Read the book: «На снимке тебя нет»

Глава первая

В день, когда Аня уходила, у нас сломался чайник. Она трижды нажала на кнопку, потом сняла его с подставки и поставила обратно.

— Не работает, — сказала она.

— Я вижу.

Мы оба смотрели на чайник. Про чайник можно было говорить долго.

За окном шёл мокрый снег. На кухне стояли две коробки: в одной — Анины книги, в другой — вещи, которые за пять лет так и не нашли постоянного места. Свечи. Зарядки от старых телефонов. Синий шарф, который я считал потерянным.

— Шарф твой, — сказала она, заметив мой взгляд.

— Оставь себе.

— Зачем?

Я пожал плечами.

Прежде она взяла бы его. Намотала на шею, закрыв подбородок, и спросила, похожа ли на человека, который знает, как заполнять налоговую декларацию. Я бы сказал, что скорее на человека, который скрывается от налоговой.

Теперь Аня положила шарф на стол.

Я поставил на плиту кастрюлю с водой.

— Ты так и будешь кипятить?

— А что?

— Ничего. Просто долго.

Она села у окна. На ней был серый свитер с вытянутым рукавом. У левого виска торчала короткая прядь: месяц назад она неудачно подстригла чёлку.

Я тогда сказал, что раньше было лучше.

Почему-то именно это вспомнилось, пока я доставал кружки.

— Тебе какую?

— Любую.

Я взял белую, с трещиной на ручке, и поставил перед ней.

— Эту не надо. Она протекает.

— Давно?

— С лета.

Я убрал кружку обратно.

Аня посмотрела на меня, но ничего не сказала.

Пока грелась вода, я открыл телефон. Не знаю зачем. Наверное, хотел показать, что тоже могу чем-то заняться, пока она сидит в нашей кухне и ждёт, когда можно будет уйти.

На экране появилась подборка фотографий: «Этот день три года назад».

Море. Терраса. Аня в жёлтом платье.

— Смотри, — сказал я.

Она взяла телефон.

— Это где?

— В Сочи. Когда мы на последний поезд чуть не опоздали.

— А, да.

На фотографии она стояла ко мне спиной — почти. Голова повёрнута через плечо, но лица не видно: ветер и волосы.

Я сделал тогда три снимка. На двух она стояла спиной. На третьем — обернулась слишком рано, и лицо получилось размытым.

Я оставил тот, где она спиной.

— Хорошая фотография, — сказал я.

— Хорошая.

Она вернула телефон.

— Можешь прислать?

Я сразу отправил.

Она смотрела на экран дольше, чем нужно.

— Ты меня не снял, — сказала она вдруг.

— Как не снял? Вот же.

— Тут я спиной.

— Ну и что.

— Ты снял платье. И море. А меня нет.

Она ничего не сказала.

— Я в тот день получила письмо, — сказала она.

— Какое?

— Меня взяли на реставрацию. В Петербург.

Я помнил Петербург. Мы из-за него ссорились. Я не хотел переезжать, а она говорила, что речь всего о восьми месяцах.

— Это было тогда?

— Утром. Пока ты спал, я прочитала. Потом мы пошли завтракать, и я всё думала, как тебе сказать.

Вода закипела. Я выключил газ, но кастрюлю не снял.

— Ты могла поехать.

Аня провела пальцем по краю стола, собирая невидимые крошки.

— Сейчас я не хочу это обсуждать.

— Я просто...

— Знаю.

Я разлил воду. В её чашку положил пакетик зелёного чая.

Она осторожно вытащила его за нитку.

— Мне чёрный, пожалуйста.

Я нашёл чёрный в глубине шкафа.

Некоторое время мы пили молча. За стеной сосед двигал мебель: короткий скрежет, пауза, снова скрежет. Обычно Аня придумывала этому объяснение. Что он строит корабль. Что у него ручной медведь, которому неудобно спать.

Мне хотелось спросить её, что он делает сегодня.

Вместо этого я сказал:

— Давай я отвезу коробки.

— Маша приедет. Она всегда приезжает, когда надо что-то вынести.

— Понятно.

Она допила чай и встала. Я потянулся за её чашкой слишком быстро, и наши пальцы столкнулись.

