Read the book: «Как Елена Сергеевна просвещала Россию»

Глава 1

Елена вернулась со смены в половине десятого и уже в прихожей наткнулась взглядом на мусорный пакет. Утром он стоял у тумбы. Теперь — у двери. За день Серёжа продвинул его метра на полтора, после чего наступление, судя по всему, выдохлось.

Сам Серёжа лежал на диване и смотрел в телефоне ролик про войну. По карте ползли стрелки — уверенные, жирные, куда решительнее своего зрителя.

Елена стянула куртку, оставшись в мягком свитере такого яркого цвета, что в полутёмной прихожей он казался источником света, и кивнула на пакет.

— Ты его вынес?

Серёжа посмотрел на неё, потом на пакет, будто уточнял, о каком именно пакете речь.

— Собирался.

— С утра?

— Я его к двери поставил. Чтобы не забыть.

— И?

— И не забыл. — Серёжа даже приподнялся на локте, слегка оскорблённый. — Весь день помнил.

— Молодец, — сказала Елена.

— Сейчас вынесу, — сказал Серёжа и вернулся к телефону.

Это «сейчас» Елена знала хорошо. Иногда за ним действительно что-нибудь следовало — примерно с той же регулярностью, с какой в подъезде меняют перегоревшую лампочку. Поэтому спорить она не стала, прошла на кухню и открыла холодильник.

Там её ждали вчерашняя гречка, два яйца, банка огурцов и пластиковый контейнер с курицей. Елена открыла контейнер, понюхала и закрыла — заметно быстрее, чем открывала.

— Серёж.

— М?

— Курица всё.

— В смысле — всё?

— Испортилась.

— Да ладно. Она же в холодильнике стояла.

— Четыре дня.

— Ну так в холодильнике же.

— Понюхай сам, если не веришь.

— Не буду.

— Почему?

— А вдруг она испортилась.

Елена открыла рот и закрыла его обратно. Возразить было нечего.

Курица отправилась в мусор. Вода — на плиту. Из шкафа появились макароны.

— Ты картошку купил?

— Не. Там мелкая была.

— И?

— Мелкую чистить замучаешься. Я чипсов взял.

— Вместо картошки?

— Ну. Тоже картошка, и чистить не надо.

— Она там ещё мельче.

Серёжа подумал.

— Это другое.

Продолжать Елена не стала. «Это другое» в их семье означало конец дискуссии — и, как правило, победу Серёжи.

Елена считала себя человеком практичным. Не умным в каком-то возвышенном смысле — именно практичным. В школе она училась средне, высшего образования не получила, а за последние годы читала в основном новости, отзывы перед покупкой и статьи, на которые натыкалась по дороге с одного сайта на другой. Зато она твёрдо знала, что незнакомому человеку из банка не нужен код из СМС, и никогда не покупала технику после одного восторженного отзыва.

Планка, как ей казалось, была невысокой.

Серёжа время от времени заставлял её в этом сомневаться.

Пока варились макароны, всплыло ещё кое-что.

— Интернет оплатил?

Серёжа замер с чипсиной на полпути ко рту.

— Работает же.

— Вчера был последний день.

— Ну. Если б мы не заплатили, его бы отключили.

— Мы не заплатили.

— А он работает. Значит, заплатили.

Серёжа сказал это с видом человека, который всё объяснил.

— Кто заплатил?

Серёжа подумал.

— Ну… кто-то.

Елена задержала на нём взгляд — на секунду дольше обычного.

— Оплати сейчас.

— Хорошо.

На этом вопрос считался решённым. Временно — как и всё в этой квартире.

Потом Елена присела с тарелкой на край дивана. Серёжа всё ещё смотрел тот же ролик. Голос за кадром рассказывал о провалившемся наступлении, о нехватке припасов и о каком-то генерале, который упрямо выполнял приказ, хотя обстановка давно требовала обратного.

Серёжа фыркнул.

— Ну дебилы.

Елена ела.

— Кто?

— Командование. Видно же, что не получается.

— А как надо было?

— Нормально.

— Это как?

— Ну… нормально. Не так.

— А как не так?

Серёжа раздражённо повернул к ней голову.

