Read the book: «Дорогой мой друг»

Глава 1. Художник

В узких комнатах Пушкинской галереи не полагалось размещаться живому свету. Оно и понятно – для картин сплошное страдание, а в тусклом свете крошечных ламп и полотнам, и мне было комфортно. Равно как в полутёмных лабиринтах бывшего флигеля усадьбы Голицыных, так и среди импрессионистов. Особенно зал с Монэ. Бархатные пастельные полотна, отражающие самую суть. Казалось бы ничего не значащие маслянистые мазки в отдалении становились яркими кувшинками, складками платья, игрой света на старинном соборе.

Один только лондонский пейзаж чего стоит, в своей сиреневой дымке.

Здесь я могу отдыхать душой. Порой работает лучше, чем валерьянка.

В тот воскресный день, а может быть, уже вечер, потому что, как я говорила, дневной свет не проникал в святилище искусств, и было решительно невозможно угадать время суток. Да и не хотелось. Уходить не хотелось, поэтому было неважно, который час. Только тоскливо урчало в животе временами, но пока я предпочитала игнорировать эти запросы. Так вот, в то воскресенье я позволила себе дольше обычного засидеться перед просторным полотном Парижской железной дороги. Картина поразила меня своей реалистичностью, простором, динамикой. Тусклый, будто в действительности затуманенный холст приводил меня в состояние глубокой расслабленности, мои тревоги и неврастения растворялись в облаках и становились паром, который источала эта железнодорожная станция.

Очарованная, даже на несколько секунд отвлечённая от суеты людей, проходящих и останавливающихся, вдруг в какой-то момент я потеряла связь с картиной и вновь была безжалостно выброшена в водоворот реальности. Стал снова различим шёпот прохожих и гул собственных мыслей. Это меня раздражило, захотелось поскорее перейти в другой зал. Порыв мой, однако, был остановлен внезапным «Погоди!», прозвучавшим справа, и, очевидно, обращённый ко мне.

И верно, на меня были направлены два ярких зелёных глаза, а их владелец чуть не выронил карандаш, когда неловко дёрнулся меня остановить.

Я вопросительно посмотрела. У парня на коленях лежал раскрытый скетчбук, в котором смутно узнавались выпрыгивающие из-за ушей локоны.

– Ты что, меня пишешь? – я спросила.

– Ага, – голова утвердительно кивнула, – повернись, как было.

– Ты бы лучше Луара писал.

– Луара я в интернете могу найти, а тебя я где найду?

– Хм… Справедливо. Тогда я тоже тебя буду писать, – я достала из рюкзака блокнот и ручку.

– Ладно, только давай сначала я закончу, – он лёгким, будто привычным жестом высвободил прядь моих волос, так непринуждённо, словно мы были знакомы сто лет и портрет мы пишем запланировано. – Потом ты пиши, сколько захочешь. Давай, повернись пока.

Он нетерпеливо повозюкал по листу ластиком и уставился на меня. Я отвернулась к картине.

– Теперь уже так не получится, – я сказала, – я больше не думаю о невесомости и растворении в парижском воздухе, а напряжённо гадаю, зачем кому-то понадобилось писать меня вот так без спросу.

– Ничего, тот взгляд я уже уловил, остались детали. Помолчи пока.

Я замолчала. Вероятно, мне не хотелось нарушать таинство художественной работы или просто побоялась раздражать тонкий слух смотрителя зала.

Прошло ещё минут десять-пятнадцать. Когда наконец я услышала «готово».

– Давай, твоя очередь. Потом обменяемся результатами, – своим он явно был доволен.

Я перекинула ногу через скамейку, вновь достала блокнот и направила всё своё внимание на человека напротив…

Мне показалось, что пролетели ещё какие-то полчаса. Возможно, так оно и было, только зал понемногу опустел, а к нам подошла сотрудница, чтобы сообщить, что через пятнадцать минут галерея закрывается. Я уже закончила работу, но хотелось ещё что-то подправить, додумать к его образу историю, применить более красочное сравнение. Но делать нечего, я убрала вещи в рюкзак.

– Пойдём в «Эн»? – он спросил.

– Пойдём, – неожиданно произнёс мой собственный рот.

Мы вышли на улицу, уже щедро освещённую фонарями. Над городом из мелкого распылителя попшикали дождиком, в воздухе ещё чувствовалась влажная пыль, на асфальте блестели камушки. Хорошо было вырваться в прохладу вечера, к тому же с компанией, я бы и не припомнила, когда со мной такое случалось последний раз.

У художника походка решительная, немного порывистая, словно он готов в любую секунду сорваться с места и побежать. Но шёл специально медленно, чтобы совпадать с моим ритмом. Я чувствовала, как он себя принуждает. Шли молча, я наблюдала, он тоже. Тишина между нами не вызывала неловкости. Напротив. У меня было ощущение, что я встретила старого знакомого и теперь мы никак не можем наглядеться, восстанавливая в памяти образы друг друга, изучая перемены, при этом кожей чувствуя давнюю дружбу наших душ.

