Read the book: «Клетка для колибри»

Клетка для колибри

Часть I
Глава I. Серж

Февраль 1998 г., Париж, Франция

Огни машин прорезали мокрый снег на улице адмирала Колиньи и брызнули в окна бара Le Fumoir, плавающего в сигаретном тумане. Где-то за стеклом, на задворках Лувра, тонул в слякоти пятничный вечер, а здесь, перекрывая гул голосов и звон посуды, сквозь запахи мидий и пива ко мне добралось женское сопрано — первые аккорды «Je suis une femme amoureuse».

Я редко захожу в этот бар, хотя живая музыка тут каждый вечер. Обычно сижу у окна, смотрю на снег и думаю о своём, а музыка — фон. Но тут я поднял голову. Голос был не просто красивый — он шёл откуда-то изнутри, толкал звуки перед собой, наполнял их горечью и сладостью одновременно. Тембр нарастал, пожирая другие звуки зала, раздвигая закоснелые сердца завсегдатаев, пока те не сдавали позиции — тихо клали вилки на столы, отставляли бокалы. «C'est mon droit de t'aimer», спетое в третий или четвёртый раз, обезоружило всех. Я понял, что у певицы канадские корни — в шоколадном тембре сквозил оттенок кленового сиропа, неоспоримый и родной.

Я боялся повернуться. Боялся увидеть женщину, которая внешностью не соответствовала бы тому, что я слышал. Но на последних строках дыхание перехватило, и я выпустил длинную струйку воздуха уже в тишине, разрываемой аплодисментами.

Я повернул голову — тонкая фигура в джинсах и чёрной водолазке натягивала шарф и пальто. Она выбежала на мороз и быстро прошла мимо моего столика по улице, натягивая перчатки и спеша к набережной Сены. Свет фонарей выхватил из мрака копну тёмных волос и тонкий абрис маленького лица с опущенными ресницами.

Моя Эсмеральда. Я нашёл тебя.

Следующие три вечера я разбил в баре небольшой наблюдательный пост: сухой мартини, мятный чай, цыплёнок в йогурте, чаевые управляющему. Управляющий — немолодой сухой армянин с примесью филиппинской крови — рассказывал ровно столько, сколько стоили его чаевые.

Девушку тут никто по имени не знал. Доступ к микрофону ей давал какой-то покровитель, знакомый с владельцем заведения. Она не брала денег, приходила без предупреждения. Иногда её не было месяцами, иногда — несколько вечеров подряд. Могла спеть одну песню и уйти, могла просидеть весь вечер, не коснувшись микрофона, а могла дать полноценный концерт. Это продолжалось почти год. Музыканты привыкли, публика — нет. Управляющий сетовал, что во время её выступлений продажи падали на двадцать-тридцать процентов за вечер, но хозяин не оставлял ему выбора.

Три вечера впустую вымотали меня до невысокой температуры — предвестницы гриппа. На четвёртый, когда жена уже готова была развестись со мной за долгое и подозрительное отсутствие по вечерам, моя муза тихо вплыла в дымчатый сумрак бара. Управляющий, поддерживая её за локоть и сопровождая маслянистым взглядом, усадил за столик в глубине зала. Официант подал ей красное вино, и, пока она крутила в руке бокал, разглядывая «винные ножки» на стенках, я её как следует рассмотрел.

Очень длинные волнистые чёрные волосы, отливающие медью, ложились крупными завитками на плечи и спину, доходили до ягодиц и обрамляли небольшое бледное лицо с острым подбородком. Густые ресницы сдерживали огромные голубые глаза, готовые выйти из берегов. Вздернутый нос делал черты немного детскими — не настолько, чтобы сразу бросалось в глаза, но достаточно, чтобы подумать: здесь есть что-то от рисунка, от театральной маски. Широкие брови и небольшие чувственные губы придавали облику страстность.

Я не мог разгадать коктейль её крови — в нём угадывались южные широты, морской воздух Прованса и что-то кавказское. Каким-то образом этот состав был разлит на почве Франции, впитавшей его, чтобы вырастить такой ажурный цветок.

Чёрный свитер-платье с таким широким вырезом, что он чудом держался на открытых плечах. Прямая спина, выпирающие ключицы на фоне излишней худобы — выдавали балерину или танцовщицу. Это была удача для мюзикла, успех которого всегда на треть состоит из пластики.