— Лен, ну я же говорю. Подготовиться нормально, пойти нормально. Всё нормально сделать.

— А.

— Что «а»?

— Ничего. Теперь понятно.

Серёжа снова запустил ролик. Через минуту диктор перешёл к другому генералу — тот, наоборот, долго готовился и в итоге всё упустил.

Серёжа фыркнул.

— Ну дебилы. Нормально же надо было.

Елена доела и отнесла тарелку на кухню. Там, у розетки, лежал на зарядке её телефон. Возвращаясь, она снова увидела пакет у двери. Пакет терпеливо ждал.

— Серёж.

— Сейчас.

Она постояла, потом взяла пакет сама.

— Я уже собирался, — сказал он, не отрываясь от экрана.

— Угу.

— Реально. Я уже морально встал.

Елена открыла дверь.

— Только потом не говори, что я не хотел.

Она вышла на лестничную площадку, и дверь захлопнулась у неё за спиной.

Дальше оставалось всего несколько совершенно обычных вещей: лестница, тяжёлая дверь подъезда, холодный воздух двора, мусорный пакет в правой руке.

Что было потом, Елена не помнила.

Когда она открыла глаза, первым, что она увидела, был мех.

Мех был слишком близко. Густой, бурый, он заслонял почти весь мир и слегка шевелился, как живой. Елена отпрянула — и поняла, что это рукав.

Рукав принадлежал мужчине, стоявшему у лавки, на которой она лежала.

На мужчине была огромная шуба — нечто среднее между боярским облачением из исторического фильма и неудачно набитым креслом. Шуба делала его вдвое шире, а руки из бездонных рукавов почти не показывались. На голове сидела длинная шерстяная шапка, тёмная у лба и светлеющая к концу; конец свешивался через плечо чуть ли не до груди.

За ним стояли другие. Одеты все были по одному закону: чем теснее изба, тем шире полагалось быть шубе. Мужчины, женщины и старуха у печи были закутаны в мех так, будто собирались ночевать в сугробе, — хотя от печи несло таким жаром, что Елена тут же почувствовала его на щеках. Над всеми головами торчали длинные шапки-носки. У молодого парня в красной шапке конец свисал вперёд и время от времени ложился ему на нос; парень невозмутимо сдувал его в сторону.

Все молча смотрели на Елену.

Она приподнялась на локтях. Люди разом попытались отступить.

Для избы это оказалось слишком сложным манёвром.

Мужчина в бурой шубе толкнул плечом женщину. Женщина качнулась на соседа. Сосед попробовал развернуться и зацепил рукавом деревянную ложку на стене. Парень в красной шапке посторонился, наступил на подол собственной шубы и ухватился за старуху. Старуха устояла, но её длинная шапка съехала вперёд и накрыла ей лицо.

Несколько секунд все распутывались.

Потом снова сомкнулись вокруг Елены.

Смущённым никто не выглядел.

Елена наконец села и только теперь оглядела себя. Джинсы на месте. Кроссовки тоже. И всё тот же мягкий свитер — настолько яркий, что среди бурого меха, серого дерева и копоти он выглядел почти неприлично новым.

Мусорного пакета не было. Елена машинально хлопнула себя по карманам и только тут вспомнила, что телефон остался дома, на зарядке.

Она огляделась. Бревенчатые стены. Большая печь. Лавки. Тяжёлый деревянный стол. Икона в углу. Пучки сухих трав под потолком. Маленькое окошко с мутным неровным стеклом. Ни проводов, ни выключателей, ни батарей, ни пластика — если не считать того, что было на ней самой.

Первой мыслью была съёмочная площадка.

Второй — что для съёмочной площадки здесь слишком убедительно пахнет настоящим дымом, овчиной и людьми.

Мужчина в бурой шубе по-прежнему наблюдал за ней. Он был старше остальных, с широкой бородой и тем выражением лица, какое появляется у человека, если окружающие давно сговорились считать его рассудительным.

Елена посмотрела на него.

— Где я?

Мужчина подумал.

— В избе.

Елена подождала продолжения.

Продолжения, похоже, не предполагалось.

— Это я вижу. Где находится изба?

Мужчина слегка нахмурился и оглянулся на своих.

— Здесь, — подсказал кто-то сзади.

