углу комнаты, ведущей на антресоль, забросила наверх тюк, залезла сама и прицепила шнурки к крючкам на стене и перилах антресоли.

– Будешь спать здесь. – Аманда встряхнула тюк. – Этим гамаком не пользовались лет сто. Надеюсь, не порвется.

Да уж, я тоже на это надеялся. Обидно было бы свернуть себе шею, едва выбравшись с Керамической улицы. Но вообще даже интересно. Бессонными ночами я перепробовал много разных мест для сна, от широкого подоконника в зале до коврика под дверью, но в гамаке спать еще не приходилось.

– Скоро утро. – Аманда расправила гамак. – Давай укладываться. Завтра у нас будет много дел.

Тут только я осознал, как устал. Как будто от слов Аманды, особенно многообещающего «у нас», внутри меня щелкнул какой-то замочек, на который была заперта моя усталость. Я так широко зевнул, что качнулся и наступил на хвост путавшейся под ногами Мельбы. Кошка испуганно вскочила на стол и спряталась за корзиной с яблоками. Аманда слезла с антресоли, достала из ящика под кроватью круглую подушку и цветастое сине-зеленое одеяло и сунула их мне.

– Ну всё, спокойной ночи. – Она кивнула в сторону лестницы.

– Спокойной ночи, – ответил я, хотя было уже почти утро.

Неся под мышкой подушку и одеяло, я вскарабкался на темную антресоль, тоже забитую вещами: сломанные стулья, свернутые матрасы, лампы, картонные коробки, корзинки и тюки. Все было покрыто слоем пыли. Похоже, сюда никто не поднимался годами. Я положил подушку и одеяло в гамак и посмотрел из-за перил вниз. Аманда погасила люстру и легла в кровать, вскоре свет погас и в нише. Я полез в гамак, но в темноте не разобрал, где у него край, и рухнул через него на груду вещей. Груда угрожающе накренилась, и, прежде чем я успел увернуться, с вершины ее прямо на меня с грохотом свалилась картонная коробка. Я только чудом ее поймал.

– Спасите! – заорал я.

– Поосторожнее там, – сонно пробормотала Аманда. Конечно, откуда ей знать, что эта коробка чуть не раздавила меня в лепешку.

Зато Харламовский не спал. Он взлетел на перила антресоли и внимательно уставился на меня черными глазками.

– И нечего таращиться, – буркнул я, опуская коробку на пол.

Харламовский надменно задрал клюв и улетел по своим делам. Я сел рядом с коробкой и заглянул внутрь. Там оказался какой-то странный прибор и еще что-то, в темноте было не разобрать. Я достал из кармана пижамы фонарик и посветил. И разглядел сбоку на коробке записку с обтрепавшимися краями: «Вещи Попова. Не выбрасывать».

Друг тетки Ольги

– Доброе утро! Похоже, кому-то сладко спится, – донесся до меня голос Аманды.

Я открыл глаза, зевнул и потянулся. Было светло: видно, день уже был в разгаре. Снизу прилетел легкий ветерок – Аманда только что вошла. Потом послышался стук – водрузила на стол что-то тяжелое: наверное, корзину яблок. Я свесил ноги из гамака и снова увидел вчерашнюю коробку.

– Харламовский, ты туда или сюда? – поинтересовалась Аманда. Ворона летала через открытую дверь то на веранду, то с веранды.

В конце концов Харламовский взлетел ко мне на антресоль и уселся на перила – точно хотел припомнить поднятый мной ночью шум. Я уже попривык к его пристальному взгляду и даже скорчил гримасу в ответ. Харламовский перелетел прямо перед моим носом на коробку и с явным интересом уставился на толстый коричневый конверт, видневшийся из-под крышки.

– Даже не надейся, – сказал я, но ворона оказалась проворнее меня. Она выхватила конверт клювом и улетела.

Я вылез из гамака и спустился вниз. В комнате было тепло. В печи потрескивали дрова, на плите стояла кастрюля с горячей кашей. На столе были свежий хлеб и банка яблочного пюре. Аманда у рабочего стола возилась с треснутым ящиком: приладив дощечку, взялась за молоток.