На вид — около двадцати пяти, но миниатюрные женщины возраста не имеют. Вино, которое она пила маленькими глотками, высвечивало кожу изнутри розовым блеском разогретых капилляров, синева в глазах становилась гуще. Она встала, поправила пояс, которым перехвачено платье, и размашистой походкой балерины подошла к группе, прятавшейся у дальней стены. Я отставил бокал и замер.

Она назвала песню и сжала стойку микрофона, широко расставив ноги, пока электрогитара воспроизводила первые аккорды «Hymne à l'amour» Эдит Пиаф. Рот открылся заранее, обнажая розовый язык, коснувшийся нёба в изящном звуке «le», и она начала великую песню. Тихая мелодия разгоралась постепенно, как маленькое пламя, которое она поддерживала дыханием, спокойно закрыв глаза. Два куплета — осторожные, с предыханием, в малиновом сиропе тембра — сменились громким раскатом ударных и визгом электрогитары. Она раскрыла глаза, расставила руки и выдала диафрагмой настоящий рок с отголосками оперы на словах «car moi je mourrai aussi». Спускаясь в нижний регистр, она словно выхватывала у меня куски плоти, омывала их голосовыми переливами и размазывала кровь по венам. Песня закончилась громко, по-рокерски, на долгой тянущейся ноте с визгом гитары. Я наконец задышал.

Она не остановилась. Продышалась, повернула голову к музыкантам, назвала следующую, потом подошла к стене, взяла обыкновенную гитару, перекинула ремень через плечо, дёрнула несколько раз всем телом — головой, губами — и провела рукой по струнам, здороваясь с инструментом, как с живым существом. Ей не терпелось. Это было физически необходимо — она пила музыку жадно, надрывно, отдаваясь всем телом.

Гитара запела в её руках по-испански, хотя ни одного слова ещё не прозвучало. Бёдра, ноги, плечи задвигались в унисон с инструментом, составляя одно целое. Когда она запела «Historia de un amor», я был уверен, что поёт сама гитара. Тембр стал другим — ниже, груднее, как выдержанное вино, обжигающее и согревающее глотку. Длинные пальцы бегали по стонущим струнам, чёрные кудри падали на блестящие глаза. Чувственный рот обнажал язык и белые зубы, выводя характерное испанское «S» в слове «passion» и манерное «R» в слове «amor».

Я думал о том, что она ни разу не улыбнулась за весь вечер. Все песни отдавали замогильной грустью — она приходила к микрофону, чтобы сказать только об этом. Каждое слово, каждое движение давалось с трудом. Когда песня кончилась, она опустила голову, тяжело сняла гитару и села за столик с бокалом недопитого вина. Какой-то мужчина сделал несколько шагов к ней, но официант преградил путь. Между ними произошло короткое объяснение, на которое моя Эсмеральда равнодушно смотрела, положив ногу на ногу. Мужчина хотел подсесть — официант объяснил, что невозможно. Неудачливый ловелас посмотрел на неё вопросительно, она пожала плечами и залпом допила вино. Резко встала, взяла пальто и вышла в парижскую изморозь. Я бросился следом, кинув на столик измятую купюру.

Она уже шла вдоль Сены по Луврской набережной, быстро, натягивая перчатки и кутаясь в шарф, когда я догнал её.

— Вы могли бы петь на сцене, вы знаете об этом?

Она обернулась, недовольно нахмурив брови, готовая послать меня ко всем чертям. Потом посмотрела прямо в глаза и застыла. Смотрела долго, внимательно, изучающе. На лице играли внутренние тени, выдаваемые только движением бровей и подёргиванием губ. Я не мог их прочитать, только ждал, пока она вынесет вердикт. Видно было, что она сомневалась, но потом приняла какое-то решение и наконец улыбнулась — миловидно и по-доброму.

— Погуляйте со мной, месье Патек, мне будет приятно, — и медленно шагнула вперёд.

— Вы знаете меня? — я пошёл рядом.

— Я думаю, вас многие знают.

— Вы прекрасно пели, волшебно. Вы тронули меня до глубины души, — я старался говорить с жаром.