— Подожди, — сказал я.

Аня замерла.

До этой секунды я был уверен: если она согласится задержаться, я найду нужные слова. Объясню, что последние месяцы плохо спал. Что устал на работе. Что ведь было и хорошее, много хорошего.

Она ждала.

— Как называется мастерская? — спросил я.

— Какая?

— В Петербурге. Куда тебя взяли.

Аня медленно убрала руку.

— «Слой».

Я повторил название про себя.

В прихожей завибрировал её телефон.

— Маша, — сказала она.

Я кивнул и пошёл одеваться, чтобы помочь донести коробки.

Синий шарф остался на столе.

Первая коробка оказалась легче, чем я ожидал. В ней лежали зимние вещи. Я узнал серый свитер, который Аня надевала дома поверх футболки, и зачем-то поправил торчащий из-под крышки рукав.

— Её можно закрыть, — сказала она. — Там скотч на тумбочке.

Я провёл полосой по картону. Она придержала створки, чтобы не разошлись.

Мы всё ещё умели это вдвоём.

У подъезда стояла Машина машина. Маша открыла багажник и, увидев меня, перестала улыбаться.

— Привет.

— Привет. Куда ставить?

— Пока сюда. Только следующую на эту не клади, там чашки.

Я посмотрел на Аню.

— Ты же сказала, зимние вещи.

— Чашки завёрнуты в зимние вещи.

Маша забрала у неё сумку.

Они всё продумали. Как упаковать посуду, во сколько выехать, где остановиться. Я вдруг понял, что Анина жизнь уже несколько недель происходит где-то рядом с моей, а я всё ещё рассчитываю узнать о ней первым.

За второй коробкой мы поднялись вдвоём.

В лифте Аня смотрела на меня в зеркале. По крайней мере, мне так показалось. Я повернулся, но она уже проверяла телефон.

— Ты на поезде? — спросил я.

— Да.

— Во сколько?

Она назвала время.

Я едва не сказал, что они не успеют. До вокзала было сорок минут, до поезда — почти два часа. Но я всегда так говорил. Про пробки, про очереди, про то, что надо было выйти раньше. Даже когда никто не просил меня ничего рассчитывать.

В квартире стало заметно тише, хотя из неё вынесли всего одну коробку.

Аня прошла в комнату, а я остановился на кухне. На столе лежал шарф.

Я поднял его и засунул в карман куртки.

— Это последняя? — спросил я.

— Да. Остальное потом заберёт Маша. Если можно.

— Конечно.

Вторая коробка была тяжёлой. Книги, судя по весу. Я подхватил её снизу, и Аня придержала дверь.

На площадке пришлось поставить коробку, чтобы вызвать лифт. На крышке чёрным маркером было написано: «Книги. Не потерять».

Я не обратил на это внимания, когда мы выносили коробку в первый раз. Теперь обратил.

Я помнил этот маркер. Купил его, чтобы подписать пакеты с мясом в морозилке. Аня тогда рассмеялась:

«Наконец-то в этом доме появился человек с планом».

Я стоял над коробкой и пытался вспомнить, когда это было. Летом? Прошлой зимой? Почему-то казалось важным определить точно.

— Спина? — спросила Аня.

— Нет. Всё нормально.

Внизу Маша освободила место в багажнике. Коробка вошла не сразу. Пришлось сдвинуть сумку и повернуть её боком.

Пока мы возились, Аня стояла у задней двери, держа в руках ключи.

Мои ключи. От нашей квартиры.

Я увидел их и отвернулся к багажнику.

— Ну вот, — сказала Маша.

Она закрыла крышку осторожно, со второго раза.

Аня подошла ко мне.

— Я положу на тумбочку? — спросила она, показав ключи.

— Оставь пока.

— Зачем?

Я не ответил.

Она сняла маленький ключ от почтового ящика, потом большой, с зелёной пластиковой меткой. Метку мы купили, потому что я постоянно путал наши связки.

Я протянул ладонь.

— Спасибо, — сказала она.

Не за ключи. Или за ключи. Я не понял.

Маша села в машину.

— Ань.

Она обернулась.

Я достал шарф.

— Забыла.

