Прошлое – последний аргумент настоящего, последнее прибежище идеалиста. Чем не «Берешит»: и радуга – не половинка, а целиком (мост, подкова), как в книжках – в тот день, когда они познакомились; и неслучайные случайности – оба ждали «своих», оба не дождались; и саксофонист, их преследовавший – и у кинотеатра, и у кафе, и на площади, – «Смотри, он же – точно он!» – всякий раз «Lily was here», обязательный номер из «Golden Sax» и «Sax for Sex»; и потом, когда стемнело – остановились, обернулись. Вместе сказали «раз», «два», «три», а значит, должны, нет, просто обязаны сказать «четыре» и «пять». Должны той школьнице, тому первокурснику. И не только – ведь в фильмах всё начиналось точно так же, ведь Маша с Сашей, Гена с Дашей – они ведь тоже ссорились, расставались, а потом…
Однажды осенью я, будучи в школе, во время перемены смотрел в окно и вдруг увидел, как по дороге едут 2-е людей, мужчина и женщина, и о чём-то оживлённо разговаривают. Женщина молодая, расфуфыренная, а в мужчине я узнал своего отца. Он был в светло-коричневом пальто и фуражке. Пальто было новое, недавно сшитое. Сердце моё часто забилось, и я почуял что-то недоброе. Пришли на память слова соседки: «Смотри, просвистишь отца». Отец обнимал эту женщину, она смеялась. Они ехали, прижавшись друг к другу, и чуть ли не целовались. Отец наклонился к лицу женщины и что-то ей говорил… Придя из школы, я всё рассказал маме. У неё на глаза навернулись слёзы, лицо помрачнело, и она ещё долго расспрашивала меня как да что… На следующее утро, уходя в школу, я увидел маму всю в слезах. С распущенными волосами, она сидела на кровати в ночной рубашке, а отец стоял рядом и громким крикливым голосом говорил: «Я-то вывернусь, а вывернись-ка ты!»
В марте 1940 г. родился меньший, 3-й брат Слава. Ему не было ещё и года, отец несколько дней не ночевал дома, а однажды вечером пришёл за своими вещами. Я вцепился в его рукав, а другой рукой за ручку двери. Кричал: «Папа, не уходи, не бросай нас», – но он грубо оттолкнул меня. Слава испугался и залез под кровать, он ещё не ходил, а только ползал.
Это было за полгода до Великой Отечественной войны.
Ещё летом 1940 г. отец вёл себя необычно. Он был задумчив, от него пахло одеколоном и табаком. Однажды, когда я был дома, он долго ходил из угла в угол, тихо напевая песенку из кинофильма «Истребители», потом подошёл ко мне. Я лежал в постели и читал книгу. Отец спросил у меня: «Если я уйду от матери, с кем вы пойдёте – со мной, или с матерью останетесь?»
Развод был оформлен без шума, делить имущество тоже не пришлось, т. к. никаких ценных вещей у нас не было. Книги – несколько десятков томов – отец перевёз заранее к дяде. Однако на улице Карла Маркса вскоре случился пожар. Сгорело 15 домов. Сгорел и дом дяди, сгорели и книги. Отцу дали жильё в новых домах лесхоза. Зимой 1940 г. он пригласил меня в свою квартиру. Дом находился на окраине Мелекесса. В квартире пахло свежими сосновыми досками.
У них был патефон. Мне разрешали заводить и слушать его, когда я бывал в гостях. Среди пластинок помню: «Синий платочек», «Так будьте здоровы, живите богато», «В каждой строчке только точки», «Девушки плачут, девушкам сегодня грустно»…
Отец подарил молодой жене тёмно-синее шёлковое платье, которое хорошо сидело на Вале и нравилось ей. Она надевала это платье во всех торжественных случаях.
Перед самой весной 41 г. отца послали в г. Москву на курсы усовершенствования политработников, и ходить стало не к кому. Валя в это время ждала ребёнка.
В день похорон дедова квартира показалась Антону какой-то чужой, незнакомой – входная дверь нараспашку, чёрная ткань на зеркале, прислонённый к шкафу деревянный крест. «Проходи, не разувайся» («не разбувайся» – если дословно). И люди, суета. Охающие-ахающие женщины, что-то ищущие, собирающие, куда-то звонящие. И мужики – тоже чем-то занятые, ходящие из комнаты в комнату. Большинство «скорбящих» Антон видел впервые. Он даже удивился, откуда столько народу? Тем более – незнакомого.