— Месье Патек, ну что вы. Вам ли раздавать мне комплименты. Пела я посредственно, я совсем не певица. Просто владелец бара разрешает мне иногда петь, и это помогает. Знаете, иногда я совсем не могу заснуть — очень мучительно, а музыка помогает выговориться и отпустить то, что гложет внутри. Расскажите лучше, чем вы сейчас заняты. Впрочем, я знаю, что вы ставите «Эсмеральду». Как продвигаются дела?

Я остановился и посмотрел на неё с сомнением. Она весело рассмеялась — как будто звенящий жемчуг перекладывали в руках.

— Откуда...

— Вы просто недооцениваете свою славу, месье Патек. Весь Париж знает, что вы ставите «Эсмеральду». У меня есть диск, я знаю все песни, они волшебны. И когда я иду мимо Palais de Congrès, каждый раз проверяю, не начали ли продавать билеты. Поверьте, я буду в первом ряду, — сказала она так горько, как будто у неё нет выбора, и тяжело вздохнула.

Я молчал. Три недели назад Нанни Мессерер — наша Эсмеральда, непокорная, страстная, с оливковой кожей и дерзко вылепленным носом — сбежала от нас домой в Израиль сразу после презентации на январском MIDEM. Мы показали собранную труппу, баснословно дорогой клип с 3D-графикой, диск с её медовым голосом. Это была настоящая Эсмеральда — и мы никого больше не видели на этом месте. Месяц прослушиваний никчёмных девиц со всей Франции, от Прованса до Бретани, и ни одной похожей на цыганку. Слишком глупые или слишком застенчивые. Слишком резкий или слишком высокий голос. Плохо двигаются или слишком развязны. Они не могли быть Эсмеральдой.

Я приехал в Париж, чтобы создавать его новую музыкальную историю — и она рушилась на моих глазах.

— А спектакля может не быть, моя дорогая, — сказал я наконец.

— Как это?

— У меня нет Эсмеральды. Нанни отказалась от роли. Надо искать кого-то, кто её заменит.

Она покачала головой и закусила губу.

— Это будет непросто. Нанни великолепна. Она лучшая для этой роли.

— Я знаю. Но вот знаете — я встретил вас, и теперь в этом сомневаюсь. Мне кажется, вы были бы лучшей Эсмеральдой. Я бы пригласил вас на прослушивание.

Она посмотрела на меня и очень весело захохотала, беззаботно и мило. Я тоже растянулся в улыбке — этому смеху нельзя было отказать.

— Месье Патек, вы шутите надо мной, — она схватила меня за руку и прижала голову к моему плечу. Смех был заразительный.

— Да ведь я не шучу. Я хочу, чтобы вы пришли завтра на прослушивание.

— Я?

— Да, вы.

— Нет.

— Да.

— Это же смешно. Я не певица.

— Может быть, может быть. А кто вы?

— Я не знаю, кто я, — она шагнула дальше и взяла меня под руку. Жест был домашним и милым — как будто мы знакомы давно, как будто она моя дочь или племянница. Мне захотелось поговорить о чём-то важном.

— Вот видите, вы не знаете, кто вы. А я предлагаю вам узнать. Может быть, вы Эсмеральда.

— Разве Эсмеральда знала, кто она?

— Она думала, что знала.

— О чём ваш мюзикл, месье Патек?

— Вы мне скажите. Раз у вас есть диск, большинство песен вы знаете.

— Я смотрела почти все ваши мюзиклы, — на этой фразе я поднял вверх обе брови. — И знаете, они все концентрируются на одной теме. Столкновении маленького человека и мира. Это сугубо канадское мироощущение — ощущение провинциала в Париже. Все ваши мюзиклы — это человеческие драмы, которые разворачиваются перед лицом больших городов. Городу противостоит герой, который, как правило, этого столкновения не выдерживает. Кто-нибудь обязательно умирает. Причём заметьте — в основном женщины. Не любят писатели мужчин убивать, — она усмехнулась и мило шмыгнула носом.

Она была умна. Это и настораживало. Я 55-летний поэт-либреттист Серж Патек, автор едва ли не каждой десятой песни на франкофонной эстраде, приехал из Квебека покорять Париж — и вот стоял на набережной с девушкой, которая разобрала мои мюзиклы по косточкам, пока я сам не успел этого сделать. Ни один квебекуа не признается, что в глубине души мы провинциалы, окружённые англофонным миром. Мы возвращаемся в старый свет за признанием — и те, у кого не вышло, уезжают обратно зализывать раны, а те, кто покорил Париж, тоже возвращаются, но превращаются в машины шоу-бизнеса. Чудовище пожирает их навсегда.