– Клади себе кашу, бери яблочное пюре, – скомандовала она и застучала молотком по гвоздю. – Там в основном коричное полосатое, но затесалось и несколько тобиасов. По цвету заметно, с краснинкой. Тарелки должны быть… в общем, найдешь. – Аманда невнятно махнула рукой.

Я огляделся и пошел к настенному шкафу с высокими застекленными дверями. В нем чего только не было: веревочки, изолента, коричневые резиновые пробки, ручки, свечи, обрезки ткани. Тарелок я не нашел, но заметил несколько фаянсовых кружек. Я выбрал две кружки побольше и наполнил одну кашей, а другую соком из антоновки. Про сок – это Аманда прокричала мне между делом. Присел за стол и принялся за кашу. Какая она оказалась вкусная! Какое тепло разлилось от нее в животе!

Харламовский сидел на столе и держал в лапке конверт. Я протянул руку к конверту – надо же узнать, что в нем. Харламовский моментально разгадал мои намерения, цапнул конверт клювом и с важным видом отвернулся. Аманда как раз дочинила ящик и подошла к нам.

– Что это? – Она быстро изъяла у вороны добычу, и на сей раз возражений не последовало.

– Это вчера свалилось на меня из кучи хлама, – объяснил я, вытирая рот рукавом.

– Хлама, говоришь, – хмыкнула Аманда. – «А. С. Попов», – прочитала она на конверте.

– Кто это? – Я намазал на хлеб яблочное пюре.

– Неужели это… хотя вряд ли… – пробормотала Аманда, раскрывая конверт.

Из конверта она достала пачку пожелтелых от времени листков. Развернула их, разложила на столе и принялась внимательно рассматривать. Из-за своей кружки с кашей я разглядел только, что это какие-то чертежи с чернильными надписями. Почерк был ровный и мелкий, а буквы странные – с завитушками и непонятные. Аманда налила себе кофе и снова вернулась к бумагам.

– Что там написано? – поинтересовался я.

– Хотела бы я знать. – Аманда нацепила на нос круглые очки. – Это по-русски.

– А ты понимаешь?

– Моя бабушка была из России. В детстве она говорила со мной по-русски, но после ее смерти я, конечно, все забыла. Если не с кем говорить, язык быстро забывается.

Харламовский ухватил клювом один листок и решительно засеменил вместе с ним по столу.

– С тобой, что ли, разговаривать? Кыш, кыш! – Аманда махнула на ворону рукой и отняла листок. – Харламовский получил свое имя в честь старинного сорта яблок: харламовский налив, если полностью, или, по-другому, боровинка. Вот он и важничает: уверен, что уж он-то владеет русским. Дурачок!

Аманда снова углубилась в бумаги и начала водить пальцем по строчкам. Вдруг она наклонилась вперед и протянула мне свою кружку.

– Принеси кофе, – велела она, не отрывая взгляда от листка. – Там на плите. Без молока!

Я налил Аманде кофе, а себе положил еще каши. Наелся, встал из-за стола. Сидеть и смотреть, как Аманда исследует старинные бумаги и отхлебывает кофе, словно он помогает ей думать, было скучно. Я взял из корзины яблоко и стал вертеть его перед носом Мельбы, развалившейся на коврике. Кошка загнала яблоко под кровать, а сама запрыгнула на покрывало. Наконец Аманда оторвала взгляд от бумаг.

– Радио, – проговорила она с отсутствующим видом, снимая очки. – Конечно, какая же я бестолковая. Попов изобрел радио!