Гроб стоял в большой комнате. Дед был в сером костюме, белой рубашке, при галстуке, на ногах – die with your boots on – тонюсенькие, хлипкие, явно не для носки тапочки.
«Тихо жил и тихо умер», – шёпотом сказал кто-то.
…а на сорок дней выпал первый снег. В городе дороги и тротуары очень быстро разъездили-растоптали – противная мокрая кашица, – но на кладбище снег остался нетронутым. Он лежал повсюду – на дорожках (линия первая, линия вторая…), на крестах и памятниках, на ветках и заборчиках. Людей вокруг не было, да и сами Полудницины пришли «узким семейным кругом»: Антон, родители, какой-то дальний родственник с женой (Антон так и не запомнил, как правильно их величать – тётя-дядя?) и двое с дедовой работы, давно уж пенсионеры.
Выпили водки. Молча, не чокаясь.
«Жди нас, – сказал один из коллег, – но не сильно».
Настроение почему-то было светлым, даже радостным. Светлым (но не слепить), радостным (но не смеяться). Дедова душа ушла – куда-то дальше или подыскала новое тело, новое рождение, сияя, светя пришедшим к могиле. Душа, сбежавшая от разума, что держал её в клетке доказательств и желаний, – душа, другое имя которой счастье.
Вот так дед Антона, неверующий и некрещёный, не уступивший богу даже угла во вселенной (фиг с ней, с пропиской), помог увидеть богову улыбку.
По белому снегу скользили синие тени ворон. Пальцы мёрзли (даже если спрятать руки в карманы), то же – нос и уши. Но всё же было тепло – как-то иначе, по-другому.
«По-настоящему», – подумал Антон.
Едва перевалило за двенадцать – часы над входом показывали то ли три, то ли четыре минуты, – в кафе вошла Аня.
При нынешнем соотношении доллара и гривны – неплохо, совсем неплохо.
Игорь Ефимов, «Обвиняемый»
Со зрением у Колодезного было не очень, но очки он не носил (никогда, даже дома), считая, что «очкарик» – это приговор, что на людей в очках смотрят, как на «ботаников», зануд и неудачников, а Колодезный не хотел казаться ни одним, ни другим, ни третьим. Подумывал про контактные линзы, но наслушавшись, причём от людей с нормальным зрением, – что линзы и стоят чёрт знает сколько, и если врач чего-то не то подберёт, можно поцарапать роговицу, да и отёк какой-нибудь может случиться, – отказался от этой идеи. Не совсем же слепой? Конечно, близорукость доставляла неудобства: надо было садиться к телику поближе, придвигать к себе монитор, чуть ли не тыкаться носом в книги-газеты. А чтобы прочитать какую-нибудь надпись или что-нибудь рассмотреть, приходилось щуриться. Знакомые подкалывали Колодезного: «Русский с китайцем – братья навек».
Сейчас присматриваться было не нужно: неразмытое, поблизости, в фокусе. Они сидели как заговорщики – поставив локти на стол, склонившись над каким-то несуществующим планом – «узкий круг посвящённых», им бы ещё шептаться и поочерёдно коситься по сторонам.
Межник убрал весь «спам» (переложил рекламу и журнал «Кофеёк» на соседний столик), сдвинул в один ряд – на «нерабочий» край, тот, что к окну – салфетницу, стаканчик с зубочистками, соль, перец, сахар.
– Приговорённые к расстрелу, – пошутил Полевой и выстрелил пальцем в солонку.
– Герои мексиканской революции, – кивнул Межник.
На столе стояли две чашечки кофе, только что принесённые, и калебаса с совсем уж остывшей бомбильей. Мате, похоже, осталось всего ничего – когда Полевой потягивал чай, травяная заварка булькала и чавкала. От кофе поднимался пар, в лучах весеннего солнца – рекламная картинка: неповторимый вкус, отборные зёрна.