Я приехал создавать новую музыкальную историю. А сейчас стоял на морозе, начинался грипп, и мне нужна была эта девушка на роль Эсмеральды.

— Ну вот взять Эсмеральду, — продолжала она, выдыхая густой дым на морозе. — Она в Париже, чужая, иностранка, и сталкивается с человеческой глупостью, жестокостью, похотью. Город съедает и выплёвывает её вместе с детскими мечтами, как надоевшую косточку, царапающую горло. Такие не выживают. Успела она к моменту смерти познать себя или нет — не играет никакого значения. Она просто никто в этом мире. Или я не права?

Я вздохнул. Ошибкой было бы полагать, что авторы знают ответы на все вопросы. Мы просто рассказчики, не боги. Держатели пера.

— Она такая, как вы. Задает много вопросов. Себе, другим, жизни.

— Я не очень сильная, видите ли. Даже наоборот.

— Посмотрим. Мне нужно знать, как вас зовут, и мне нужен ваш телефон. Вы должны прийти завтра в театр, я хочу, чтобы вас послушали остальные.

— А кто там будет?

— Наша команда — композитор, режиссёр, продюсер, директор, педагог по вокалу.

— А другие актёры?

— Скорее всего, нет. До конца февраля мы смотрим театр и ставим спектакль с режиссёром, репетиции начнутся в начале июля, премьера — в сентябре. До этого нужно сделать костюмы, декорации, продумать драматургию.

— Понятно.

Она остановилась, положила руки на ограждение, долго смотрела на Сену и жевала губу.

— Вы поймали меня в очень странный момент, месье Патек. В момент, когда я уже приняла решение. Прийти к вам на прослушивание — значит отменить его.

— Вы же можете не отменять, а перенести. Если вам нужно уехать или устроиться на новую работу, вы всегда сможете. Я прошу у вас только один день — прийти и спеть для нас.

— Я приду в пятницу. Раньше не смогу. Дайте листок и ручку, я запишу телефон.

— Вот, — я протянул ей купюру в двадцать франков и ручку, на которой она записала номер. — Как вас зовут?

— Я подумаю об этом до пятницы. Ещё есть время.

— До свидания, моя Эсмеральда. Не подведите меня. Я же не могу быть один на один с миром. Мне нужны вы.

Она широко и по-доброму улыбнулась, поцеловала меня в щеку, как ребёнок, и двинулась вперёд.

Глава II. Серж

Пятница, февраль 1998 г., Париж, Франция

К пятнице нервы у всех были на пределе. Каждый уже пережил потерю Нанни и нашёл свою Эсмеральду среди сотен прослушанных певиц — продюсер Шарль Роже агитировал за изысканную француженку, режиссёр Винсент — за восточную красавицу, и только композитор Роберто Десимоне сохранял нейтралитет. Если мне удастся убедить его, нас будет двое. Я без умолку рассказывал о сокровище, откопанном в Le Fumoir, но слышал в ответ одно: идеалов не бывает, лучше выбрать кого угодно, чем остаться без героини.

В тот день с утра у нас была рабочая встреча по декорациям в Palais de Congrès, и София должна была прийти туда же — хотя обычно для прослушиваний мы пользовались студией в Сен-Дени. Я хотел посмотреть на неё именно на большой сцене. С другой стороны — будут ли здесь слышны все нюансы голоса? Не испугается ли?

За десять минут до назначенного я вышел на улицу и нервно закурил. Тихо поскрипывая свежим снегом, лёгкой походкой она подошла и улыбнулась.

Длинные чёрные волосы собраны в пучок — не на макушке, как у балерин, а на шее, как у деловых женщин. Без макияжа, в очках в чёрной оправе, в длинном сером пальто и серых шерстяных брюках, с чёрной сумкой на плече — скорее шпион, чем артистка. Ни серёжек, ни цепочки, ни браслетов, ни даже часов. Я ни разу не видел женщин без единого украшения. Она протянула маленькую руку в чёрной перчатке.