Аманда вскочила со стула, сгребла в сторону все, что валялось на столе, и принялась раскладывать листки, одновременно рассказывая мне, что в конверте оказались очень старые чертежи радиоприемника и инструкции к ним. Все это чертил друг тетки Амандиной бабушки – русский физик Александр Степанович Попов, один из первых изобретателей радио. Тетка Ольга и Попов встретились в 1900 году, когда Попов был в Финляндии по какой-то важной работе. Так бабушка рассказывала Аманде в детстве. Ольга училась на часовщика и уже в молодости открыла часовую лавку. Попов принес ей в починку свои карманные часы, так они и познакомились. Он гостил у Ольги в этом самом доме брусничного цвета, который унаследовала десятилетия спустя бабушка Аманды, а потом сама Аманда. Друзья пили чай и до ночи обсуждали новейшие изобретения: электричество, рентгеновские лучи, кино, новые модели фотоаппаратов – всё на свете! За несколько лет до этого Попов представил на собрании Русского физико-химического общества свои исследования по радиотехнике. Хотя движения радиоволн уже исследовали до него, он был первым, кто изобрел прибор для использования радиосвязи.

– Видимо, эти чертежи как-то связаны с его исследованиями, – заключила Аманда.

– Почему тогда они здесь? Почему Попов не забрал их с собой?

– Попов доверял Ольге как самому себе. Наверное, он оставил чертежи ей на хранение, но не успел забрать. Он же умер несколькими годами позже, в 1906-м. В том самом году, когда мир услышал по радио первую речь и первую музыку.

Аманда взглянула на яблоневый сад за окном, будто надеясь обнаружить среди ветвей какую-то ускользающую мысль. И вспомнила, как когда-то, разбирая шкафы, наткнулась на одну газетную заметку. В заметке говорилось, что, если бы все изобретатели фиксировали на бумаге свои идеи и изобретения, история науки была бы иной. В той заметке упоминался и Попов. Он никогда не поднимал шума вокруг своей работы. В отличие от итальянца Гульельмо Маркони, который первым стал продавать радиоприемники, Попов думал только об исследованиях. Поэтому многие считают, что радио изобрел Маркони. А Попов еще и не очень любил вести записи, так что, может, даже не все свои открытия сохранил на бумаге.

– Возможно, про какие-то идеи Попова так никто и не узнал. – Аманда снова нацепила очки на нос и углубилась в бумаги. – Бабушка упоминала, что Попов оставлял вещи Ольге на хранение, но я никогда не думала, что среди них могут оказаться чертежи. И подумать только, все это время они были здесь, в моем доме!

– Там в коробке было еще что-то, – вспомнил я.

– В какой коробке?

– Которая на меня свалилась и из которой и взялся конверт, – объяснил я. – Какой-то прибор.

– Что ж ты молчал? – воскликнула Аманда, бросаясь к лестнице.

Аманда залезла на антресоль и довольно захихикала оттуда, обнаружив искомое. Вскоре ее голова показалась над лестницей. Аманда попросила меня принять коробку. Я привстал на цыпочках на табуретке, обхватил коробку и даже не наступил, слезая, на Мельбу, которая крутилась вокруг лестницы, – в последний момент успел перескочить через кошку и плюхнул ящик на стол.

– Поосторожнее там, – донеслось с антресоли.

Спустившись, Аманда открыла коробку и стала вынимать из нее на стол вещи Александра Степановича Попова. Порыжелая заплечная сумка, длинный черный зонт с деревянной ручкой, коньки с причудливо изогнутыми носами. Наконец она извлекла прибор на деревянной подставке, который я мельком видел ночью. К дереву были прикреплены две катушки, только вместо ниток на них была намотана медная проволока. Сбоку торчала какая-то блямба, похожая на микрофон, а сзади толстая металлическая проволока – когда ящик упал, она погнулась.

– Может, это модель радиоприемника? – Аманда осторожно распрямила проволоку. – Наверное, какая-то неудачная модель, вот Попов и спрятал ее с глаз долой.

– Почему ты раньше не открывала коробку? – спросил я. – Она же была на самом видном месте.

– Коробка и коробка. – Аманда пожала плечами. – У меня тут кругом коробки – вон, и вон, и на чердаке еще! Можно подумать, мне делать больше нечего, кроме как открывать все коробки мира и ронять их себе на голову.