А ведь я давно их знаю, подумал Колодезный, считай всю жизнь. Не именно этих двоих, а других таких же, других тех же самых – полевых и межников. Ведь они появлялись и появлялись, появлялись и исчезали, и в школе, и потом, в институте и на работе – одноклассники и одногруппники, коллеги и соседи – товарищи, приятели, друзья, или же случайные попутчики. Вроде Холмса и Ватсона: когда Роу и Кокс, когда Бретт и Бурк, когда Ливанов с Соломиным.
«Осторожно!» – сказал «Межник» Колодезному пару лет назад на выходе из кафе. В тот вечер Колодезный был совсем скисшим и подавленным. Всё как всегда: «Оксана, Оксана! Прощавай, кохана!» После разговора по телефону с Ксюшкой, кончившегося её резким «Прощай», Колодезный побродил туда-сюда по квартире (бессмысленно – из комнаты на кухню, обратно) и набрал «Межника». Они встретились в центре, немного прошлись и засели «У людоеда». Винно-водочные посиделки: один – «грустно без неё»; другой – «нашёл, блин, повод убиваться». «Да?» – отозвался Колодезный на осторожно. «Рогами за дверь не зацепись!» – заржал «Межник».
Или ещё раньше, уже с другим «Межником», тоже после «Куди поділась?» и «Не кидай мене в жовтні і навесні» – они проходили мимо пьяного мужика, плакавшего – на самом деле, взрослый, крепкий мужик стоял на остановке и рыдал: «Сука! Да как ты могла? Ведь я тебе, а ты! Проститутка». «Межник», смеясь, подтолкнул локтем Колодезного: «Становись, поной рядышком».
И всякий раз после таких разговоров, прощаясь, межники говорили хором: «Потрахал и хватит, другим оставь», или «Не бери дурного в голову, а тяжёлого в руки», или просто «Не парься». И действительно, на следующий день проблема исчезала, даже – не исчезала, а становилась настолько незначительной – потерял десять копеек, проспал фильм, забыл купить чай, – что и переживать по её поводу (проблемы или ксюши) было как-то несерьёзно. Наступала невыносимая лёгкость бытия. Впрочем, ненадолго, не зря же в своё время Колодезного прозвали ВВ – Влюбчивая Ворона.
Что было общего у всех этих межников? Уверенность в себе? Пофигизм? Чувство юмора? Да. Да. И ещё раз да. Любой негаразд уменьшался рядом с межником (все они, к слову, были высокими), ну а что значат слова «грустить», «одиночество», «скука», «тоска», он и не знал – не по неграмотности, а за ненадобностью, ведь живут же люди, не зная большинства уст. слов (на то они и устаревшие), даже не задумываясь, чем, например, шестокрыл отличается от шестопёра.
Так, по крайней мере, казалось со стороны.
А полевые? «На тебя все девки пялятся, а ты этим совсем не пользуешься!» – сказал однажды Колодезный «Полевому». Они пили джин или виски, что-то непривычное, в «Фараманте». Было за полночь, благо бар работал круглосуточно, и можно сидеть сколько влезет. Парочки порасходились, улыбаясь друг другу, обнимаясь, целуясь, остались девочки-подружки и парни-кореша – женские компании, мужские компании – и ни одной смешанной. И девчонки, будто сговорившись, поглядывали на «Полевого» – улыбались, что-то шептали друг другу. Даже официантка, принося очередные порции, улыбалась дольше и вроде как искренней, чем парням за другими столиками. «У них нет шансов, – сказал Колодезный, покосившись по сторонам, – все тёлки – наши». Но «Полевой» в тот день был как назло совсем не в настроении с кем-то знакомиться.
Хотя это только в тот раз и тот «Полевой». А были и другие вечера, ночи, дни. Другие ситуации и другие настроения.
…два дружка из драмкружка…
Сказка Гайдука «Про одинаковых людей»: «Гена смотрит на одного Костю, слушает другого Костю и чувствует, что его разрывает на две головы, в одну голову это никак не вмещается». Наверное, расплодись полевые-межники как агенты-смиты в «Reloaded», у Колодезного тоже поехала бы крыша, но встречать одновременно двух полевых или двух межников ему не доводилось. Новый «межник» или «полевой» появлялся, лишь когда его предшественник куда-нибудь переезжал или терялся – оставался жить там, где и жил, но уже не друг и не приятель.
Значит, подумал Колодезный, я нуждаюсь в них.