Он чуть выше меня. На полголовы, не больше. Самую малость сутулится. На его рост это, по-моему, совсем не влияет.

Одет в лёгкое пальто. Был конец апреля, кстати говоря. Да, пожалуй, одет как пижон. Пальто расстегнуто, из-под него видна толстовка с капюшоном, на ногах тёмные джинсы и кроссовки. Без шарфа. Я – наоборот. В костюме «бабушкина гордость»: шапка, шарф, застёгнутое на все пуговицы, перетянутое поясом шерстяное пальто, перчатки, осенние ботинки. Максимальный уровень комфорта.

«Совершенно не жарко, к тому же вечер, после дождя» – мысленно оправдывала я свой выбор. Впрочем, у меня и не было цели произвести впечатление.

А вечер был хорош. Лёгкая зелень уже тронула деревья, отчего в воздухе слабо пахло сладким. Освежённый дождиком, город вздохнул легко и полно. Тёплые жёлтые фонари, опустившийся теперь штиль. До уровня детского школьного беспечного вечера было уютно и радостно.

Прогулка наша была недолгой – упомянутый «Эн» находился в двух шагах от галереи, на бульваре.

Не хотелось в помещение, но предложить дальше гулять не решилась. К тому же, не терпелось посмотреть рисунок.

Оказавшись в ароматной атмосфере ужинов и десертов, я вспомнила, что остервенело проголодалась, и теперь уже мой желудок возобладал над разумом. Я заказала курицу с овощами и картошку, и чай, и хотела бы ещё заказать чизкейк, но где-то больно кольнула совесть, и я промолчала. Мой новый незнакомец попросил себе мясо, газировку и большой кусок торта «Три шоколада». Всё понятно, у него тоже со здоровым питанием все было здОрово. Хотя мужчины лет до сорока могут себе такое позволять, подлый народ.

– Ну, показывай! – я нетерпеливо заёрзала, как только все обязательные процедуры по мытью рук и заказу блюд были исполнены.

Он прищурился.

– Давай сначала ты?

– Нет, ты первый начал рисовать.

– Давай обменяемся сразу, не глядя?

– Хорошо!

Я захлопала в ладоши, как маленькая. Потом протянула ему весь блокнот, держа пальцем место начала текста о нём. Он в ответ протянул вырванную наспех страницу своего альбома. Мы обменялись бумажками, как гангстеры в кино обмениваются информацией, или чем там, «товаром».

С плотного белого листа мне открывался профиль девушки, которая смотрела куда-то вдаль, далеко за пределы поля. На лоб её свесился упругий завиток, прочие же волосы выглядели растрёпанными, будто она только встала с постели. Слишком длинный нос, тонкие, совершенно не современные губы, мягкий округлый подбородок. При первом взгляде она не показалась мне красивой. Однако, присмотревшись, я уловила блуждающую улыбку, которая говорила о безмятежности настроения её владелицы. Я заметила глубину взгляда больших, наивных, открытых миру и доверчивых глаз. Мне понравились эти глаза. То, как он написал. Они были в мыслях. Наверняка, приятных. Возможно, девушка на картине мечтала или вспоминала радостное событие. В ней была жизнь. И этот взгляд, и улыбка делали вдруг лицо крайне обаятельным и добродушным. Такому человеку я доверила бы все свои страшные тайны. Портрет совершенно меня очаровал.

«Наверное, он хороший художник» – я так подумала и спросила:

– Можно оставить его себе?

Он покачал головой, все ещё погружённый в текст. «Чего там читать-то?! Три строчки!»

– Не пойму, ты все ещё читаешь или уже перечитываешь?

– Перечитываю. До меня никак не доходит, почему ты описываешь меня таким отчаянным щёголем?

– Ну-ка, – я перегнулась через стол, перехватывая бумагу, – может быть, ты щёголь и есть.

– В таком случае следует развивать твою наблюдательность. Держи, – он протянул блокнот, – и присмотрись ещё раз.

Он откинулся свободно на стуле, положил обе руки на стол и направил прямой ровный взгляд чуть поверх моей головы. Я ещё раз пробежалась по написанному и осмотрела парня. В голову так и не приходили мысли, что в моём видении было неверным?

«На меня смотрел симпатичный молодой человек. Двадцать, двадцать пять? Сейчас всё труднее сказать. Гладко выбрит. Так, словно ничего жёстче юношеского пушка у него и не было. Неужели младше двадцати?! Худое острое лицо, дремучей лесной зелени глаза в чаще густых бровей. Хорошенький. Немного насмешливый взгляд. Наверняка пачками разбивает сердца молоденьких девчонок.

От него волнами расходится энергия. Живая, жгучая энергия юности, любопытства, жажды проявить себя, исследовать этот мир. Даже в терпеливой позе, ожидающей моего описания, от него исходит яростное желание. Желание чего? Наверное, жизни, эмоций. Оно прорывается в готовых к смеху уголках губ, в порывах закатывать рукава, обнажая длинные тонкие пальцы и по-девичьи нежные запястья, в огоньках любопытства глаз».