— Добрый день, месье Патек. Надеюсь, у вас хорошее настроение. Выглядите вы не очень.

Я поперхнулся дымом.

— Не беспокойтесь, мадемуазель. Плохо спал.

— Не обижайтесь, но у вас чёрные круги под глазами.

Я бросил сигарету и пошёл внутрь, кивком приказав следовать. Театр распахнул двери и проглотил нас.

В зрительном зале, обставленном фиолетовыми и красными креслами, я зажмурился и вздохнул. С детства каждое попадание в зрительный зал вызывало во мне одно и то же: стоит сесть и посмотреть на занавес, который вот-вот откроется, — на глаза наворачивались слёзы. Я всегда спрашивал себя, достоин ли я быть здесь. И никогда не находил ответа.

В первом ряду сидели все судьи — режиссёр, продюсер, композитор, декоратор, художник по костюмам, помощник режиссёра, педагог по вокалу, наш пресс-атташе Рико и трое незнакомцев, оставшихся с рабочей встречи. София подошла к сцене, вскинула бровь, сняла перчатку и каждому подала руку, называя себя, будто королева на приёме.

Представляясь, она назвала имя — София. Я попробовал его на язык и пожал плечами.

— Мне нужно быть на сцене? — обратилась она ко мне.

— Да. Ты выучила песни? — я неожиданно перешёл на «ты», и она это приняла.

— Только две. «Vivre» и «Bohemienne».

— Давай с «Bohemienne».

— Мне понадобится переносной микрофон.

— Зачем? — недовольно сказал продюсер. — Нам не нужно смотреть, как вы двигаетесь. Мы хотим понять, что у вас за голос.

Остальные зашикали на него.

— Даниэль, принеси ей микрофон, — сказал Винсент.

София положила сумку на кресло, сняла пальто и шарф. На ней были широкие серые брюки и облегающая чёрная кофта с открытым декольте — фасон напоминал балетное боди. Тонкие ключицы, покатые плечи, лебединая шея. Она сняла очки и медленно, очень медленно вынула шпильки из пучка. Мы переглядывались — казалось, присутствуем при вечернем туалете королевы. Наконец чёрные волосы распустились волной по спине, и она вопросительно посмотрела на меня: куда?

Даниэль повёл её за кулисы. На лицах остальных читались недоверие и усталость. Спектакль уже ставился, а главная героиня не утверждена.

Она вышла в чёрных носках, профессионально осмотрела сцену — оценила размер от кулисы до кулисы, посмотрела в зал. Они возились с микрофоном под недовольный шёпот из зала, который Софии как будто не касался.

— Начнём, — сказал я. — Сначала проигрыш, ты вступаешь на втором такте.

Она кивнула и встала в балетную позу — левая нога вперёд, опора на правую, руки скрещены на груди ладонями вверх, голова опущена. Роберто посмотрел на меня и вскинул бровь. Полыхнула музыка, зал наполнился осторожными аккордами.

Она пропела первое слово не поднимая глаз, низким грудным голосом с шелковистым оттенком — и кто-то из первого ряда подался вперёд.

Цыганка, никто не знает страны, откуда я.

Она тянула ноты нехотя, не шевелилась, только резче заламывала голову набок.

Цыганка, я дочь больших дорог.

Шаг вперёд, вес на другую ногу, и руки медленно раскрылись — они вторили каждому аккорду, пружинящие, легкие. Голос жил отдельно, а бёдра не двигались.

К концу припева руки вывернулись так, как это делают только испанки — обрамляя гордый профиль в живую рамку. На слове «руки» она вскинула глаза, изогнулась, улыбнулась хищно и дерзко, и пальцы защёлкали невидимыми кастаньетами. Запела музыка Роберто в ритме испанских мелодий, и София затанцевала.

Она танцевала фламенко — топала невидимыми каблуками, задирала невидимую юбку, раскрывала невидимый веер, играла на невидимой гитаре и сражалась с невидимым быком. Голос стал южным, сквозил акцент, характерные выходы наверх. Она пела звонко, громко, смотрела в глаза каждому — осознавая свою красоту и непокорность. Я торжествовал.