Ничего удивительного, легко понять, какие именно плюсы полевых и межников притягивали минусы Колодезного. Плюсы и одного, и другого – это умение разруливать проблемы. У каждого – вроде как своя специализация. Можно сказать, «Полевой» был докой по проблемам с женщинами, а «Межник» – по проблемам с мужчинами. Ведь тёлка кинула – всё же проблема мужчины с самим собой, а отсутствие тёлки, как ни крути, – проблема с тёлками.
Полевые не были сеньорами благородными Жуанами – без хвастливых историй (если и вспоминали про своих бывших-нынешних, то вскользь, в контексте, говоря о чём-то другом), да и ко всяким поискам-знакомствам относились предвзято: «Давай лучше просто выпьем пива»… Но, как дальше в песне про Жуана: «Ему не убежать, катится любовь», – девушки находились сами, сами начинали игру и от полевых требовалось скорее не заигрывание, а подыгрывание, как бы между прочим.
Межники разрешали проблемы по-мужски: никаких тебе «не плачь, всё наладится», как в девчачьих разговорах про козлов, но и никаких «ты хоть понимаешь, кто здесь ты и кто здесь я?», привычных, если верить подругам, в женских коллективах. А ещё, самое главное, межники не терялись перед гоп-компаниями и прочими мудаками. Колодезный обычно застывал, как кролик, встретивший удава, сдавался сразу же, и лишь изредка пытался как-то ответить, что-то сделать – возразить, ударить, убежать. Межники же мгновенно оценивали ситуацию и…
Нельзя сказать, что Колодезный был полным лузером, но все свои удачи – что дал в морду, что дала – он считал везением, стечением обстоятельств – неким мистическим актом, мол, звёзды правильно на небе выстроились, – Колодезный был уверен, что одна удача, вторая, третья никак не означают четвёртую и пятую. Он всё так же менжевался перед понравившейся девушкой, и всё так же нервно оборачивался, возвращаясь поздним вечером домой. А потому нуждался в межниках и полевых, будто бы знавших какой-то секрет – правильные воззрение и намерение, речь и поведение, благодаря которым проблема, неважно – с мужиками или бабами, переставала быть проблемой.
– А теперь, – сказал Саныч, – самое главное.
Мы сидели на кафельном полу в просторной ванной, рядом с двумя ящичками с инструментом (потребовался, правда, лишь разводной ключ – потёртый, бывалый), в обуви – как и положено настоящим сантехникам.
– Надо выждать минут двадцать-тридцать.
– Проверить, что не течёт? – предположил я.
– Не-а, – покачал головой Саныч.
Он зашёл ко мне час назад, спросил: «Не хочешь немного заработать?» И тут же сказал: «Давай надевай чего-нибудь рабочее, и помчали, тут неподалёку. За пару часов справимся». Ответа Саныч дожидаться не стал – знал, что и как у меня с деньгами, – спустился на пол-этажа, приоткрыл подъездное окошко и закурил.
«Да, – сказал я самому себе. – Сейчас».
Каждый вечер у Саныча находились «варианты», это уже после его основной работы – так сказать, допзаработок, шабашки. Всякие разные – от малоденежных – разгрузить фуру – до более прибыльных и менее тяжёлых, физически уж точно, перепродаж видеокарточек и телефонов. Сегодняшний «вариант» находился в высотке на кругу 18-го.
«Краны протекают, – сказал Саныч. – Считай, конец света».
Мы выслушали хозяина, с серьёзными лицами прошли в ванную, разложили инструмент. Саныч порой переигрывал, как актёр-рабочий из плохого фильма – я еле сдерживался, чтобы не засмеяться. Краны были починены минут за десять.
– Если мы прямо сейчас скажем хозяину, мол, всё в порядке, всё фурычит, – Саныч покрутил в руках ключ, – плакали наши денежки. Хрен он заплатит нормально за десять минут работы. Так что, – он протянул ключ мне, – сидим полчасика, набиваем себе цену.
– А если… – не успел спросить я.
– Что б не было «если», – ответил Саныч, – садись у вентиля и будешь крутить его, когда я скажу.
Хозяин действительно заглядывал пару раз, спрашивал:
– Ну что?
– Да вроде получается, – отвечал Саныч и тут же командовал: – Так, студент, крути вентиль – только по чуть-чуть, не торопись.