Аня посмотрела на него, потом на меня.

— Точно.

Она обмотала шарф вокруг шеи, убрала под него волосы. Я знал это движение так хорошо, что на секунду всё стало обычным: сейчас она уедет по делам, вечером вернётся, позвонит снизу, потому что опять не может найти ключи.

— Напиши, как доедешь, — сказал я.

Аня взялась за ручку двери.

— Хорошо.

Я хотел обнять её. Но пока решал, можно ли, она уже села.

Машина выехала со двора не сразу: дорогу перегородил курьер на велосипеде. Маша опустила стекло, что-то сказала ему. Аня пристегнулась. Поправила зеркало в козырьке, посмотрела на своё лицо.

Я всё стоял.

Потом она заметила меня и коротко помахала.

Дома я снял куртку и повесил её на Анин крючок. Перевесил.

На кухне стояли две чашки.

В её чашке осталось немного чая. Я вылил его, сполоснул чашку и поставил на сушилку. Потом достал телефон.

Наш последний разговор начинался с моего сообщения: «Купи хлеб».

Выше было её: «Ты сегодня поздно?»

Моё: «Не знаю».

Ещё выше — фотография кривой глиняной миски. Аня держала её на ладони. На большом пальце засохла белая глина.

«Первая, которую не стыдно показать», — написала она.

Под фотографией стоял мой ответ:

«Прикольно».

Я сел за стол.

Открыл снимок, увеличил. Рассмотрел неровный край, синюю полосу внутри, её палец.

Потом вернулся в переписку и набрал:

«Я почти ничего не спросил про твою работу».

Прочитал. Стер последнее слово.

Написал «мастерскую».

Снова стёр.

Телефон погас у меня в руке. Я включил экран и долго смотрел на недописанное сообщение.

Отправлять его сейчас означало просить её ещё о чём-то — в день, когда она и так вынесла отсюда всё сама.

Я положил телефон на стол.

Через час он завибрировал.

«Мы на вокзале. Успели».

Я написал: «Хорошей дороги».

И на этот раз не добавил ничего.

Ночью я проснулся от холода.

Окно в спальне было приоткрыто. Аня всегда закрывала его перед сном, а я всегда говорил, что невозможно дышать. Теперь некому было мешать мне спать в свежем воздухе.

Я встал, повернул ручку и заметил на подоконнике кольцо от горшка. Самого растения не было.

Не знал, что она забрала и его.

В ванной остался один её волос на кафеле. Я снял его мокрым пальцем и почему-то не сразу выбросил.

На следующий день я пошёл за чайником.

В магазине было жарко. Продавец в чёрной рубашке спросил, какой объём меня интересует.

— Обычный.

— Полтора литра? Два?

— Полтора.

Он показал металлический, потом стеклянный, с синей подсветкой. У стеклянного крышка открывалась кнопкой. Продавец несколько раз нажал на неё, будто именно это могло меня убедить.

— Такой у нас был, — сказал я.

— Хотите такой же?

Я посмотрел на ровный ряд коробок.

— Нет. Этот шумный.

Раньше я не замечал, что он шумный. Но каждое утро Аня закрывала кухонную дверь, прежде чем его включить.

Я взял белый, самый простой. На кассе предложили дополнительную гарантию. Я отказался, потом переспросил, сколько он вообще должен работать.

Кассир посмотрела на коробку.

— По-разному.

Дома я вымыл новый чайник и дважды вскипятил воду, как было написано в инструкции. Старый отнёс в прихожую. Там он простоял до вечера, рядом с ботинками, словно тоже ждал, когда его заберут.

Белую кружку с трещиной я достал из шкафа.

Трещина шла от ручки вниз, почти до самого дна. Изнутри её не было видно. Я налил в кружку воды и поставил на бумажное полотенце.

Через минуту под ней расплылось серое пятно.

С лета, значит.

Я попытался вспомнить, как она об этом говорила. Наверняка говорила. Может быть, когда я собирался на работу, искал ключи или смотрел что-нибудь в телефоне. У меня даже нашёлся ответ, который я вполне мог дать:

«Ну так выброси».

Но самого разговора я не помнил.