Староста сделал маленький жест ладонью: мол, справился бы и сам.

— Здесь.

— Деревня как называется?

На этот раз ответил парень в красной шапке:

— Деревня.

— У деревни есть название?

— Есть.

— Какое?

Парень посмотрел на старосту.

Староста посмотрел на старуху.

Старуха, всё ещё поправлявшая съехавшую шапку, сказала:

— Так ты ж в ней.

Елена помолчала.

— Я спрашиваю, как она называется.

— А-а, — протянул парень.

Все заметно расслабились. Теперь вопрос стал понятен.

— Кривое, — сказал он.

— Кривое?

— Оно.

— Это название?

Парень пожал плечами.

— А что ж ещё?

Елена посмотрела на старосту в надежде получить подтверждение хотя бы от главного.

Тот выдержал паузу и кивнул.

— Кривое.

— Хорошо. А Кривое где?

Староста снова задумался.

— От чего?

— В какой области? В каком районе? Что рядом?

Лица вокруг напряглись.

— Рядом Мокрое, — сказал красношапочный.

— А за Мокрым Сухая Падь, — добавила женщина.

— Зимой, — поправил мужчина у стены. — Зимой через реку напрямки. А сейчас через лес.

— То есть летом она в другом месте? — уточнила Елена.

Мужчина нахмурился.

— Нет. Место то же. Дорога другая.

— Тогда где она находится?

— Смотря как ехать.

Елена подняла руку.

— Стоп. Ближайший город какой?

Повисла тишина.

Староста взглянул на неё почти с уважением: вопрос, видимо, был серьёзный.

— Тебе какой нужен?

— Ближайший.

— Зимой Порхов.

— Почему зимой?

— По реке.

— А сейчас?

— А сейчас по дороге.

— Тогда какой сейчас ближе?

Красношапочный немного подумал.

— Порхов зимой.

Елена провела ладонью по лицу.

Старуха у печи не сводила с неё глаз.

— Головой ударилась, — объявила она.

— Не ударялась я.

— А чего тогда не знаешь, где сидишь?

Вопрос был неприятно разумным.

Елена опустила руку.

— Телефон у кого-нибудь есть?

Тишина сменилась другой тишиной.

Красношапочный переспросил:

— Чего?

— Телефон. Такая штука, чтобы позвонить.

— Колокол?

— Нет.

— Маленький колокол?

— Не колокол.

— А звонит?

— Звонит.

Парень нахмурился, но спорить не стал.

— Кому?

— Мужу, например.

Несколько человек тут же переглянулись.

Старуха сказала:

— Муж есть.

— Есть.

Староста медленно кивнул. Похоже, первый достоверный факт о Елене заметно укрепил его положение.

— Вот, — сказал он остальным.

Что именно означало это «вот», Елена не поняла.

Красношапочный спросил:

— А муж где?

— Не знаю.

Он нахмурился.

— Тогда как позовёшь?

— По телефону.

— Так ты ж не знаешь, где он.

— Не надо знать, где он.

Парень посмотрел на старосту. Староста — на старуху. Старуха — на Елену, и на этот раз с явной осторожностью.

— А имя у него есть? — спросила она.

— Конечно есть.

— Так по имени и зови.

— Он меня не услышит.

— Значит, далеко.

— Возможно.

— А насколько далеко?

— Я не знаю.

Староста снова кивнул, словно наконец получил подтверждение давней своей мысли.

— Потерялась.

Красношапочный тут же отозвался эхом:

— Потерялась.

Старуха возразила:

— Не совсем.

Все повернулись к ней.

Она указала на Еленин свитер.

— Если б совсем потерялась, не дошла бы.

Несколько человек задумались.

Елена посмотрела на свой яркий свитер, потом на старуху.

— Куда не дошла бы?

Старуха ответила так, будто речь шла о самом очевидном на свете:

— Сюда.

Елена посмотрела на неё, потом на старосту, потом на парня в красной шапке. Тот снова сдул кончик шапки с носа.

Глава 2

Елену разбудили в семь утра, чтобы сообщить о преступлении.