Мы честно выждали полчаса, хозяин без вопросов заплатил столько, сколько попросил Саныч:
– Спасибо вам, я уж задолбался с этими кранами.
– Случай запущенный, – сказал Саныч, – но не смертельный.
В лифте он вручил мне мою долю.
– Спасибо, – кивнул я.
– И тебе, – ответил он.
И вдруг я почему-то подумал, что не знаю о Саныче, пожалуй, самого главного – а ведь знакомы мы не день и не два.
– Слушай, а кем ты работаешь? – спросил я, когда мы вышли на улицу. – В смысле, есть же у тебя работа, чтоб с трудовой там, официальная, так сказать, дневная.
– Учитель математики, – ответил Саныч. – В школе.
Я остановился и посмотрел на него.
– Да ну.
– Было совсем кисло с работой, – сказал Полевой. – Я пообзванивал друзей, знакомых – у всех без вариантов. Что поделаешь – накупил каких-то газет типа «Вакансии». Засел с утра, смотрю объявления: водители, реализаторы, охранники, – он провёл пальцем по столу, будто там был напечатан список, – а потом – раз – читаю: «требуются менеджеры по продажам», – палец остановился. – Ну, думаю, отлично, звоню по номеру. И мне так сразу, – Полевой растянул улыбку, – осталось одно место, за час успеете подъехать?
Как всегда: «история в лицах и красках». Жесты, интонации.
– Ого, думаю, ажиотаж! – продолжил Полевой. – Я бегом в душ, моюсь-бреюсь, надеваю белую рубашку, галстук, костюм, – каждое действие – движением рук: бреюсь – провёл пальцами по щекам; надеваю рубашку – застегнул невидимые пуговицы… Игра «крокодил». Или «корова». – Выскакиваю из дома, хватаю такси.
А на сегодняшнее собеседование, подумал Колодезный, пришёл без галстука. Впрочем, может, у него и не было собеседования. Или было, но не сегодня. Колодезный представил Полевого, этого Полевого, в офисе на Баума – как он вошёл – ведь наверняка же что-то сказал, вроде как на публику, пусть никого рядом и не было – и про тяжёлую дверь, и про стрелку-указатель, и про дурацкую вывеску «ООО А.А.А.», и потом – скорей всего шёпотом, или же просто подумал – про саму обстановку в кабинете: жёлтый ковер, большую нелепую люстру, окна с поломанными жалюзи, дубовый стол, три стула в ряд… Интересно, на какой из них он присел? Не стоял же, словно та школьница с картины «Приём в комсомол»?
– Смотрю на часы – без пяти, – сказал Полевой, – отлично, думаю, не опоздал. Перед дверью выдохнул, поправил галстук и захожу. Меня встречает пузатый мужик в поношенных спортивных штанах, – Полевой провёл руками по джинсам, – весь такой помятый, на вид – охранник. Говорю ему: так и так, я насчёт работы менеджером, с кем можно из начальства поговорить? А он мне, усмехнувшись: так я и есть начальник. И тут же, не успел я сообразить что к чему, вручает пачку визиток «Пластиковые окна» и говорит: стой у входа, менеджер, и раздавай – будем с тобой окнами торговать.
– И что? – засмеялся Межник. – Долго проработал?
– Да уж, один-три, – сказал Полевой. – Спросил: вы что издеваетесь? Мужик и не понял, в чём дело. Ещё такой нахмурился, обиделся.
Колодезный не засмеялся, даже не улыбнулся. Он был вроде как не с ними, и реагировать на шутку – всё равно что рассмеяться анекдоту, рассказанному кому-то за соседним столиком. Сижу тут и подслушиваю. «Ты что, на ушном?» – фыркала старшая сестра.
Колодезный вдруг подумал, что почти всегда межник и полевой были знакомы. Они часто шлялись втроём – сачковали пары в институте (обычно межник придумывал что-нибудь, «на хрен вам это право, весна на улице!»), или куда-нибудь шли после школы – в док, в гаражи, заброшенный дом или подвал – кстати, тоже, почти всегда это были идеи межника. «Там иногда, бывает, бичи собираются, не страшно?»