Кружку мы купили в маленьком магазине возле вокзала, когда только начали встречаться. За год до Сочи. Аня тогда долго выбирала между белой и зелёной. Я торопил её: поезд через сорок минут, нам ещё кофе взять.

Она выбрала белую.

Зелёная, кажется, была с птицей.

Я перевернул кружку. На дне сохранилась наклейка с ценой. Края потемнели, середина истёрлась.

Потом вылил воду и поставил её обратно в шкаф.

В понедельник на работе меня спросили, как прошли выходные.

— Нормально.

— Куда-нибудь ездили?

— Нет.

Коллега кивнул и начал рассказывать, как возил сына к стоматологу. Я слушал, пока он не дошёл до парковки. Потом перестал. В голове крутилась мысль, что нужно купить хлеб, и ещё — что теперь я могу купить любой, не вспоминая, какой ест Аня.

— В общем, он даже не заплакал, — сказал коллега.

— Кто?

Он посмотрел на меня.

— Сын.

— А. Здорово.

Коллега развернулся к своему монитору.

Я открыл рабочую почту, прочитал одно письмо три раза и всё равно не понял, чего от меня хотят.

Через несколько минут спросил:

— А сколько ему сейчас?

— Шесть.

— Первый раз ходили?

Он снова повернулся ко мне. Рассказал уже короче, без парковки. Оказалось, сын испугался не врача, а того, что папе придётся ждать за дверью.

Я хотел сказать, что дети странные. Не сказал.

Аня написала во вторник.

«У тебя осталась папка с моими эскизами? Серая, на резинках. Посмотри, пожалуйста, в нижнем ящике».

Я знал этот ящик. В нём лежали бумаги, которые мешали закрывать шкаф.

Папка нашлась под инструкцией к посудомоечной машине.

«Есть», — написал я.

«Сможешь отправить? Там адрес на листке сверху».

Я положил папку на стол. Резинки растянулись и не держали угол. Из-под обложки торчал маленький листок.

На нём был наш кухонный стол.

Я узнал скол возле края, чашку, хлебницу. У окна сидел человек, склонив голову над телефоном.

Я поднёс рисунок ближе.

Лицо было обозначено несколькими линиями. Одна нога поджата под стул, плечо чуть выше другого. На спинке висела моя толстовка.

Я не помнил, чтобы она меня рисовала.

На обороте стояла дата — прошлый ноябрь.

Я набрал: «Это я?»

Потом посмотрел на её сообщение с адресом и убрал телефон.

В папке лежали её рабочие рисунки. Она попросила их отправить.

Я нашёл большой конверт, но он оказался мал. Пришлось идти в канцтовары.

На улице уже темнело. У перехода мужчина придерживал за локоть женщину, которая вытряхивала камешек из ботинка. Она стояла на одной ноге и смеялась. Мужчина держал её сумку и терпеливо смотрел в сторону светофора.

Зелёный загорелся и погас. Они остались ждать следующего.

На почте спросили, нужно ли оценить отправление.

— Там рисунки, — сказал я.

— Объявленную ценность будете указывать?

Я не знал, сколько стоят Анины эскизы. Не знал даже, платили ли ей когда-нибудь за них отдельно.

— Нет. Просто упакуйте, пожалуйста, чтобы не помялись.

Сотрудница подвинула мне картон.

— Тогда проложите с двух сторон.

Я сделал, как она сказала.

Уже дома отправил Ане фотографию квитанции.

Она ответила вечером:

«Спасибо».

Я открыл снимок кухни, который успел сделать перед упаковкой. Увеличил угол листа. Там, возле ножки стола, было что-то написано карандашом.

Сначала я разобрал только последнее слово.

Потом остальные.

«Жду, пока допьёт».

Я сидел у окна долго. Новый чайник щёлкнул и выключился.

На этот раз я встал сразу.

Глава вторая

Посылка шла одиннадцать дней.

Я следил за ней чаще, чем было нужно. Утром, пока чистил зубы. В лифте. Перед сном. Два дня она лежала в сортировочном центре, потом вернулась туда, откуда уже выехала.

На восьмой день я чуть не написал Ане, что почта работает ужасно.

Вместо этого закрыл приложение.

Она сама написала в пятницу.