Что я могла упустить? Я всматривалась в его лицо, стараясь по-новому, беспристрастно раскрыть его. Он молчал, ждал, и, наверное, это была необычная картина для подошедшего с блюдами официанта. Я почувствовала аромат сливочного соуса и мяса. Что победит: голод или желание его разгадать? «Голод! Голод!» – верещал желудок.

Парень улыбнулся, первым разрешив моё затруднение:

– Давай сначала поедим? Я очень проголодался, а потренируемся позже, или в другой раз.

Мы набросились на еду. Я не могу сказать иначе, хотя сказать хочется, чтобы оставалось впечатление загадочной, увлечённой искусством девушки.

– Объясни всё-таки, что не так с моим описанием? – я спросила, когда базовая потребность начала удовлетворяться.

Он вытер губы краешком салфетки и аккуратно отложил её:

– Оно слишком поверхностно. Ты сразу начала гадать про возраст, будто это действительно важно. Неужели ты стала одним из тех взрослых, которых прежде всего интересуют цифры, как у Экзюпери? И про разбитые сердца, опять же, подсчёт. И вообще, по-твоему я выхожу каким-то жеманным пикапером, который только и думает, что о новой юбке.

Я сразу немного поникла от его слов, понимая, к тому же, что он прав.

– Мне понравилось это сравнение моих глаз с лесом, так мило, возможно, даже чересчур. Но если ты считаешь себя писателем. А судя по тому, что первым делом ты достала блокнот и начала меня описывать именно в форме текста, какие-то амбиции в этом направлении у тебя имеются, то не нужно называть вещи своими именами. Дай косвенное отношение. Энергия. Хорошо, оставь только ту часть, где нетерпеливые порывы рук. И смотри глубже, – он придвинул ко мне своё лицо, – посмотри внимательно. Неужели ты правда видишь во мне смазливого ловеласа?

Я постаралась посмотреть внимательнее, наклонив голову набок:

– Наверное, нет… – хотя именно так я и думала. Вообще не припомню, чтобы видела когда-нибудь таких красавчиков.

– Пойми, никогда нельзя верить поверхностному, первому суждению. Старайся искать суть. Мелкие, «говорящие» детали.

– Ты что, тоже писатель? – не удержалась я от вопроса.

– Нет, – он засмеялся, – но кое-что в этом соображаю. У тебя большая часть направлена на внешнее описание, а ты попробуй в следующий раз угадать меня за этим внешним, – парень покончил с мясом, притянул к себе десерт и добавил, – мм, так ты у нас, стало быть, писатель?

– Очень хотелось бы сказать, что да, но я так же далека от мира литературы, как наши футболисты от футбола. То есть, мне это нравится, но ничерта не выходит.

– Почему так? Чем ты занимаешься?

– Работаю в банке. Мне всегда нравилось писательство, книги. Обожаю. Но это же всё несерьезно. Поэтому так, тешу своё самолюбие редкими рассказами, кормлю себя ложными надеждами, что могла бы быть ого-го какой крутой писательницей, но таланта маловато. И веду дневники, чтобы не забывать, как держится ручка.

– Кто сказал, что писательство – несерьезно?

– Да это же очевидно. Писателей вон сейчас, куда ни плюнь – попадёшь по адресу. Нужны связи, деньги и хоть какой-то навык собирать слова в текст, и то – факультативно. За тебя всё напишут. Были бы деньги. И связи.

– Сурово. Но ты могла бы просто пойти копирайтером работать или в издательство, редактором, например.

– Образование нужно. Теперь уже что об этом говорить, я пошла по другому пути. А ты, стало быть, художник?

Мне на секунду показалось, что выражение лица у парня стало таким же печальным от вопроса, как и у меня от рассуждений о несложившемся писательстве, но он тут же встряхнулся и ответил будто полушутя:

– И это, стало быть, тоже.

Я доковыряла свои овощи, задумчиво глядя, как он уплетает шоколадный торт, с наслаждением наполняя рот плотной, пропитанной калориями массой.

У него зазвонил телефон, он вежливо сказал: «Извини, это друг звонит, надо ответить», и уже в трубку:

– Да, дорогой! Да… да… ну, конечно. Я буквально уже выхожу, ужинал…Конечно, куплю. Нет, не один. Потом расскажу… Да, до встречи. Обнимаю! Пока!

«Оу, ну конечно, всё понятно – красивый, интеллигентный, увлекается искусством, и, судя по всему, литературой. Подобных натуралов в природе не существует, да и мне так легко с ним болтать, что сразу ясно, в этом нет никакого намёка на флирт, а это очень даже к лучшему, было бы здорово подружиться с таким интересным человеком».

Он вдруг стал торопливым, заказал ещё целый пирог с собой, попросил счёт. Конечно, платили мы раздельно. Я тоже стала поторапливаться.

– Это я заберу, – сказал он, поднимая со стола мой портрет.