Сначала, правда, поставили на стол завтрак: миску каши, яйца, хлеб, сметану и горшок, из которого пахло так, что сон слетел сам. Завтрак полагался ей со вчерашнего вечера. Как и шуба на гвозде у двери, и почтительные взгляды, и прозвище «профессор», которое прилипло после того, как она сказала, что профессоров у них дома полно, а толку мало. Из всей фразы деревня запомнила одно слово.

Заработала она всё это одной репликой.

Вчера вечером, в третий раз вытерев пот со лба, Елена спросила, зачем все сидят в натопленной избе в шубах.

Староста объяснил, что шубы носят, потому что зима. Старуха уточнила, что зима не сейчас, но придёт. Парень в красной шапке добавил, что снимать шубу долго и надевать долго, а если всё время снимать и надевать, то когда жить.

— Снимите в избе, — сказала Елена. — А на улице наденьте.

Стало очень тихо.

Староста медленно расстегнул шубу. Под ней обнаружилась рубаха, мокрая насквозь. Он постоял, прислушиваясь к себе, и сказал:

— Ты гляди.

К ночи об этом знала вся деревня. Утром у порога лежали пироги, а на гвозде висела шуба — подарок от общества, самая широкая, какую нашли. Из уважения.

Елена взяла ложку. В дверь постучали.

— Украли сорок пудов казённого зерна, — сказал староста с порога.

Ложка остановилась над кашей.

— Кто украл?

— Мы.

— Вы.

— Вся деревня, сударыня. По приказу.

— Чьему?

— Господина проверяющего.

— А зерно где?

— В сушильне. Целёхонько.

— Тогда в чём проблема?

Староста оглянулся на троих мужиков за спиной. Мужики посмотрели на свои сапоги.

— Да по бумагам-то оно украдено.

Елена положила ложку.

— С начала.

Староста обрадовался. Начать с начала он хотел давно: все прежние начала никого не устроили.

— Третьего дня приехал из уезда господин проверяющий. С писарем. По высочайшему указу.

— Какому указу?

Староста выпрямился и отчеканил явно заученное:

— «Об искоренении всяческой нерадивости и приведении дел в нормальное состояние».

— В какое?

— В нормальное.

— Это какое?

Староста развёл руками.

— Того в указе не сказано. Господин проверяющий рассудил так: нормальное — значит, проверенное. Велел амбар освободить: стены поглядеть, полы, не завелись ли мыши. Мы освободили, мешки в сушильню снесли. А вчера он пришёл зерно считать.

— Которое вы вынесли.

— Его самое. Насчитал ноль. А по ведомости — сорок пудов. Стало быть, недостача.

— Так поправьте ведомость.

Из-за мужиков выступил молодой человек в аккуратном коричневом кафтане. Стопку бумаг он прижимал к груди, как прижимают младенца.

— Позвольте, госпожа. Филимон, писарь уездной канцелярии. Ведомость правится только на основании нового акта. А акт о недостаче уже подписан.

— Напишите новый.

— Для этого надо официально установить, где находится имущество.

— Вам же сказали где!

— Нам как частным лицам известно. А засвидетельствовать находку мы не вправе: все, кто здесь есть, участвовали в проверке, повлёкшей исчезновение. Нужен независимый свидетель.

— Во всей деревне ни одного?

— Кто мешки носил, кто смотрел, как носят, кто носившим приходится роднёй. А вы, госпожа, прибыли вчера и к казённому имуществу касательства не имеете.

— И иметь не собираюсь.

— Потому и пришли к вам, — просиял Филимон.

Елена посмотрела на кашу. Каша остывала.

— Если я схожу в вашу сушильню, посмотрю на мешки и скажу, что они лежат, вы от меня отстанете?

— Как только составим надлежащий акт.

— Пошли.

Через минуту она об этом пожалела.

За дверью ждала вся деревня: бабы с детьми, кузнец, мужик с козой на верёвке. Слух, что профессор взялась за дело, обогнал само дело. Толпа расступилась так почтительно, что Елене захотелось оглянуться — не идёт ли за ней кто поважнее.

— Говорят, найдёт.

— Да мы и так знаем, где оно.

— Цыц! Не мешай ей знать.

Шептались и о другом.

— …а новый государь, говорят, тоже из ниоткуда взялся. Вышел из лесу — и сразу на престол.