«Забрала. Всё целое».

Следом пришла фотография: раскрытая папка на широком подоконнике, стакан с карандашами, угол настольной лампы. За стеклом — стена соседнего дома, близкая настолько, что можно было разглядеть трещину под чужим окном.

Я набрал: «Это у тебя дома?»

Стер.

«Хорошо».

Несколько минут над сообщением ничего не происходило. Потом появилось:

«Там не было маленького листа с кухней?»

Я посмотрел на стол.

Лист лежал под ноутбуком. Я положил его туда, когда собирал папку, чтобы не загнуть угол, и забыл.

Сначала мне захотелось написать, что я оставил его себе. Будто это было решение, на которое я имел право.

«Был. Я не положил. Извини».

«Ничего. Потом пришлёшь».

Я снял ноутбук с листа.

Кухня была нарисована немного сверху, словно Аня сидела на подоконнике. Край стола, хлебница, моя рука возле чашки. Самого меня почти не было — только плечо и затылок.

«Жду, пока допьёт».

Я наконец спросил:

«А куда мы тогда собирались?»

Она ответила не сразу.

«На вокзал».

Я открыл фотографию рисунка, увеличил дату внизу. Две последние цифры расплывались.

«Это когда к маме?»

«Да».

Я помнил ту поездку. В вагоне было жарко, и у Ани заболела голова. Я всю дорогу разбирал рабочую переписку, а она сидела у окна, прижав к виску бутылку воды.

Её мама встретила нас на станции в короткой куртке поверх домашнего платья. В руках у неё был пакет с пирожками, хотя до дома мы ехали всего десять минут.

Я тогда не знал, что через год её отца не станет.

Я перечитал Анино сообщение. Потом своё: «А куда мы тогда собирались?»

«Я пришлю на неделе», — написал я.

Аня поставила маленькую галочку в ответ.

В субботу я пошёл искать конверт.

Нужного размера не оказалось ни в магазине у дома, ни в канцелярском возле метро. В третьем месте продавщица вынесла из подсобки большую картонную папку на завязках.

— Такая подойдёт?

— Слишком большая.

— Зато не помнётся.

Я купил папку.

Дома положил рисунок между двумя листами картона. Потом достал. Хотел сфотографировать его получше, без тени от телефона.

Перенёс к окну, встал на стул.

Сверху рисунок оказался почти таким же, как наша кухня теперь. Только на месте Аниного стула стоял пакет с пакетами, а хлебница исчезла: я выбросил её вместе со старым чайником, потому что крышка заедала.

Я спустился со стула, так ничего и не сняв.

Перед тем как заклеить упаковку, написал на отдельном листке: «Прости, что не отправил сразу».

Подумал и не стал ничего добавлять.

Вечером сел писать ей нормально. Не про папку — просто написать.

«Аня, я тут подумал» — стер.

«Мне кажется, я» — стер.

«Я не знаю, как это сказать, но» — стер.

Дальше я всё-таки написал. Длинно, путано, с двумя запятыми не на месте: что я, кажется, всё это время смотрел не туда. Что она рисовала меня, а я даже не знал. Что я помню, как она закрывала кухонную дверь, чтобы не будить меня чайником, и что я никогда не спрашивал, зачем.

Перечитал. Увидел, что получилось письмо. Не ей — мне.

И стер всё целиком, до пустого поля.

Потом написал: «Спасибо, что забрала».

Утром обнаружил, что и это не отправил.

В понедельник за обедом Дима показал мне девушку в телефоне.

— Мы уже третью неделю переписываемся.

Я посмотрел. Девушка стояла на лестнице в красном пальто. Красивое лицо, тёмные волосы, рука на перилах.

— Симпатичная, — сказал я.

— Да я не про это. Она меня на какой-то поход зовёт. В ноябре.

Он забрал телефон и стал читать вслух, с выражением человека, которому предлагают добровольно заболеть.

— «Маршрут несложный, километров восемнадцать». Восемнадцать, понимаешь?

Я засмеялся.

— А ты ей сказал, что у тебя из обуви?

— Сказал. Она обещала найти ботинки.