Не хотелось отдавать напоминание об этом дне. Такой неожиданно приятный вечер скомкался до торопливого прощания, ещё домой теперь добираться, и вновь начавшийся дождь показался неуместной обузой.

– Я тебя ещё напишу, не расстраивайся, – он открыл передо мной дверь, пропуская вперёд.

– Я не расстроилась.

– Да, я вижу. И ты обо мне обязательно напиши, ладно?

Я кивнула.

– Хорошо, сейчас я должен бежать.

– Пока, – я помахала рукой, поджала губы в скупой улыбке и повернулась в сторону метро.

– Погоди, – он одёрнул меня за рукав пальто, слегка коснувшись руки, – у моего друга в субботу выставка. Придёшь?

– Не знаю.

– Приходи обязательно, не знает она. Вот, диктуй номер, я тебе звоню.

В руке зажужжал и вспыхнул холодным светом телефон, и тут же вызов оборвался.

– До встречи! – мы развернулись в разные стороны, и тут я услышала:

– Я очень рад знакомству! – он обернулся и помахал на прощание.

Я помахала в ответ. Так и не узнав его имени.

Как это получилось, что вновь стало заметно только тёплое жёлтое мерцание в полуголых ветках, мягкий хруст гравия под ногами и шарканье шин по асфальту. Приятно стало пройтись до метро, подставляя лицо редким каплям, раствориться в мысленной перемотке этого необыкновенного вечера.

Дорога домой показалась такой удивительно короткой.

Глава 2. Выставка

Прошло два дня, воскресная анестезия от реальности давно прекратила действовать, я вновь была подчинена привычному графику, работе в банке и тяжёлым мыслям о тщетности бытия.

В перерыве (обеденном, не от мыслей) увидела пропущенный вызов от своего нового незнакомого. Я его так и записала в телефоне. Пальцы дрогнули, выбирая ответный звонок.

– Алло.

– Привет! Ты звонил?

– Привет! Да, мы же в субботу идём на выставку, я звоню подтвердить, проверить, что у тебя всё хорошо и что всё в силе.

– А во сколько она?

– Начало в восемь. Это на пару часов, потом где-нибудь поужинаем, если не против. Что, какие-то проблемы?

– Да нет… А где это?

– В Артплее. Туда не очень удобно добираться, но я буду на машине, могу тебя забрать и доставить обратно в разумное время.

– Нет! В смысле, нет, не стоит, я сама. Давай там встретимся. В восемь?

– Давай в восемь у арки. Ты была там?

– Да.

– Точно всё хорошо у тебя?

– Да, да. Спасибо, что спросил. А у тебя?

– Теперь вообще замечательно! До субботы!

– До субботы!

Осталось выжить три с половиной дня.

И придумать, как отпроситься.

***

Какое небо было в тот вечер. Первые сумерки, подсвеченные алым на горизонте и влажной кистью растушёванные до розовато-голубого. Спускаясь под пологую горку хотелось бежать вприпрыжку и пропускать свободу сквозь пальцы.

На повороте к творческому кварталу трамвай со скрежетом протиснулся в арку. Я перешла дорогу следом за ним и уже увидела каштановую макушку моего художника. Помахала.

– Привееет, – протянул он, – идём скорее, хочу успеть до открытия познакомить тебя с художником.

Им оказался невысокий коренастый парень неопределенного возраста. Хотя что это я опять про возраст. Приятный, похожий на викинга, с лохматыми светлыми вьющимися волосами, с аккуратно подстриженной и ухоженной бородой. Такой, будто к бороде у него больше любви. Или настроения хватило только на неё. Он вдруг странным образом напомнил мне примерно половину современных актёров-мужчин. Когда голубые глаза из-под густых бровей, волосы в хвостике на макушке и белоснежная улыбка.

На нём были кеды, тёмные джинсы и, неожиданно, мандариновая рубашка с тонким черным галстуком. У меня определенно есть вопросы к современному стилю. Что-то вроде: «Мне, конечно, плевать, что вы там обо мне подумаете, но бороду свою я мажу марокканским маслом, а так вот я какой разгильдяй, и кеды я не чистил уже три года, вообще, как проснулся, так и пошёл, я презираю все эти ваши социальные условности. А галстук у меня Эрмес. Но вообще-то я босоногий голодный художник, как встал утром нечёсанный, так и пошёл в мир». Мне от этого забавно. Хочется быть на него похожей, позволять себе всяческие вольности, потом говорить: «Я так вижу, принимайте меня такой, как есть».

– Знакомьтесь, это – Арсений, – и он протянул мне руку, – а это…

– Лиза, – я перехватила слово.

– Красивое имя, – сказал «мой» художник.

Арсений как бы этому даже не удивился. Наверное, в богемных кругах так принято. Ничему не удивляться. Всё всегда может оказаться частью перформанса или вообще философии жизни.

– Арсений, о чём будет ваша выставка? – я спросила.

– Ну, она… – он повертел в руках телефон, – она о взгляде человека, который никогда не покидал квартиры, на этот мир. На собственное жилище, на окружающее, на своих домашних, на прохожих, когда единственные для него источники информации – это, собственно, комнаты, дверь в общий коридор и окно. В основном здесь будет графика, но также я работаю с маслом, пастелью, ещё у меня есть несколько инсталляций.