– У меня тоже была история с работой, – сказал Межник. – Пару месяцев торчал без бабла, не мог никуда пристроиться. А тут вдруг с соседом слово за слово, и он говорит, что их фирме нужны охранники. Только не в офисе, а где-то за городом. Платить обещали хорошо, а по тем временам так вообще замечательно. И фирма звалась «нефте-что-то». Сразу впечатлило. График – типа неделю работаешь, неделю отдыхаешь. Я согласился – на безденежье, как говорится. Следующим вечером сосед сказал, что поговорил с директором, типа всё в порядке и меня ждут на объекте через день или два, в общем – вот-вот.
Ехать надо было в область. Ну, добираюсь на автобусе, нахожу их управление. Объясняю на проходной что к чему. Они там куда-то звонят, кого-то зовут, и через минуту меня выходит встречать… – Межник на секунду замолчал и подмигнул Полевому, – нет, не пузатый мужик, а наоборот, такой высокий подтянутый дядька в униформе. Зашибись, думаю, будет по утрам и физподготовка. Он проводил меня на кухню – оказывается, еда тоже за счёт фирмы – и говорит типа: давай кушай, умывайся, переодевайся – показал, где шкафчики – и часиков в пять поедем охранять.
Слушая историю Межника, Полевой едва заметно кивал. Не потому, что соглашался с чем-то или хотел показать, что охотно всему верит, а словно в такт рассказу, будто бы Межник читал рэп, даже не вживую, а это была запись, которую Полевой крутил в машине – открытый верх, солнце, пляж, пальмы – bienvenido a Miami.
– Пока суть да дело, пять часов. И тут начал подтягиваться странный народ. С пропитыми мордами, в грязной одежде, чуть ли не бомжи. Чего-то суетятся, а потом раз, – Межник постучал пальцами по ребру стола, – и выстроились. Равняйсь, смирно – все дела. Вышел тот дядька в форме, что-то сказал всем, и такой: давайте в машины. И мне – садись в ту зелёную.
Сажусь, там уже трое этих и водитель. Причём водитель чистый, в форме. Ну, поехали. Вывернули к полю и мчим. Тут какой-то большущий вентиль возле дороги. Водитель сбавил скорость, один из этих – хоп, – Межник махнул рукой куда-то за окно, – и выпрыгнул. Едем дальше – какая-то будка. Хоп – другой пошёл. Ещё минуты через пять – хоп – третий.
– А тебя завозят в самую глушь? – усмехнулся Полевой.
– Глушь – не глушь, но представь – поле, считай, от горизонта до горизонта, лишь совсем далеко, еле видно – какие-то домики, наверное, деревня…
При слове «горизонт» Колодезный вздрогнул. Будто коснулся чего-то горячего.
– И посреди всего этого великолепия – экскаватор. Жёлтый, новенький, импортный какой-то. По-моему, «Катерпиллер». Водитель говорит: охраняешь экскаватор, завтра в пять я подъеду, заберу тебя. Если что, типа – звони на базу. И уехал.
Межник хлебнул кофе.
– Я сразу вспомнил один рассказ. Старая фантастика, читал в журнале. Там космонавт рухнул на какую-то планетку и торчал возле разбитой ракеты – ждал, когда за ним прилетят спасатели. Ему ещё спать нельзя было.
– Брэдбери, – сказал Полевой.
– Наверное, – пожал плечами Межник. – Так вот… Когда я разговаривал с соседом, то подумал, что буду торчать где-то в помещении. Что ж – другой работы всё равно нету. Я обошёл экскаватор, посмотрел по сторонам. А была ранняя осень, сентябрь, начало октября. Поле такое пожелтевшее, даже с каким-то серым оттенком. Чуть дальше – снопы, не модные нынче рулеты, как у импортных фермеров, а нашенские горки-развалюхи. Прям картина: столбы с проводами, красно-белая мачта-ретранслятор… Тут внутри у меня что-то дёрнуло. Не дай бог, думаю. Достаю мобильник… Фух! – Межник провёл тыльной стороной ладони по лбу, вроде вытер пот. – Связь есть, заряд полный… А я как раз книжек накачал в телефон. Заняться нечем, сел возле экскаватора, начал читать. Прочёл совсем чуток, смотрю – уже почти стемнело…
– Смеркалось, – сказал Полевой.