Принесли суп. Дима продолжал рассказывать: она работала в лаборатории, не любила голосовые сообщения и однажды три часа везла в электричке чужую собаку, потому что хозяина забрали в больницу.

— А как её зовут? — спросил я.

Дима поднял глаза.

— Лена. Я же говорил.

— Не запомнил.

Он покрошил хлеб в суп.

— Ты вообще сегодня где-то не здесь.

Я хотел сказать, что всё нормально. Вместо этого подвинул телефон экраном вниз.

— Покажи ещё раз.

— Что?

— Лену.

Он протянул телефон. На этот раз я заметил, что на лестнице рядом с ней стоял рюкзак, почти до пояса.

— С таким она восемнадцать километров собирается идти?

— Вот именно, — сказал Дима с облегчением. — И ведь мне предложит что-нибудь понести.

Я вернул телефон.

— Иди.

— Куда?

— В поход. Она тебе собаку в электричке три часа везла.

Дима посмотрел на меня так, будто я сказал что-то не то.

— Ты чего?

— Ничего.

Я взял ложку и вдруг понял, что не помню, что заказал.

Аня получила второй конверт через неделю.

«Спасибо. Записку тоже нашла».

Я ждал продолжения, хотя понимал, что его может не быть.

Вечером она прислала ещё одно сообщение.

«Мама тогда велела не торопиться. У неё тесто не поднялось».

Я вспомнил пакет на станции. Тёплый, с жирными пятнами возле дна. Анину маму, которая, обняв дочь, сразу посмотрела на меня:

«Худой какой. Вы там вообще едите?»

Я написал:

«Пирожки были с капустой».

«С картошкой. Капусту ты не любил».

Я сидел с телефоном в руке, пока экран не погас.

Потом включил его снова.

«Да. С картошкой».

И, не успев подумать, добавил:

«Я тогда из-за Петербурга сказал тебе, что ты всё придумала. Что тебе просто скучно. Помнишь?»

Отправил.

Через минуту понял, что написал «скучно», а не «страшно». Что это было хуже, чем он помнил. Что он сказал это на кухне, при её маме, за столом, где стояли те самые пирожки.

Аня ответила через полчаса.

«Помню».

И всё.

Я положил телефон на стол, встал, дошёл до окна и обратно. Новый чайник стоял на месте. Кружка с трещиной — на подоконнике, вверх дном, как её поставили сушиться.

Я взял её и выбросил в мусорное ведро.

Потом достал и поставил обратно.

На кухне закипела вода. Я достал одну чашку.

Чашка оказалась той самой, с трещиной на ручке.

Я налил немного воды и подождал. На столе медленно проступило тёмное полукольцо.

С лета.

Я вылил воду, сполоснул чашку и поставил возле мусорного ведра. Потом переставил на подоконник. Не потому, что было жалко. Просто не хотелось слышать, как она ударится о дно.

В субботу позвонила Анина мама.

Я смотрел на её имя дольше, чем следовало.

— Алло.

— Привет. Не отвлекаю?

— Нет.

На заднем плане работал телевизор. Кто-то смеялся, потом смех резко оборвался.

— Я тут разбираю шкаф, — сказала она. — У меня твоя куртка осталась. Зелёная.

— Это не моя.

— Как не твоя? Большая такая. С капюшоном.

— Наверное, Анина.

— Аня говорит, твоя.

Я попытался вспомнить куртку. Зелёную, большую, с капюшоном. Ничего не возникало.

— Может, моя. Я заеду.

— Только завтра лучше. Сегодня меня дома не будет.

Раньше она обязательно сказала бы куда. К врачу, к соседке, за картошкой на рынок, потому что там появился хороший продавец. Теперь ждала ответа.

— Завтра могу в двенадцать.

— Хорошо.

Мы помолчали.

— Вам хлеба привезти? — спросил я.

— Зачем?

— Ну, я всё равно поеду.

— Хлеб у меня есть.

После разговора я открыл переписку с Аней.

Написал: «Твоя мама звонила».

Прочитал и удалил.

Куртку я узнал сразу.

В ней мы красили кухню у её родителей. Тогда же она получила письмо из Петербурга. Её отец ещё был жив и каждые двадцать минут заходил проверить, не нужна ли помощь. Самому ему врачи запретили поднимать руки выше плеч, поэтому он стоял в дверях и советовал.