– Звучит довольно интересно и необычно.

– Спасибо. Посмотрим ещё, что ты скажешь, когда увидишь, – он нервно усмехнулся, – а хочешь, я тебе сейчас покажу пару работ?

– Давай!

Он заскользил пальцем по телефону, и бросил в это время:

– Глеб, а ты свою картину куда-то продал?

– Нет, – отозвался незнакомец, который обрёл наконец имя.

– Вот, например, – уже мне, – это как бы вид в общий коридор с акцентом на тени. Или вот ещё, здесь главное – окно. У него есть только такой угол обзора и всё. Это всё, что он способен узнать о жизни, понимаешь? Или, например, небо – по нему ведь тоже можно кое-что увидеть. Погоду, это понятно. Но и, как вариант, салюты, праздники. Через окно он изучает других людей. Какие они, чем живут соседи в доме напротив, он рисует их и как будто знакомится через это с их судьбами.

Я понимающе кивала, хотя в современном искусстве соображала очень мало. Картинки мелькали слишком часто у меня перед глазами, в основном какие-то наспех сделанные скетчи.

– Сеня, всё, прекрати, – Глеб взял меня за руку, – мы ушли. Зря ты дала ему согласие на просмотр. Теперь его за уши не оттащишь, пока всё не покажет. Всё, мой друг, увидимся в зале, – и он потянул меня к выходу.

– Ох уж эти творческие люди, – сказал он, когда мы вышли, – им так необходимо признание, что они могут явиться к вам с целой папкой своих работ и показывать, пока вы в отчаянии не вызовите полицию, или не съедите с квартиры, чтобы не обидеть тонкую душу.

– Ты ведь тоже творческий, – ответила я, – почему, кстати, ты не сказал раньше, как тебя зовут.

– И ты не сказала.

– Я как-то не подумала.

– А разве это вообще важно? Имена, возраст? Ты знаешь, что Фрида Кало изменила себе день рождения на целых три года, просто потому, что ей захотелось совпадать с Мексиканской Революцией?

– Не знала. Ладно, я могу понять про возраст. Но всё-таки хочется звать людей по имени. Это ведь дает столько вариаций на тему уровня отношений. Кто вы друг другу – начальник и подчинённый, друг, родственники. Можно столько теплоты передать через то, как ты зовёшь человека.

– Да. Теперь ты можешь звать меня Глеб-хлеб, и это будет очень забавно. Как в детском саду.

– Так тебя дразнили? Ты не любишь своё имя? Хах, ты это говоришь Лизе-подлизе. Но я всё равно очень люблю своё имя. И Глеб тоже мне нравится. Оно самодостаточное, не нужно думать, как к тебе обращаться, где грань формального и неформального. И вообще, такое внушительное. Как отрезали.

– Ладно, подумаю над твоей версией. Обещай мне только одно.

– Что угодно.

– Никогда. Даже под дулом пистолета, даже есть скажут, что от этого зависит моя жизнь или жизнь всей цивилизации, не называй меня Глебушка.

– Даже ни единого разочка?

– Никогда.

– Хорошо, я буду держаться. А «Глебчик»?

Он закатил глаза.

***

Мы разглядывали картины практически в полном одиночестве, народ не спешил заполнять залы. Все рисунки на стенах были похожи на наброски. Я пыталась понять современное искусство. Нет, в целом многие картинки были приятны глазу. Но это вроде как тренировочные версии, а где настоящие полотна? Или вот, например, загадка. В центре главного зала стоял деревянный короб. Точнее, это напоминало короб, а вообще конструкция состояла из нескольких деревянных палок, вокруг которых рандомно был оклеен скотч, разукрашенный разными красками. Что-то должно это означать?

«Ладно, – сказала я себе, – где-то должно быть описание и обозначение этого… чем бы там оно ни было». И это в модернизме удивляло меня больше всего – для того, чтобы понять, что автор заложил в своё произведение, невозможно было только почувствовать его, надо было прочитать инструкцию.

– Гадаешь, чем бы это могло быть? – насмешливо спросил меня Глеб.

– К сожалению.

– Это будет какая-то проекция, или что-то вроде того, – он задумчиво присмотрелся к красной полоске скотча, – я не совсем понимаю смысл происходящего, но Сеня так увлечён, что даже мне начинает казаться, что в задумке что-то есть.

– А вы с ним давно…ой, – я вдруг осеклась, – Глеб, а мы можем уйти отсюда прямо сейчас?

– Что случилось? – он проследил за направлением моего взгляда.

– Хочу на воздух, у меня похоже немного начинается паника.

– Идём, – он взял меня за руку и повёл в противоположном направлении, где через несколько коридоров мы смогли оказаться у выхода.

– Какой-то неприятный знакомый? – он спросил.

Я покачала головой:

– Нет, похоже на паническую атаку, со мной такое бывает.