Я сердито посмотрел на Аманду: а если б кого-нибудь придавило коробкой насмерть? Например, меня. Но она так увлеченно суетилась вокруг этого прибора, что я передумал дуться и тоже наклонился к нему. Из-под одной катушки выскользнул пожелтевший кусочек картона. Я поймал его и перевернул. Там было напечатано: «Александр Попов, профессор. Санкт-Петербург». Я протянул его Аманде.

– Ну надо же, и визитку оставил, – рассмеялась Аманда. – Как знал, что когда-то его творение еще попадет кому-нибудь в руки.

– И что нам с этим делать? – спросил я.

– М-м… в каком смысле?

– Ну… что ты собираешься делать с этим устройством? – Мне вдруг стало неловко, что я так смело сказал «нам». Я ведь все еще не знаю, какое место в будущем Аманды мне уготовано. Что, если «мы» исчезнет из моей жизни так же внезапно, как и появилось?

– Да ничего, – отрезала Аманда, пожав плечами. – Полюбуюсь, поудивляюсь и упакую обратно в коробку. Это же просто хлам, верно?

Радио работает

Радиоприемник так и остался стоять на столе среди пустых стеклянных банок. Аманда резала в кастрюлю яблоки и время от времени с любопытством на него поглядывала. Поразбираться с ним мы так и не успели, потому что весь день у нас было полно дел. Да, именно у нас! Мы резали яблоки. Мы кипятили яблочные ломтики в кастрюле до мягкости и потом разминали в пюре. Мы раскладывали пюре по банкам и подписывали банки: какого числа сварено и из какого сорта яблок. Мы пробовали готовое пюре и приходили к заключению: годится! Мы делали всё это вместе – я и садовница Аманда Шелест, которая по ночам разносит газеты и помогает забытым детям.

Я был счастлив и от того, что у меня есть с кем поговорить, и от того, что в любой момент я могу отрезать себе толстый кусок испеченного Амандой хлеба и намазать его теплым пюре. И мне не хотелось думать о том, что будет дальше. Всякий раз, когда мне вспоминался мой мрачный дом или вспоминалось лицо отца – оно было то сонное, то кривилось от раздражения, – я начинал крутить перед носом Мельбы яблоко. Глядя на кошачью возню, я забывал обо всем, что оставил позади и что только и ждало, как бы подстеречь меня из-за угла. Я старался сосредоточиться на том, что окружало меня у Аманды: вот пышный сад, вот овраг за ним, кривоватые яблони, на ветках покачиваются фонари, вот на столе выстроились бутылки с соком и банки с пюре, вот на заваленной всякой всячиной антресоли висит гамак, в котором мне спалось лучше, чем дома, вот Амандино семейство – Мельба и Харламовский, получившие свои имена от яблочных сортов (так рассказала Аманда).

– Хватит на сегодня, – решила Аманда, когда мы разложили содержимое очередной кастрюли пюре по банкам. – Надо еще подготовиться к ночным испытаниям.

– К каким еще испытаниям? Что будет ночью?

– Угадай, – усмехнулась Аманда, унося кастрюлю в раковину. – Короткая же у тебя память, Альфред Забытый! Думаешь, раз ты сам здесь, так другим Забытым помощь уже не нужна? Или, может, захотел обратно домой? Могу тебя проводить.

– Не надо! – испугался я и добавил потише: – И вообще это больше не мой дом.

– Ах вот как. Ну что же. Ладно. – Как ни странно, продолжать спор Аманда не стала.

Она собрала банки с пюре в большую сумку и позвала Харламовского, но того было не видно. Я нахохлился на своем стуле. Что, если Аманде просто нужна была моя помощь со всеми этими яблоками? Воспользовалась моей добротой и теперь, когда все дела сделаны, отправит меня домой.

– Альфред, сходи посмотри, нет ли Харламовского во дворе, – велела Аманда. – Если он там, свистни дважды. Ты ведь умеешь свистеть?

– Умею, конечно. – И я свистнул для примера.

– Именно так. – Аманда похлопала меня по плечу, словно хотела стряхнуть с меня тревожные мысли.