— И сразу всех построил.

— Говорят, у него дощечка была светящаяся. Смотрит в неё и войска стрелками двигает.

— Брешешь.

— Сам ты брешешь. Его потому Тёмным и прозвали: дощечка-то погасла. С тех пор не в духе.

Что-то в этом разговоре Елену царапнуло, но тут к ней протиснулась старуха — та самая, вчерашняя, с вечно съезжающей шапкой.

— Матушка, а петуха моего не сыщешь? Третий день пропадает.

— Я не ищу петухов.

— К вечеру-то он возвращается. А где шляется — неведомо.

— Так он не пропал.

— То-то и страшно, — прошептала старуха.

Дорогу заступил кузнец.

— А у меня молоток потерялся.

— Купи новый.

Кузнец раскрыл рот. Толпа одобрительно загудела, кто-то уже спрашивал кузнеца, почему тот сам не додумался.

Елена подняла руку, и стало тихо. К такому послушанию она не привыкла и на секунду растерялась.

— Мне надо подумать. Одной. И чтобы никто за мной не ходил.

Филимон достал из-за пояса книжицу и что-то записал.

— Что ты пишешь?

— Ваши указания. Для потомков.

Она ушла в дом и закрыла дверь.

Вчера всё это забавляло: кормят, кланяются, величают профессором. Но одно дело — чужое восхищение, и совсем другое, когда оно встаёт в семь утра и требует расследовать мешки.

Толпа за окном стояла на месте. Слова «подумать одной» поняли буквально и теперь ждали, пока она додумает.

Задняя дверь выходила во двор, за двором были огороды, за огородами — мельница и дорога, а по дороге, глядишь, и город. В городе можно найти работу, угол и наконец понять, куда она попала. А там, может, и как вернуться домой. К Серёже.

Последнее заманчивым не казалось.

Елена посмотрела на кашу, на окно, снова на кашу — и выбрала свободу. Сняла с гвоздя шубу, накинула на плечи и выскользнула через двор.

* * *

Огород кончился рвом. Через ров лежал мостик, в котором не хватало половины досок, а за мостиком начиналась мокрая трава по пояс.

Елена перебралась, оглянулась и увидела коричневый кафтан.

— Да чтоб тебя!

Она прибавила шагу. Кафтан тоже. За кафтаном из-за плетня вывалился староста, за старостой двое мужиков.

— Ускорилась! — донеслось сзади.

— Значит, след горячий, — ответил голос Филимона.

— Какой след?

— Знал бы я, не нуждался бы в госпоже.

Один из мужиков разобрал только последнее слово и заорал на всю округу:

— Сюда! Ловят!

Из-за мельницы выскочили ещё трое. Первый побежал за Еленой, второй — звать остальных, а третий, не разобравшись, кого ловят, на всякий случай побежал в обратную сторону.

— Гляди, ещё один! — закричали ему вслед, и половина погони свернула за ним.

Обернувшись в последний раз, Елена увидела, что староста стоит посреди дороги и смотрит то в одну сторону, то в другую, явно пытаясь сообразить, где искать зерно, которое он сам вчера отнёс в сушильню.

Она нырнула между двумя сараями, едва не растянулась в грязи и увидела старую постройку с приоткрытой дверью. Проскочила внутрь, притворила дверь.

Темно, сухо, пахнет пылью.

Снаружи перекликались:

— Куда делась?

— Через поле!

— Да не могла она так быстро!

Елена беззвучно усмехнулась, шагнула назад и обо что-то споткнулась. Пол ушёл из-под ног, локоть встретил перекладину, рядом рухнул тяжёлый мешок, за ним второй. Третий устоял — потому что она вцепилась в него обеими руками.

— Госпожа! — встревоженно позвали снаружи. — Вы целы?

Дверь распахнулась.

Елена сидела среди мешков, в пыли, красная и злая. Филимон перевёл взгляд с неё на мешки, с мешков на казённые клейма, с клейм обратно на неё.

— Невероятно, — прошептал он. — Вы их нашли.

— Я пряталась!

— Разумеется. Сыщик действует скрытно.

— От вас!

— Дабы исключить вмешательство заинтересованных лиц.