Я тогда раздражался. Валик оставлял полосы, краска капала на запястье, Аня включила какую-то музыку с телефона, и всё время приходилось переспрашивать.

Куртка висела на балконе, на гвозде.

— Я думала, ты её забрал, — сказала Анина мама. — Потом пакеты сняла, а она под ними.

На рукаве сохранилось белое пятно.

— Спасибо.

Она не отпускала плечики.

— Чаю будешь?

Я посмотрел на ботинки. С одного на коврик стекла грязная вода.

— Буду.

На кухне почти ничего не изменилось. Только табуретка, на которой обычно сидел Анин отец, теперь стояла возле холодильника, а на ней — коробка с лекарствами и квитанциями.

— Садись, — сказала она.

Я сел на своё прежнее место и сразу пожалел. Не потому, что оно больше не было моим. Просто оказалось, что тело помнит такие вещи без всякого разрешения.

Она положила на стол печенье, поставила сахарницу.

— Тебе сколько?

— Без сахара.

— Правильно. Надо и мне отвыкать.

Она насыпала себе две ложки.

Мы говорили о лифте, который снова не работал. О новой аптеке на углу. О том, что во дворе спилили тополь, и теперь летом будет видно окна соседнего дома.

Я всё ждал вопроса об Ане.

Вместо этого она спросила:

— Ты работаешь там же?

— Да.

— А то Аня говорила, у вас сокращения.

— Пока обошлось.

— Ну и хорошо.

Она подвинула ко мне печенье.

Я взял одно.

— Вы на меня сердитесь? — спросил я.

Она посмотрела в чашку.

— Сердилась.

Я положил печенье на блюдце.

— А сейчас?

— Сейчас у меня чай остынет, пока я тебе отвечать буду.

Она отпила и поморщилась.

— Уже остыл.

Я тоже взял чашку. На холодильнике висело объявление: «Курсы компьютерной грамотности. Для пенсионеров. Вторник, четверг».

— Ты ходишь? — спросил я.

— Хожу.

— Как?

— Никак. Сижу и не понимаю. Но хожу.

— Зачем?

— Чтобы не сидеть дома.

За окном мужчина в оранжевой куртке долго пытался поставить лестницу возле фонаря. Отходил, смотрел наверх, снова переставлял.

— Я не знаю, что вам сказать, — произнёс я.

— Не надо ничего.

Она сказала это без раздражения и без утешения. Потом встала, достала из шкафа пакет.

— Заберёшь яблоки? Мне много привезли.

Я хотел отказаться. Мне казалось неприличным уходить отсюда с едой, как раньше, когда в прихожей уже стояла Аня и торопила меня, а её мама добавляла в пакет ещё что-нибудь.

— Заберу, — сказал я.

У двери она вдруг спросила:

— Ты ей писал?

— Да.

— Про что?

Я не сразу нашёл, что ответить.

— Про пирожки.

Она усмехнулась.

— Ну хоть про что-то.

Дома я повесил куртку в ванной.

Пока она намокала в тазу, из кармана выпала сложенная вчетверо бумага. Чек из строительного магазина. Краска, лоток, два валика, малярная лента.

На обороте Аниным почерком было написано:

«Хлеб. Сметана. Позвонить папе насчёт полки».

Я разгладил чек на стиральной машине.

Дата выцвела почти совсем. Я поднёс бумагу к свету, но разобрал только год.

Телефон лежал в комнате. Я сходил за ним, открыл камеру и навёл на записку.

На экране бумага выглядела серой, незначительной. В кадр попадал край таза, носок тапка и моя рука.

Я сделал снимок.

Потом открыл Анину переписку.

Последним по-прежнему стояло моё сообщение: «Да. С картошкой». И ниже — моё же, про Петербург, на которое она ответила «Помню».

Я прикрепил фотографию чека и написал: «Нашёл в куртке».

Прежде чем отправить, ещё раз посмотрел на строчку про полку.

Потом удалил текст, убрал фотографию и положил телефон на стиральную машину.

Чек я оставил сохнуть рядом.

Через полчаса вернулся и перевернул его другой стороной.