Припев сменился задумчивой мелодией. Цыганка вновь опустила глаза, сложила руки, делая изящные шаги вбок — тело стало музыкой, тонкими переборами струн во вскинутых руках. Она сама стала гитарой. Голос легко проходил сквозь четыре октавы. А на третьем куплете бёдра задвигались в восточном танце, вторя испанскому ритму — пальцы соединились, спина изогнулась. Она перекидывала волосы с плеча на плечо и вращалась вокруг оси.

Когда я писал эти слова, я думал о горах Ронды. Но даже там, на улицах этого города, я не видел того, что увидел на сцене. Соединив испанскую и восточную манеру, она стала настоящей цыганкой — широкие движения ног, распахнутый взгляд, гортанный голос без переливов.

Последние строчки она пела медленно, опустив глаза, прижимая руки к груди. К последней ноте дошла до центра сцены и приняла ту же позу, в которой стояла в начале. Музыка стихла. Я снова начал дышать. Коллеги сидели, открыв рты. Роберто встал и захлопал — остальные за ним.

Перед нами была не певица и не танцовщица — настоящая артистка. Начинающая, местами прямолинейная, но безусловно талантливая.

София была сдержанна — бестактно равнодушна к восторгам, сунула руки в карманы и покачивалась на носках.

— Я бы хотел услышать «Vivre», — сказал Шарль.

— Мне нужен микрофон стойкой.

— У тебя уже есть переносной, — возразил Шарль.

— Я не могу петь с ним. Это другая песня. Мне нужна опора, — твёрдо сказала она. Винсент закатил глаза и приказал принести стойку.

Я вышел в фойе. Ясно, что я победил. Останется уговорить её на роль — девушка своенравная.

— Привет, друг!

Пьер Граве, мой давний протеже, утверждённый на роль Гренгуара, хлопнул меня по плечу. Я знал, что он ночью улетает в Квебек и зашёл проститься.

— Пьер, ты же сегодня улетаешь?

— Именно, вот зашёл попрощаться. Увижу вас только в июле. Если ты не приедешь на моё турне, дружище.

Пьер жевал жвачку и много говорил, как всегда. Небольшого роста, крепкий, с икрами велосипедиста и длинными волосами в небрежном пучке, в дорожной куртке и джинсах, с рюкзаком на плече. Вечно улыбающийся скромняга с оперным голосом и открытым взглядом — человек, который никогда не был доволен собой. Я заполучил его на роль Гренгуара с огромным трудом: Пьер хотел быть Квазимодо, но с таким голосом это немыслимо. К тому же он не любил Париж и был востребован в Канаде. Но музыка Роберто его убедила.

— Мы, кажется, нашли Эсмеральду, — сказал я. — Неизвестная девушка, даже не певица. Пойди посмотри, она на сцене, сейчас будет петь «Vivre».

Мы вошли в зал и встали у дверей. Маленькая хрупкая фигурка стояла, обхватив микрофон двумя руками и прислонив к нему щёку. Зазвучали первые аккорды фортепиано.

— Издалека она и правда похожа на цыганку, — улыбнулся Пьер.

Голос раздался как будто ниоткуда — из глубины микрофона, из её груди. Высокий, нерешительный, он ангельским колокольчиком пронёсся по залу.

Ночь так прекрасна, а я так одинока, Я не хочу умирать, я всё ещё хочу петь.

— Wow, — Пьер снял рюкзак, расстегнул куртку, всматриваясь в её лицо, и остановился у пятого ряда.

Танцевать и смеяться, я не хочу умереть,

Умереть, не познав любви.

На последних словах она перешла в нижний регистр, полоснув глубокими звуками по внутренностям. Барабанная дробь приготовила душу к сопереживанию — для этого и нужна была эта песня накануне смерти Эсмеральды.

Жить ради того, кого любишь, — руки плавно раскрылись, голос зазвучал как виолончель, разгораясь.

Любить сильнее, чем сама любовь — руки вверх, голос поднялся выше, переступая по октавам.

Давать, ничего не прося взамен — руки потянулись вперёд в просящем жесте и вернулись, голос ушёл вниз так, что я закрыл глаза.

Быть свободной, чтобы выбирать свой путь,

Без проклятий, без запретов.

Быть свободной без богов и родины,

Быть окрещённой проливным дождём.