— Я даже не знала, что это сушильня!

Филимон медленно, торжественно кивнул.

— Вот именно. Вы не знали, где имущество, — значит, обнаружили его самостоятельно, без сопровождения.

— Вы же за мной бежали!

— Не сопровождали, госпожа. Следовали. Это разные обстоятельства.

Староста, протиснувшийся в дверь, посмотрел на неё с растущим уважением.

— А ловко придумала. Найти так, чтобы никто не сказал, будто мы подсказали.

Елена открыла рот, закрыла и посмотрела на мешки.

Филимон уже сидел на перевёрнутом ведре, разложив бумаги на колене.

— Здесь ваша подпись.

— Я ничего не подписываю.

— Тогда засвидетельствуем отказ. Только уточните: вы отказываетесь от участия в обнаружении или от подтверждения обнаружения?

— А разница?

— В первом случае обнаружение недействительно, и зерно придётся искать заново. Во втором оно действительно, но не подтверждено, и придётся искать нового свидетеля.

— И сколько это займёт?

— Как повезёт.

В дверь уже лезли крестьяне — посмотреть на пропавшее зерно своими глазами.

Елена выхватила перо.

* * *

Через час прибыл господин проверяющий: грузный, усатый, с лицом человека, который много лет разочаровывается в людях, но жалованье получает исправно.

Он обошёл мешки и ткнул пальцем в клеймо.

— Клейма?

— Все двадцать целы, — доложил Филимон.

— Вес?

— Сорок пудов.

— Свидетель?

Писарь указал на Елену. Проверяющий оглядел её с сомнением.

— Вы действительно обнаружили зерно?

— Я упала на мешки.

— По собственной воле?

Елена подумала.

— Ну… можно и так сказать.

Проверяющий прочёл акт, и лицо его понемногу разгладилось.

— Превосходно. Дело можно считать закрытым.

— Значит, зерно — в амбар? — просиял староста.

— Разумеется, нет. Амбар на проверке.

— Так вы ж его проверили!

— Мы проверили наличие зерна. Теперь проверим состояние помещения. Не путайте, любезный, предварительное обследование с окончательным освидетельствованием.

Староста замолчал. Елена почувствовала к нему что-то вроде родства.

— Позвольте, — поднял палец Филимон. — Зерно числится украденным. Прежде чем вернуть, его надо принять на хранение как найденное, а у сушильни нет утверждённого хранителя. Для назначения требуется распоряжение…

— А нельзя оставить как есть? — спросила Елена. — Мешки лежат, никому не мешают.

Проверяющий нахмурился, и Елена приготовилась к очередным пятнадцати словам ни о чём. Но он вдруг улыбнулся.

— А ведь разумно. Имущество обнаружено, но не передано — значит, вправе пребывать на месте обнаружения до особого распоряжения. Вы избавили нас от трёх документов, госпожа.

Филимон смотрел на неё как на чудо.

— Однако помещение необходимо поставить под охрану, — заметил он. — А все местные жители — лица заинтересованные.

Проверяющий медленно повернулся к нему.

— Филимон. Вы хотите, чтобы сторожем я назначил вас?

Филимон подумал.

— Нет, господин проверяющий.

— Вот и отлично. — Проверяющий кивнул старосте: — Поставьте кого-нибудь. Хоть того, кто мешки сюда носил.

Через пять минут у сушильни стоял парень в красной шапке — с колом и таким лицом, будто ему доверили всю казну целиком. Конец шапки свесился ему на нос. Парень сдул его и продолжил охранять.

* * *

Награждение устроили на площади, потому что так захотелось деревне.

Поставили столы: пироги, каша, тушёное мясо, кувшины. Елена не ела со вчерашнего вечера — утренняя каша так и осталась на столе — и твёрдо решила дотерпеть до конца церемонии.

Проверяющий взошёл на помост и развернул грамоту.

— За проявленную смекалку и исключительное умение находить исчезнувшее имущество… при обстоятельствах, своевременно выявленных благодаря бдительности господина проверяющего… а также за беспримерную скромность и упорный отказ признавать собственные заслуги…

Елена фыркнула.

— …наградить госпожу Елену десятью серебряными монетами.