– Да? – он заглянул пытливо в мои глаза. – Ты, конечно выглядишь немного встревоженной, но сильно не дотягиваешь до паники. Руки не трясутся, взгляд ровный, дыхание тоже, даже зрачки не расширены, слишком ты всё-таки спокойна для паникёра.

Я помолчала.

– Это что-то слишком личное?

– Мне хочется прогуляться.

– Можем поехать в парк или куда ты хочешь?

Я посмотрела на время:

– Знаешь, вообще-то мне лучше уже ехать домой.

– Пойдём, я тебя довезу.

Я подумала секунду, кивнула:

– Хорошо. Спасибо.

– Так кто это был, расскажешь? – спросил Глеб, когда мы уже выехали на Земляной Вал.

– Один знакомый, – неохотно начала я.

– Он тебе как-то навредил?

– Нет, – я посмотрела в окно, – просто он работает вместе с моим…

– Парнем? Мужем? – он обернулся ко мне на секунду. – Ты не говорила, что замужем.

– Нет, мы не женаты, живём вместе.

– Так ты испугалась, что он тебя узнает и всё расскажет твоему парню? И что в этом такого? Мы же не парой туда пришли.

– Просто мой парень очень ревнивый. Очень. И я вообще не ожидала увидеть здесь Пашку – так зовут того парня, как назло они очень тесно общаются, я уверена, про меня уже доложили.

– А что ты ему сказала, куда ты идёшь?

Я замялась.

– Сказала, что с девчонками с работы идём на выставку.

– Ах, то-то я сегодня почувствовал прилив невероятной женственности, а это, стало быть, моё новое амплуа пробивается на свет.

– Перестань.

– А в чем проблема рассказать, что у тебя появился новый знакомый – парень? У тебя вообще есть друзья-парни?

– Нет.

– Сурово. А настоящие подруги у тебя есть?

– Нет, – сказала я ещё тише, – были раньше в родном городе, а потом я переехала и как-то свелось на нет. Так бывает.

– С настоящей дружбой, по-моему, не бывает, – он побарабанил пальцем по рулю, – Значит только Он. С большой буквы. И как? А что не женитесь?

Мне так не хотелось больше говорить об этом, что затошнило, я приоткрыла окно и начала шумно вбирать в себя отравленный холодный воздух.

– Ну ладно, ладно… пффф, а давно вы вместе?

– Лет пять, около того.

– Давно… Ну ладно, не хочу тебя мучить, просто пытаюсь понять, что там у тебя за отношения такие, когда нельзя ни с кем больше общаться.

– Ну почему, с девочками можно.

– По специальному разрешению, или так?

– Прекращай.

Мы подъехали к моему району.

– Останови, пожалуйста, здесь, – попросила я, когда впереди показалась автобусная остановка. – Я отсюда дойду.

– Я хочу тебя проводить, – мы проехали остановку, и Глеб остановился только при въезде во двор. – Или он может увидеть, да? – с ударением на «он».

– Просто хочу побыть одна. Спасибо, что подвёз.

Я вышла из машины, и заметила, что он тоже. Ну зачем?

Он подошёл ближе и спросил:

– А ты писала ещё после того раза?

Я покачала головой:

– Не было настроения.

– Жалко. Мы увидимся? Я хочу, чтобы ты показала мне новый текст.

– Да, было бы здорово.

– Я напишу тогда, – он помолчал, но не уходил, – Лиза, – посмотрел мне в глаза, – у тебя точно всё в порядке в этих отношениях? Я имею в виду, знаешь, это не очень нормально, когда нужно скрываться.

– Да всё нормально, просто у меня никогда не было здесь друзей, поэтому для меня всё необычно.

– Нормально… Ладно, ладно, кто я такой, в конце концов, чтобы вообще расспрашивать тебя об этом. Хорошо. Будем на связи, ладно?

– Ладно.

Он вернулся к водительской двери и обернулся:

– Обещаешь?

– Обещаю, – я улыбнулась, помахала ему вслед и ушла.

Глава 3. Дома

Уже на лестничной площадке я почувствовала тяжесть приближающегося скандала. Могла ли я неосознанно настраиваться на ссору, без объективных причин? Или просто знала уже, предчувствовала и предугадывала все действия и реакции этого человека.

Дверь заперта на щеколду. Позвонила. Мне открыли с таким видом, будто я одна была виновата во всех тяжбах рода человеческого во все времена. Я максимально непринуждённо и неторопливо начала раздеваться.

– Ты сказала, что была с коллегами-девушками… – он не выдержал своей драматической паузы, он никогда не выдерживал, любое раздражение с лёгкостью вываливалось из него, даже старайся он его сохранить.

– Я не хотела именно вот этой твоей реакции.

– Значит, осознанно наврала?! И как я могу доверять тебе? Когда ещё ты мне врала? Наверное, ты уже спишь с ним, а я хожу рогатый и не подозреваю?!

– Не кричи на меня. А ты можешь спокойно принять тот факт, что я не твоя собственность и имею право дружить с кем мне захочется?