На улице уже темнело. Теплый свет фонарей отражался в гладких боках яблок. В голове моей крутились вопросы. Можно ли Аманде доверять? Или она, выпроводив меня на улицу, тотчас позвонит в полицию? А что, если все разговоры про Забытых – просто для отвода глаз, а на самом деле Аманда секретный агент по поиску сбежавших из дому детей (ну, или готовящихся сбежать)? Я завернул за угол дома и, дойдя до окна, ухватился обеими руками за подоконник. Сунул ногу в трещину в каменном цоколе, подтянулся и заглянул внутрь.

Аманда хлопотала вокруг банок с пюре и совсем непохожа была на человека, с минуты на минуту ожидающего полицию. Я облегченно вздохнул и вспомнил про свое задание: найти ворону. Я соскочил с цоколя и вдруг почувствовал, как кто-то крепко ухватил меня за плечо – будто ногти впились в кожу сквозь пижаму. Что, вот и всё? Меня уже возвращают домой влачить мое жалкое существование? Я упал на спину в траву и ощутил на щеке легкое прикосновение. Я зажмурился и решил ждать – пусть сами поднимают меня и тащат в полицейский участок. Ничего не происходило, и тогда я открыл глаза. На краю тележки, прислоненной к дому, сидел, уставившись на меня, Харламовский.

– Так это был ты! – Я ощутил, как силы ко мне возвращаются. – А предупредить нельзя было? Зачем так пугать людей? Что, скажешь, ты не нарочно?

Харламовский принялся чистить перышки, не обращая на меня внимания. Тут я вспомнил, за чем шел, и дважды свистнул. Харламовский окинул меня подозрительным взглядом и продолжил прихорашиваться. Я снова свистнул, тогда ворона наконец поднялась в воздух и исчезла за углом. Я побежал следом и, обогнув дом, обнаружил Харламовского на перилах крыльца. Открыл дверь и впустил его внутрь. Аманда вышла к нам на веранду, волоча за собой большую сумку.

– Ага, вот и вы. Двойной свист означает, что нужна помощь, – пояснила мне Аманда, вручая Харламовскому фонарь. – Давай, дружок, подсвети дорогу. А ты, Альфред, берись за вторую ручку.

Сумка с банками была ужасно тяжелая. Мы с Амандой вынесли ее на улицу, Харламовский с фонарем летел впереди. Мы прошли между яблонями к погребу в саду – выложенному камнями холмику у края еловой изгороди. Холмик так зарос малиной и шиповником, что дверь едва различалась. В погребе было темно, но Харламовский привычно влетел внутрь и уселся на верхнюю полку, так что фонарь осветил весь погреб. Я стал подавать Аманде банки, а она устанавливала их на полки.

– Поосторожнее, поосторожнее, – пробормотала Аманда, поворачивая поданную мной банку. – Вот так, этикеткой наружу, не то мы потом ничего не найдем.

Во мне снова затеплилась надежда. Мы не найдем! Может, Аманда меня не выгонит. Может, я еще докажу, что от меня есть польза. Но тревога сидела во мне крепко. Ее трудно было скрывать, и внезапно она прорвалась наружу вздохом, таким мощным, что на полках зазвенели стеклянные банки. Харламовский испугался звона и слетел вместе с фонарем Аманде на голову, залив ее ярким светом.

– Не свети! – вскрикнула Аманда и согнала ворону с головы, как будто боялась, что фонарь выхватит из темноты что-то, не предназначенное для посторонних глаз.

И он действительно выхватил! Прежде чем Аманда успела отступить в тень, произошло нечто очень странное. Уши Аманды высунулись из-под волос и задвигались туда-сюда, точно маленькие антенны. А потом они, эти уши, задрожали как холодец. Выглядело это, как будто они вот-вот оторвутся или рассыплются на кусочки. Аманда быстро прижала руки к ушам и выбежала из погреба, что-то бормоча на ходу.

– Твои уши! – пролепетал я и бросился за Амандой.

– Ну, есть они у меня, – буркнула Аманда, прислоняясь к крыльцу.

– Я видел, как они дрожали!

– И что дальше?

– С ними что-то не так? Они не отвалятся?