– Именно, – согласился Межник. – Так ещё и небо тучами затянуло. Только, блин, дождя мне и не хватало…
Колодезный вдруг подумал, что и полевые с межниками знакомились друг с другом не просто так, а, как и он, искали что-то один в другом, что-то, что дополняет, чего не хватает в себе.
Что искали полевые в межниках? Колодезный вспомнил, как однажды к нему с полевым – им было лет по шестнадцать – подошли двое: постарше, повыше, пошире в плечах. Дело было в центре города, днём. «Здаров, пацаны! – сказал один из подошедших. – Разговор есть, отойдём в сторонку». «Полевой» и Колодезный, ничего не сказав, пошли с ними, а ведь оба знали, что значат такие «разговоры», тем более Колодезный был как бы при деньгах – только что продал свой старый фотик знакомому – не заоблачная сумма, но ей бы легко нашлось другое применение. Они обошли магазин «Пионер» – дом, в котором был магазин – и уселись на лавочках во дворе.
«Мы могли бы просто настучать вам по печени, – продолжил тот, что предложил отойти, второй молча сидел рядом, – и пробить бабло по карманам, но мы не беспредельщики. Мы занимаемся ломкой денег. Знаете, что это?» Он глянул на одного, на другого. Колодезный и «Полевой» синхронно покачали головами. «Смотрите, – не-беспредельщик достал из кармана деньги – тысячные бумажки, бордовые купоны, штук семь, – берём и считаем. Одна, две, три, четыре, – указательный палец резво перебирал купюры, – пять, шесть, семь… Сколько здесь?» – «Семь», – тихо ответил Колодезный. «Пересчитай», – улыбнулся ломщик и протянул ему деньги. Колодезный взял их – осторожно, медленно – и пересчитал. Получилось шесть. Он пересчитал ещё раз. Всё равно. «Шесть, шесть, – кивнул парень. – А седьмая – вот, – он раскрыл кулак – мятая бумажка, тысяча карбованцев. – Но чтоб нормально подняться, надо побольше таких фантиков…»
Колодезный и «Полевой» отдали всё, что у них было – фотоаппаратные пятнадцать тысяч, и карманные: по пятьсот купонов каждый.
«Знаете пятачок возле Довженко?» – «Да». – «Подойдёте туда через два часа, найдёте меня. Я буду или у памятника, или возле киосков… Только договоримся сразу – если вас не будет, то всё, никаких потом претензий… Сколько я вам должен? Шестнадцать? Округлим до двадцати, для ровного счёта».
Само собой, никто их не ждал на пятачке, ни через два часа, ни через два с половиной, ни через три. «А чего ты хотел?» – спросил «Полевой».
Будь тогда со мной межник, подумал Колодезный, мы бы остались при своих деньгах. Выходит, в межниках и он, и полевые искали одно и тоже.
А межники? Что они искали в полевых?
Колодезный вдруг подумал, что когда они общались втроём, получался даже не треугольник, а вертикаль: межник – начальник, полевой – его зам, а колодезный – подчинённый.
Он вспомнил, как полевой остановился перед вывеской «Вход со своим спиртным запрещён!», а межник сказал: «Не ссы ты, что они нам сделают?» Или памятник, тогда ещё «бобик» подъехал, а чуть раньше полевой дал денег цыганке, и межник спросил: «Ты что – дурак, что ли?» Или кинотеатр на Пушкинской, закрытый уже чёрт знает сколько, тот вечер, когда… Стоп, подумал Колодезный, хватит. Тогда, той весной, ему исполнилось пятнадцать, той весной и летом у него были очередные друзья межники-полевые, а осенью… Колодезный вплотную подошёл к черте, за которой чёрная дыра в календаре и памяти.
Некоторые воспоминания время ни стирает, кто бы там что ни говорил, даже наоборот – усиливает, надумывает, раздувает как ветер костёр.
Колодезному пришлось вытащить себя из прошлого – так Мюнхгаузен вытягивал себя из болота, так иногда вытягиваешь себя из сна – когда снится какая-то муть, и вдруг понимаешь, что это происходит не на самом деле и надо проснуться.
Звонок будильника, холодный душ, кофе. The Sleeper Awakes. Колодезный вернулся в сегодняшний день, в это кафе, к Межнику и Полевому, к истории про экскаватор.