– У вас что-то было? – он разыгрывал свой собственный диалог. С тем же успехом он мог продолжать и без меня.

– Конечно нет.

Я села за кухонный стол. Он расхаживал передо мной, как сотрудник полиции на допросе. Неуютно.

– Как я могу тебе верить? Кто это вообще?

– Мы познакомились в галерее, – неохотно ответила я.

– На прошлой неделе?

– Да.

– Почему не рассказала?

– Нечего рассказывать.

– Если бы было нечего скрывать, ты всё бы мне рассказала.

– А ты бы разрешил мне с ним общаться?

– Конечно нет. Ты хоть понимаешь, что женская энергия – это главное в создании психологического климата в семье? Если ты где-то шляешься с мужиками, то тратишь на них свою энергию. Поэтому и у нас проблемы.

– Да его даже девушки не интересуют.

– В каком смысле?

– Да в таком. Сам подумай. Я слышала, как он по телефону говорил.

Он остановился и задумался, глядя сквозь грязное окно на огоньки улицы и низкое здание завода через дорогу. Помолчали несколько минут. Я выжидала, когда можно будет закончить с этим разговором.

– Дай телефон, – вдруг резко бросил он, протянул чуть дрожащую руку и даже не посмотрел в мою сторону.

– Зачем?

– Хочу проверить, что ты не врёшь.

– Слушай, это уже перебор. Я перед тобой ни в чём не виновата.

– Почему тогда не дашь телефон? Есть что скрывать?

– Нет, но это моё личное пространство, я хочу, чтобы ты его уважал.

– Значит, есть что скрывать. Если бы было нечего, ты бы дала телефон, – он настойчиво потряс рукой.

Я молчала и не доставала телефон.

– Как его зовут?

– Зачем тебе?

– Говори. Ты что, спишь с каким-то мудаком? Тогда я должен знать, кто это!

– Услышь меня! Он не интересуется девушками!

– Врёшь! Как я это проверю? Почему тогда ты не сказала, что познакомилась с ним, и что сегодня вы встречаетесь?

– Потому что не хотела тебя расстраивать.

– А сейчас я просто очень какой довольный!

– Саша, успокойся, пожалуйста. Мы уже столько лет вместе, я никогда тебе не изменяла. И с этим парнем у меня ничего не было…

– Тогда дай телефон, – он оборвал меня и ещё более требовательно протянул руку.

– На, – я протянула ему гаджет.

Он нервно вздыхал и бегал глазами по экрану. Соцсети, смс, фото, файлы, корзина, почта, звонки. Он проверяет всё.

Только два вызова, тем не менее.

– Когда он тебе звонил?

– Первый раз, когда только познакомились, чтобы оставить номер, второй раз перед выставкой.

– Не понимаю, – он не сдавался, – не понимаю, зачем тебе знакомиться с парнями? Тебе мало мужского внимания?

– Да это же просто человеческое общение. Я хочу, чтобы у меня были друзья, с которыми у меня схожие интересы.

– Ребёнка тебе надо, а не друзей, – сквозь зубы процедил он, – были у тебя подружки, и что, куда все делись? Никому ты кроме меня не нужна.

– Ребёнка делают в настоящих семьях! – он всегда добивается чего хочет, моей агрессии, чтобы питаться моими эмоциями. – Так что же ты не женишься на мне, раз так хочешь ребёнка?

– А ты готова??? – он начал заглатывать воздух от возмущения. – Ты мне врёшь, у тебя на уме одни какие-то картинки и никому не нужная писанина, а ты готова быть матерью?

– А ты готов быть отцом? – парировала я. – Готов взять на себя финансовую ответственность, пока я сижу с ребёнком? Или я так и должна буду и работать, и по дому, и с ребёнком?

– Да это всегда зависит от женщины! Лучше бы вместо своих дебильных галерей почитала книги по домоводству, по психологии, научилась бы, как быть настоящей женщиной! Рядом с такой женщиной и мужчина становится сильным. Да ты даже делать ничего толком не умеешь! Вещи за тебя машинка стирает, полы шваброй моешь, готовишь вечно одно и то же.

– А ты сам-то давно вообще хоть что-то делал сам? – у меня перехватило дыхание от обиды. – Или ты дрова с утра колешь, потом своими руками дерево валишь?

– Значит ты меня плохо мотивируешь и не вдохновляешь. Тебе бы лучше об этом задуматься.

Оба примолкли. Слышно было, как по улице жужжат машины и с визгом проносятся мотоциклы. Оттаяли уже, теперь полгода от них спасу не будет.

– Я хочу с ним общаться, – сказала я тихо, – он же безобидный, почему я не могу дружить с кем-то.

– Опять ты за своё. Да дружи сколько влезет, и вообще, делай что хочешь. Только спишь в зале. Я не хочу с такой женщиной спать, которая общается за моей спиной с каким-то мужиком, да ещё и врёт мне. Не интересуют его девушки… зачем тогда с тобой познакомился? Из добрых помыслов? Что у него, других друзей нет? И вообще, кто его там интересует? Ты хочешь общаться с человеком, у которого нет моральных устоев?! Нет здорового представления о семье, это больной человек! В тебе сколько тогда нравственного осталось? Скажи мне, кто твой друг… да… не ожидал я от тебя такого. Ты меня очень сильно разочаровала.