– Все с ними так, работают как часы, – отрезала Аманда, входя внутрь. – Хотя, прямо скажем, временами было бы легче, если б они были как у обычных людей.

Я с опаской покосился на Амандины уши. Они уже перестали дрожать и снова спрятались под волосами. Аманда начала сердито рыться в шкафу, но ничего оттуда не доставала.

– А что это было? – спросил я шепотом.

Аманда захлопнула дверцу и осталась стоять спиной ко мне.

– Наверное, надо тебе рассказать, – решила она наконец и повернулась. – Я – из Чуткоухих. Это значит, что у меня необычные уши. Они ощущают присутствие одиноких, всеми забытых детей и начинают вибрировать, когда кто-то из них вздыхает.

– Кажется, я как раз…

– Вот именно, – усмехнулась Аманда. – Ты так часто вздыхаешь, что все равно бы рано или поздно заметил. Чем глубже вздох, тем сильнее они реагируют, верные мои помощники. Без них я не могла бы отыскивать Забытых в ночи.

– И когда я лежал в прихожей, они так… вибрировали?

– А ты как думал. Такой вибрации я давненько не ощущала. Наверное, это оттого, что ты прижимался к двери. Или в эту ночь тебе особенно несладко пришлось.

– У меня закончилась еда, – тихо ответил я. – А почему они такие?

– А этого никто не знает. По какой-то причине барабанные перепонки у Чуткоухих реагируют особым образом на воздушную волну, которую запускает вздох такого вот ребенка. Это не только звук, это ощущение во всем теле, примерно как басовый гул.

– А это не больно? – Я инстинктивно потрогал свои уши.

– Да нет, хотя иногда раздражает. Я еще слышала, что вибрация может сделаться нестерпимой, если Чуткоухий не идет на помощь тем, кто в ней нуждается. От наших ушей так легко не отделаешься.

Я растерянно посмотрел на Аманду. Она снова говорила о нас, но на этот раз точно имела в виду не меня, а своих собратьев по ушам. Я украдкой на нее покосился: уши чуть виднелись из-под волос. Они были большие, оттопыренные, как и всегда, но о вибрации ничего не напоминало. Мне захотелось их потрогать, и я уже протянул руку, но в этот момент Аманда поднялась со стула. Я подумал, что уши снова покажутся, если вздохнуть. Я набрал побольше воздуха в легкие и выдохнул – но ничего не произошло. Попробовал еще раз, еще усерднее – и снова ничего.

– Можешь не стараться: я отличаю истинные вздохи от поддельных. – Аманда наклонилась и достала из ящика комода рулон светло-зеленой оберточной бумаги. – Так что по ложной тревоге не вскакиваю.

– Я не хотел, – пробормотал я.

Аманда положила оберточную бумагу на стол и резко сменила тему – словно о Чуткоухих ей больше рассказать было нечего:

– Сегодня упакуем всё красиво. Выбери из корзины шесть маленьких, но аппетитных яблок и заверни каждое в бумагу. А я пока приготовлю бутерброды.

Аманда намазывала на хлеб арахисовую пасту, укладывала поверх нее нарезанные помидоры и петрушку, заворачивала бутерброды в бумагу и перехватывала разноцветными резинками. Я заворачивал яблоки. Когда все было готово, Аманда сложила гостинцы в свою сумку и бросила сверху несколько запасных яблок – сказала, что всегда так делает.

– А газеты? – спросил я. – Ты разве не в газеты прячешь еду?

– Молодец, быстро учишься, – усмехнулась Аманда. – Газеты я забираю с пункта выдачи ночью. Отхожу с тележкой подальше, вкладываю еду в газеты и засовываю все обратно в сумку. Но сначала мне надо поспать.

– А можно мне с тобой разносить газеты и остальное?

– Нельзя.

– Я могу всю дорогу катить тележку!

– Нет. Негоже детям слоняться ночами по темным улицам.

– Ну разочек! Я обещаю, что…

– Альфред! – Аманда смерила меня сердитым взглядом. – На этот раз ты останешься здесь. Составишь компанию Мельбе и Харламовскому, чтобы они опять не передрались.