Перед ней поставили кошелёк. Внутри лежали десять тяжёлых кружочков. Она достала один и повертела в пальцах.

На старой работе за такие деньги пришлось бы отстоять не одну смену, объясняя людям, почему йогурт нельзя вернуть через полгода. А здесь заплатили за то, что она упала на мешок.

Мир, возможно, был не так уж плох. Начальников, которые получали больше подчинённых за меньшую пользу, она и дома видела немало. И в конце концов, мешки нашла она. Остальные всё утро стояли и спорили. Да, случайно. Но разве случайность отменяет результат?

Вопрос показался ей на удивление разумным. Она потянулась к пирогу.

— Вы, я вижу, интересуетесь службой, — сказал проверяющий, усаживаясь рядом.

— Я интересуюсь пирогом.

— Весьма похвально. Казне нужны способные люди. Филимон!

Пирог остался на блюде. Филимон уже раскладывал бумаги.

— Положение о привлечении независимых лиц к особым ревизионным поручениям. Казённое содержание, дорожные, при надобности жильё.

Жильё и деньги. Поездки по уезду. Законный способ убраться из Кривого — с серебром и никому не обязанной.

Елена взяла лист. Текст тянулся витиеватыми буквами, параграфами и ссылками на какие-то положения.

— А покороче?

— Вы соглашаетесь содействовать уездной канцелярии в случаях, требующих ваших исключительных способностей.

— Платят?

— Да.

— Возят за казённый счёт?

— Несомненно.

— Отказаться можно?

— Разумеется. Подаёте прошение, и его обязаны принять.

У Елены было правило, которым она гордилась: незнакомому человеку из банка код из СМС не говорят. Филимон не был незнакомым человеком из банка. Он был знакомым человеком из канцелярии.

Это было другое.

— Давай перо.

— Здесь подпись, — сказал Филимон. — Здесь подтверждение, что подпись поставлена добровольно. А здесь — что условия вам разъяснены.

— Ты же разъяснил?

— Именно.

Три подписи. Филимон промокнул чернила и убрал лист с видом человека, получившего нечто бесценное.

— Поздравляю, госпожа. С поступлением на государеву службу.

— А жалованье когда?

— Со следующего месяца.

— А за этот?

— За этот вы получили награду.

Елена посмотрела на кошелёк, потом на пирог и решила, что жизнь в целом налаживается. Она снова потянулась к блюду.

Над столом возник староста с бумагой в руке. Лицо у него было такое, словно бумага кусалась.

— Распоряжение принесли. Сушильню велено освободить.

— Для чего?

— Для проверки состояния помещения.

— А зерно куда?

— В амбар нельзя, амбар на проверке.

— Так несите куда-нибудь ещё.

Староста посмотрел на неё долгим взглядом.

— Так ведь опять пропадёт.

— Ну и пусть пропадает!

— Так ведь искать придётся.

— Пусть ищут.

— Так кому ж, как не вам, — сказал староста почти с нежностью. — Вы ж теперь на службе.

Елена отдёрнула руку от пирога. Перед глазами встала картина: каждую неделю зерно куда-нибудь выносят, каждую неделю она в него падает, каждую неделю Филимон записывает это для потомков.

— Несите в сарай за мельницей, — сказала она. — И сразу пишите, что оно там.

— Кто ж напишет? Все заинтересованные.

— Я напишу.

Филимон восхищённо выдохнул:

— Обнаружение до исчезновения. Такого в уезде ещё не было.

* * *

Солнце уже садилось, когда на площадь въехал всадник. Он спешился, запутавшись в поводьях, и потребовал представителя уездной канцелярии.

— Срочное известие, — выдохнул он и протянул Филимону письмо.

Филимон осмотрел его с обеих сторон.

— Печати нет.

— Не было, — подтвердил гонец.

— Без печати это не донесение, а частное письмо.

— Так вы прочтите хоть.

Филимон вздохнул, развернул письмо, пробежал первую строку, потом вторую. Лицо его изменилось.

— Чрезвычайное происшествие. Исчезла казна.

Проверяющий вскочил.

— Какая?

— Уездная.

— Вся?

— Согласно письму. В казначействе денег нет, а по расходной книге они там числятся.