Она перешла к последнему припеву — ещё на октаву выше. Почти оперный голос, величественный. Она пела, будто хотела докричаться — сильнее, громче. «Жить, так хочу я жить, пока не умру от любви» — глаза закрыты, руки раскинуты. Голос затихал, превращаясь в нежный колокольчик, по щекам катились слёзы. Даже наш жёсткий продюсер пустил слезу — я видел влажный блеск у него на лице.

Последняя нота. Все встали, кто-то крикнул «браво».

Пьер оторвал руки от лица и в три прыжка оказался на сцене. София стояла, прижавшись к микрофону, тяжело дыша. Он нежно провёл рукой по её щеке, вытирая слёзы, — в этом жесте было что-то отеческое. Она подняла глаза к его лицу, пока он гладил её волосы, и бросилась к нему, содрогаясь в рыданиях.

Микрофон был ещё включен. То, что они шептали, было слышно в зале.

— Всё-таки я опять встретил тебя.

— Ты пахнешь так же, как всегда. Молоко и мёд — ничего не меняется.

— Я не знал, что ты можешь петь. Почему ты никогда не пела?

— Я слушала тебя.

— Как мне тебя называть? Я не пойму, кто ты.

— Я назвала всем своё настоящее имя, Пьер.

— София? Серьёзно?

— Да.

— Ты… София?

— Я думаю, да.

— Софи… моя Софи. Поверить не могу.

— Пьер, ты знаешь… На нас все смотрят.

— Мне плевать. Буду обнимать тебя, пока могу. Пока ты не убежала вновь.

В микрофон послышался хрип — она задыхалась. София сползала вниз у него в руках. Пьер подхватил её и понёс за кулисы, бросив на ходу: «Воды, быстро!» Мы бросились следом. Кто-то вызвал скорую, кто-то побежал за водой.

Софи лежала на снегу на свитере Пьера, тот склонился над ней в одной футболке и делал искусственное дыхание — хотя выглядело это скорее как поцелуй. Губы посинели, из глаз катились слёзы. Пьер приподнял ей голову, дал глоток воды и замер, не отрывая от неё взгляда.

— Дыши, пожалуйста, дыши. Ну же, давай.

София прохрипела ещё несколько десятков раз и начала успокаиваться — вдохи и выдохи стали длиннее. Пьер откинул всё прочь, обнял её и покачался из стороны в сторону. Потом взял на руки и понёс внутрь.

Приехала скорая. Пьер объяснил, что у Софии так устроена нервная система: от перевозбуждения спазм горла — не астма, а панические атаки. Он знал это по прошлым приступам: однажды доктор объяснил ему, что делать. Но в этот раз обошлось. Ей меряли давление, спрашивали, как она себя чувствует. «Хорошо», — сказала она и жалась к Пьеру. От поездки в больницу отказалась, подписала бумаги. Врачи уехали.

Присутствующие начали расходиться, недоумевая: утверждена София на роль или нет, что у неё за история с Пьером, улетит ли он теперь и позволит ли ей здоровье претендовать на роль.

Остались только я, Роберто и Мария — моя жена, приехавшая за мной на машине. Именно Мария взяла всё в руки:

— Поужинаем впятером. Потом отвезём Пьера в аэропорт — у тебя ведь ночью самолёт?

— Ты улетаешь сегодня? — спросила София с горечью.

— Я никуда не полечу, — решил Пьер.

— Конечно, полетишь.

— Нет.

— Ты полетишь, ты не можешь не лететь.

— Опять хочешь избавиться от меня? — жёстко спросил он и вскочил. — Возьми лучше и выгони меня сразу. Это было бы человечнее, чем вновь и вновь… Знаешь, один доктор жалел своего кота, так отрезал ему хвост по частям. Очень в твоём духе.

— Пьер, не стоит опять, — мягко попросила София.

Он встряхнул головой, сжал губы, закрыл глаза руками.

— Ладно. Пошли ужинать. Или ты хочешь уйти? — с вызовом.

— Нет, я пойду с вами. Конечно, — в её голосе было столько нежности.

Пьер грубо дёрнул её за руку, потом смягчился, обнял и пошёл вперёд. Мария взглянула на меня. Я пожал плечами. Роберто покачал головой — очень сдержанный, несмотря на итальянские корни, он не одобрял публичного проявления чувств. Мария взяла меня за руку — её тепло всегда возвращало меня в реальный мир.