Харламовский, услышав свое имя, перелетел через комнату и уселся на изобретение Попова. Сначала он разглядывал странное устройство, наклонив голову, а потом начал крутить медные проволочки и постукивать по прибору клювом. И вдруг радио затрещало! Харламовский каркнул, и точно такое же карканье эхом донеслось от подоконника – там валялась Мельба и лежало старое карманное радио. Кошка подскочила от неожиданного звука и сбросила радио на пол. Харламовский снова каркнул, и теперь карканье донеслось с пола – все из того же карманного радио.

– Работает, – прошептал я.

– Похоже на то, – выдохнула Аманда. – Харламовский, выходит, подкрутил все как надо, а потом достучался до этого агрегата своим клювом.

Аманда как зачарованная смотрела на радиоприемник. Она постояла так, погрузившись в свои мысли, а потом встрепенулась, будто внутри нее тоже что-то вдруг включилось. Разгребла место на столе и придвинула приемник поближе, покрутила его и постучала по микрофону. Такой же стук тотчас раздался от окна. Аманда бросилась к карманному радио и стала разглядывать уже его. Оно было маленькое и плоское – одним словом, карманное, – со шнурком, чтобы цеплять к рюкзаку или надевать на запястье.

– Какое оно крошечное, – радостно заметила Аманда. – Идеальный размер, чтобы просунуть…

– В щель для писем, – закончил я.

– Именно! – Аманда воодушевлялась на глазах. – Я всю голову сломала, как же передать Забытым еще что-нибудь, кроме еды и носков. Что-нибудь, чему они бы порадовались, например, когда…

– …Когда лежат ночью без сна и за день ни с кем и словом не перебросились.

– Именно! – Глаза у Аманды блестели. – И тут решение само падает нам в руки!

– Мне в руки, – поправил я. – А могло бы и насмерть пристукнуть.

– Да брось ты. Сидишь вон целый-невредимый, уминаешь яблочное пюре. – Аманда посмотрела на часы. – Мне надо поспать, а ты можешь пока заняться делом. Начинай планировать первый выпуск.

– Какой еще выпуск?

– Радиопередачи. Альфред, мы сделаем радиопередачу для одиноких детей!

Аманда явно соображала быстрее меня. Я ничего не мог понять, но сделал вид, что понял, – ведь Аманда снова произнесла волшебное слово, за которое я ухватился, как утопающий за соломинку. Мы. Мы с Амандой будем делать что-то вместе, и какая разница, что именно? Поэтому легкие наполняются кислородом, а сердце качает кровь, а у меня есть причина думать, что я еще жив и, пожалуй, проживу и следующий день.

– Радио Одиноких детей… Или просто Детское радио… Нет, нет, это все старье… – бормотала Аманда, расхаживая туда-сюда. – Альфред, ну придумай же какое-нибудь название для нашей программы!

Программа для одиноких детей, таких же, как я. И я буду ее вести? Я лихорадочно пытался что-нибудь придумать, чтобы не выглядеть совсем бестолковым, но на ум ничего не приходило.

– Может, «Радио Альфреда»? – предложила Аманда. – Хорошее название.

– А почему меня? – возмутился я. – С таким же успехом можно назвать «Радио Мельбы» или «Радио Харламовского»! Или «Радио Попова». Радио кого угодно!

– «Радио Попова»… – задумчиво повторила Аманда. – «Радио Попова»! То что надо!

Имя программе мы придумали, но ни я, ни Аманда понятия не имели, как работает радиоприемник. Пришлось начать с этого. Весь следующий день мы изучали и тестировали устройство. Аманда нашла словарь и с его помощью перевела оставленные Поповым инструкции. Разобравшись наконец с прибором, мы начали тренировки. Я сел за стол, стал подкручивать настройки и покрикивать в микрофон. Харламовский прыгал по столу и постукивал по прибору клювом – считал, что моего покрикивания недостаточно. Аманда вертела регулятор карманного радио, чтобы найти нужную частоту. Сначала меня было едва слышно сквозь треск, но в какую-то секунду треск смолк, и мой голос зазвучал так ясно, что мне стало не по себе.