Над столами повисла тишина. Все повернулись к Елене.

Она вздохнула.

— Казначей сундук проверять не затевал?

Филимон моргнул и перечитал письмо.

— «…по случаю освидетельствования казначейского сундука на предмет нормальности…» — Он поднял на неё глаза. — Откуда вы знали? Об этом только в третьей строке!

— Догадалась.

Проверяющий посмотрел на неё так, будто впервые за много лет кто-то его не разочаровал.

— А печать? — спросила Елена. — Почему письмо без печати?

— Печать, — медленно сказал Филимон, — хранилась в сундуке.

— А сундук…

— Вынесли.

— Куда?

— Здесь не сказано.

Староста присвистнул.

Проверяющий забрал письмо и дочитал.

— Просьба направить в уезд лицо, способное содействовать расследованию. Без печати силы не имеет. Стало быть, направить никого не можем.

Елена выдохнула.

— Впрочем, — проверяющий разгладил усы, — никто не мешает нам по собственной инициативе командировать служащего для проверки поступивших сведений. Моей печати достаточно.

— Совершенно верно! — просиял Филимон.

Елена поставила кружку.

— Подождите. Это вы про меня?

— Разумеется, госпожа. Вы сегодня ради этого и поступили.

— Я поступила ради жилья!

— Оно предусмотрено. В уезде.

— А если я откажусь?

— Ваше право, — с готовностью ответил Филимон. — Подаёте прошение. Его рассматривают месяц, иногда два.

— А пока рассматривают?

— Исполняете обязанности.

— То есть отказаться от работы я могу, только продолжая работать?

— Разумеется. Иначе любой служащий мог бы перестать служить, просто подав прошение.

Елена схватилась за голову.

— К тому же, — сказал проверяющий, переворачивая лист, — казначей прилагает оправдание. Пишет, что действовал строго по высочайшему указу, и приводит подлинные слова государя. Не в изложении канцелярии, а как были сказаны.

— И что там? — без интереса спросила Елена.

Проверяющий прочёл про себя, кашлянул и прочёл вслух, медленно:

— «Хватит заниматься всякой хернёй. Сделайте уже нормально».

Елена замерла.

Это она знала. Знала интонацию, знала паузу перед «нормально», знала диван, с которого это обычно говорилось. Так Серёжа объяснял генералам в телефоне, как надо было воевать. Так он объяснял всем, кто делал что-то, чего он сам не делал.

— Повтори.

Проверяющий повторил.

— Этот ваш государь, — сказала Елена очень ровным голосом. — Откуда он взялся?

— Вышел из лесу, — охотно сообщил Филимон. — Три года тому. Сказал, что всё устроено неправильно, и все поверили: уж больно уверенно говорил.

— Три года?

— Три.

— Я здесь второй день.

— У вас, госпожа, вообще всё не как у людей, — почтительно сказал Филимон.

Сзади кто-то хмыкнул. У соседнего стола стояла старуха — та, с петухом — и смотрела на Елену так же, как вчера в избе.

— Я ж говорила, — сказала она. — Ты не совсем потерялась. Шла куда надо. Только он, видать, раньше дошёл.

«Я уже морально встал», — вспомнила Елена.

Значит, всё-таки встал. Встал, вышел — и, судя по всему, пришёл на три года раньше неё. Впервые в жизни Серёжа куда-то успел первым.

И теперь всё сходилось. Зерно, которое украли, не трогая. Казна, которая пропала, никуда не деваясь. Амбар на проверке, сушильня на проверке, сундук на проверке. Целая страна, которая третий год пытается понять, что значит «нормально». Серёжа не устраивал этот беспорядок. Он просто велел сделать нормально — и ушёл смотреть, что получится.

Он всегда так делал.

— Я еду, — сказала Елена.

— В уезд? Превосходно! — Филимон выхватил книжицу. — Прикажете подготовить повозку к утру?

— Сейчас.

— Ваше рвение…

— Сейчас, Филимон. Пока он не сделал нормально всё остальное.

Она встала, накинула шубу и только у телеги вспомнила, что так и не поела. Вернулась, взяла со стола пирог, подумала и взяла второй.

За весь день это было первое, что пошло по её плану.