В ресторане Мария выбрала круглый столик, усадила Пьера и Софию рядом в дальнем углу, а мы втроем сели с другой стороны. Роберто заказал цыплёнка, Мария — рыбу, я — эскалоп. Пьер вздохнул, глядя на меню, и заказал для Софии: салат «Нисуаз» с перепелиными яйцами и двойными анчоусами, бокал «Шардоне», чай с мёдом, козий сыр с мёдом и орехами — сначала сыр, потом салат. София забрала у него меню и заказала ему говядину с пюре.

— Аппетита нет, — буркнул Пьер.

— Кусочки в соусе или целый кусок? — спросил официант.

— Кусочки.

Пьер поднес бокал к губам Софии, она немного выпила — щёки подернул румянец, она улыбнулась, смущённо и стыдливо. С ним она была совсем другой — абсолютной девочкой, скромной, с парижским акцентом и изысканными манерами. Никогда не заподозрил бы в ней певицу.

Принесли козий сыр, и Пьер начал её кормить. Отрезал маленькие кусочки, мокал в мёд и подносил к её рту — так сосредоточенно, словно рядом никого не было. Она даже рук не подняла. Мы трое застыли с чашками — момент был слишком интимный. Потом принесли мясо, и София отрезала кусочек, положила сверху пюре и поднесла к его рту. Он невозмутимо открыл, даже не глядя, и принялся жевать. Они кормили друг друга.

— Кто они друг другу? — шепнула Мария, наклонившись.

— Сам хотел бы знать. Девушка — та певица из бара. А Пьер зашёл проститься и вот…

— А пела-то как?

— Спроси у Роберто.

Молчаливый Роберто показал большой палец и по-итальянски поцеловал щепотку. Bellissimo.

Я ткнул Марию локтем — она смотрела на них, открыв рот. Пусть ест, а то ещё потребует от меня того же.

Размышляя, что делать дальше, я думал о Пьере. Турне началось в январе, труппа зависит от него, это их работа, их семьи. Я не представлял обстоятельств, при которых Пьер наплевал бы на всё это. Тем не менее именно так он и сказал. А София смотрела на него жадно — не могла насмотреться. Мало говорила, не двигалась, просто смотрела. И при этом настаивала, чтобы он уехал.

За столом повисла зловещая тишина. Желваки на челюсти Пьера ходили, он втягивал носом воздух и качал головой.

Наконец он наклонился к ней и взял за руку.

— Софи, я прошу тебя…

Она опустила глаза, покачала головой, положила его руку к себе на колени.

— Почему? — шептал Пьер.

— И так больно. Ни к чему всё это.

— Мне не переубедить тебя, — обречённо сказал он. — Ты опять убежишь, если я буду настаивать?

— Да. И теперь навсегда, потому что я сама устала бегать.

Пьер взял её лицо в ладони, заговорил быстро, с жаром:

— Тогда не буду. Только не убегай. Останься с Сержем, с Марией, с Роберто. Они будут рассказывать мне о тебе, и я не сойду с ума. Я буду послушным, не буду тебя искать. Только продолжи эту жизнь. Умоляю. Не губи себя хоть на этот раз. Найди себя.

По щекам обоих катились слёзы.

— Хорошо. Я сделаю, как ты скажешь. Только не звони мне. И не выясняй, где я живу. Иначе я не смогу, понимаешь?

— Понимаю. Я ничего, как всегда, не понимаю, но сделаю, как ты скажешь, — он прижал её к себе.

Я посмотрел на Марию — она опять открыла рот. Пришлось захлопнуть его рукой.

— Дорогая, нормы приличия.

— Да, и они их не соблюдают, — подмигнула моя дульсинея.

— Я думаю, мы должны взять Софию на роль Эсмеральды, — громко сказал Роберто как ни в чём не бывало. — Голос великолепный, пластика на высшем уровне. Верхние ноты слегка кричащие, нижним можно добавить бархатности. Но в целом — очень неплохо. Скажите, София, вы балерина?

Парочка опомнилась. София заложила прядь за ухо.

— Да, долго занималась балетом, даже выступала в Гранд-Опера. Но я не балерина — нет страсти к профессии. Ещё бальными танцами — тоже посредственно, пара десятков турниров.