– 1895 FM! – торжественно провозгласила Аманда.

– Что это значит? – Я подошел к ней.

– Это частота, на которой мы вещаем. – Аманда, сверкая глазами, показала мне цифры на карманном радио. – Как красиво совпало, а? Как раз в 1895 году Попов представил миру свое изобретение, которое, судя по всему, было предшественником этого нашего агрегата.

Удивительное дело. Радио Попова, больше ста лет пролежавшее в Глуши, функционировало идеально. И оно было таким уже при своем появлении, когда никто еще и не помышлял о радиопередачах – одна только Ольга, может быть, знала об открытии Попова.

Найдя нужную частоту, мы стали проверять, как далеко разносится сигнал.

– Алло, это Альфред, слышно? – кричал я.

– Слышно! – отвечала Аманда.

И так далее, снова и снова. «Слышно? – Слышно!» Аманда вышла с Харламовским на веранду, на крыльцо и даже на улицу. «Слышно? – Слышно!» Но скоро ей пришлось вернуться: дальше крыльца сигнал не доходил – из карманного радио доносился только неразборчивый треск, а потом пропал и он.

Аманда снова углубилась в инструкции. Она водила пальцем по строчкам и тихонько повторяла русские слова. Мельба разгуливала по столу, пытаясь привлечь к себе внимание. Аманда отодвинула кошку в сторону и продолжила читать. Мельба прошествовала на другой конец стола и улеглась там. Я, облокотившись на стол, разглядывал чертежи. Я узнал на них все детали прибора, но внезапно мне на глаза попалось что-то, чего я раньше не замечал.

– Аманда, а почему здесь нарисована твоя сушилка? – Я показал на чертеж в углу.

Этот рисунок был отделен от остального листа тонкой черной линией. На нем изображалась сужающаяся книзу конусовидная конструкция, в точности такая же, как та, на которой Аманда сушила белье. Аманда, правда, перевернула ее широкой стороной вниз и вешала постиранное на косые проволочные перекладины, прикрепляя прищепками. А на картинке вся конструкция держалась на тонком длинном шесте. Аманда наклонилась над листком.

– Альфред, это антенна! – воскликнула она спустя секунду. – Подумать только, эта штуковина, на которой я всю жизнь сушу белье, – антенна, спроектированная Александром Степановичем Поповым! Это Попов оставил ее Ольге.

– А вот эта палка, к которой приделана сушилка…

– Надо же, антенна!

– Ну, в общем, то, к чему она прикручена… что это?

– Это мачта. С ее помощью радиосигналы можно посылать на такой высоте, что они не будут встречать никаких препятствий. Нужно придумать что-то подлиннее, чтобы поднять нашу антенну повыше. – Аманда задумалась. – У меня на крыльце есть лишняя собиралка для яблок с металлической ручкой. Можно, наверное, приделать к ней.

– А собиралку куда ставить?

– Правда, куда? – повторила Аманда.

Харламовский каркнул и взлетел на лестницу, ведущую на второй этаж. Аманда пользовалась вторым этажом только летом, чтобы не протапливать в холода весь дом. Поэтому на лестнице скапливался всякий хлам, и на втором этаже я еще не был.

– Харламовский, ты гений! – воскликнула Аманда, поворачиваясь ко мне. – Ты, наверное, заметил, что на чердаке есть башенка. Там прохладно и ветер свистит, но ничего, выживешь!

– Я?

– А кто же? Сделаем тебе там студию, а антенну прикрутим сверху к башенке! А ты что же, думал, я своим сиплым горлом буду вести передачи? Ха-ха, нет уж. А у тебя голос громкий и звонкий.

– М-м-м, я даже не знаю, – прохрипел я, потому что был совершенно не уверен, что хочу сидеть в холодной башне и вещать неизвестно что каким-то незнакомым детям.

Но Аманда не заметила моих сомнений.

– Ты в любом случае подходишь идеально, – сказала она. – Ты знаешь, что им нужно, Альфред Забытый.