– Смотрю, какие-то огоньки вдалеке. Похоже на факелы, явно не электричество. Твою мать, думаю, решили местные открутить чего-нибудь у моего «Катерпиллера». Я залез на крышу – вот не знаю зачем, но с чего-то взял, что так безопасней. А ещё ж, блин, поле – фиг найдёшь чего: ни арматурины, ни хотя бы ветки. Вот подойдут эти деревенские, даже если двое-трое – и хрен я что сделаю. Нашёл номер базы в телефоне, такое единственное оружие – будут приближаться огоньки, сразу же звоню, может, успеют подъехать…
Колодезный вдруг живо представил и ночное поле, и экскаватор, и факелы. И то, как сам испугался бы в такой ситуации.
– Огни остановились, далеко – метрах, наверное, в двухстах – замерли: ни вперёд, ни назад. Я с полчаса смотрел в их сторону. Надеялся разглядеть чего-нибудь – ни фига. Всё, думаю, спокуха: если начнут приближаться – сразу же звоню, ехать от базы минут десять – продержусь как-нибудь, на края – побегаем вокруг экскаватора… Но не успел я успокоиться, как вдруг, блин, – Межник хлопнул в ладоши. Опять – двадцать пять. Снова кариес, – вижу свет фар. И мчит машина – уверенно так в мою сторону.
– Три-шесть, – сказал Полевой. – Ни хрена себе.
– Ага, – согласился Межник. – Короче, буквально минута, и подъезжает машина к моему «Катерпиллеру». Останавливается, выходят два мужика. Слава богу, наши – ночной объезд у них какой-то. Так ещё и начали хрень нести: почему, мол, на крышу залез? Или там – докладывай по форме… Аж захотелось им по репам настучать. Ну ладно, думаю, работа, как-никак. Да и первое дежурство, нефиг мне выделываться. Говорю: «Всё в порядке, без происшествий, только вот огни непонятные какие-то, настораживает». Показываю где. И тут они как заржут оба. Ни хрена себе, думаю. Комедия, блин. Я как чучело стою – безоружный, под открытым небом – только ворон и пугать. «Огни или огоньки?» – хохочет один. «Ты сторожишь, а они настораживают!» – зубоскалит другой… В общем, поржали и уехали. Ближе к утру пошёл ливень, – Межник махнул рукой. – Короче, не работа, а писец какой-то. Так это ещё тепло было, а что ж зимой?.. В пять подкатывают за мной, едем обратно на базу. И тут выясняется, что и зарплата совсем не та, что обещали, и график не неделя-неделя, а десять дней пашешь – три отдыхаешь. На хрен! Собрал я шмотки – и домой. Спасибо, до свидания.
– А что огоньки? – спросил Полевой.
– Кстати, – Межник подмигнул ему. Вроде как: спасибо, что напомнил. – Пока собирался, подходит один из этих алкашей: «Ну чё, увидел огоньки?» Опа, думаю. Спрашиваю его, а что это было? Он как заржёт, а потом и все остальные… Хрен его знает. Новичков, что ли, так пугают? Можно было б чего и посерьёзней придумать.
Колодезный вдруг ощутил себя в знакомом месте. Где-то там, где уже бывал – ах, как хочется вернуться; ах, как хочется ворваться, – это было даже не кафе и не что-то другое, со стенами и окнами, скорее нечто параллельное таким вот кафухам, а ещё – квартирам, кухням, пляжам, паркам, стройкам, дворам.
«Где мы?» – спросил Нео. «Важнее не где, а когда», – ответил Морфеус. Золотой век. Йоническое время Джей Гриффитс. Тик-так.
Этой зимой на тренинге психолог попросила Колодезного: «Представь себе, что ты сейчас где-то, где тебе было хорошо, легко, комфортно». Он подумал про стадион мединститута. Но не сразу: сперва вспомнил, как они с межником и полевым шатались весенними днями (раз попросили «легко и хорошо», значит, точно весна), гуляли по набережной после школы, сидели в «Шайбе» вместо института, заходили на стадион, когда заканчивали работу…
Шаманы вновь надели маски, прочли заклинания, сплясали у костра – точь-в-точь как тем утром, чтобы и это утро сделалось таким же. Le mythe de l’éterel retour. И Колодезный стал тем, кем уже бывал – Колодезным-с-Межником-и-Полевым.
The free excerpt has ended.