– Мы же просто говорили об искусстве, – я сделала ещё одну слабую попытку.

Но видимо мой «сожитель», так это будет правильно назвать? уже получил то, что ему было нужно. Я разбилась на осколочки. Это было несложно, со всех предыдущих ссор я столько раз склеивала себя, что клей становился всё больше похож на слюну, я зализывала раны, в то время, когда их надо было зашивать. Наверное, лучше бросить эту затею с дружбой, так будет спокойнее. Да, маякнувший, казалось бы, в беспросветном чёрном тумане огонёк надежды на согревающий родственный островок, должен быть затёрт, вычеркнут с карты. Обидно. Но не впервой.

Собрав остатки гордости в карман халата, я переместилась на ночлег в зал, на широкий, твёрдый диван, наделённый дизайнерами разноцветными клетками. Хороший это принт – клетка – ко всему подходит и всегда в моде.

Лёжа в кровати я думала. В какой момент я оставила мысли о том, что могу что-то поменять? Уйти, например. А куда мне идти? Да и кому я, правда, нужна. Одна я жить не умею и боюсь. Мама всегда говорила в детстве – «Бог терпел, и нам велел», «Есть такое слово – надо», потом уже, когда постарше – «Каждый человек даётся нам для испытаний, если уж выбрала, надо справляться, а не бросать».

Как получилось, что я воспитана поговорками и философией из мутных книжек?

Под эти мысли я задремала. Даже быстрее, чем обычно, одной спалось как-то свободнее, что ли. Снился мне чужой прекрасный город с невероятно красивыми домами. Было так славно гулять по изогнутым улицам и наслаждаться неведомой архитектурой. Во сне казалось, будто это реальный город, и стоит только открыть глаза и поискать на карте, как можно найти эту чудесную улицу и вновь пройтись по мощёному тротуару. Удивительно, что не было рядом других прохожих, и улица и дома принадлежали мне одной. Я старалась запомнить цвета и детали, чтобы потом хоть перед мысленным взором суметь воскресить необычайное путешествие.

Глава 4. Звонок

Покатилась череда будней. Дожди вымыли из города всю прошлогоднюю усталость и на чистых листах нового весеннего альбома резко всё зазеленело, загустело, запахло приторным. Работы становилось больше, выметенные первым теплом из своих душных квартир горожане начали активно вести какую-то деятельность, заполняя собой любое доступное в окружающем мире место. До майских праздников, с их обязательной программой из мытья окон, расхламления балкона, его повторного захламления всем, что было вычищено из шкафов, и поездкой на дачу оставалось ещё немного времени. Думаю, по популярности посещения мы конкурировали только с известной сетью кофеен. Дома всё было более или менее благополучно. Учитывая мои постоянные переработки, мы с завидной регулярностью встречались лишь по ночам. Художник мне не звонил, так что да, благополучно…

Пока однажды вечером не раздался оглушающий сердце звонок. Я вздрогнула, по нервам побежал адреналин. Не выдавай меня. Мы как раз с Сашей пили чай. Из-под чёрных бровей на меня выжидающе смотрели глаза цвета безнадёжно затянутого тучами серого неба. Я вопросительно посмотрела в ответ.

– Включай на громкую, – скомандовал Саша.

Я послушно нажала кнопку динамика.

– Алло, – через силу спокойным тоном в трубку.

– Привет! Алло, Лиза? Я что, на громкой связи? Плохо слышно. Тебе неудобно говорить?

Я покосилась на каменное лицо:

– На громкой связи, да. Нет, могу говорить. Что случилось?

– Ничего не случилось. Почему должно что-то случиться? Ты в порядке?

– Да.

– Ладно. Я звоню по работе. У меня тут в компании освободилась должность помощника редактора, я сразу подумал о тебе. Тебе интересно?

У меня перехватило дыхание.

– Ты серьёзно?! – я чуть не подскочила от неожиданности. – Погоди, погоди, ну так у меня ни образования, ни опыта.

– А какое у тебя высшее?

– Экономическое.

– Ну и ладно, главное, что есть, если надо будет, пройдёшь профпереподготовку.

Я на мгновение даже забыла о сидящем напротив меня мужчине.

– Алло? Лиза? Слышишь? Сможешь выслать резюме? Я скину почту в сообщении, до майских они уже вряд ли пригласят, возможно, между праздниками, решим. Могу пока рассказать подробнее про компанию и про должность, как будет время.

Не сводя с меня глаз и тихонько поворачивая головой из стороны в сторону, смотрел Саша.

– Я подумаю, ладно? Мне нужно немного подумать. Давай я тебе перезвоню завтра утром, удобно?

– Хорошо, да, буду ждать. Лучше бы не затягивать, конечно, надо штатку закрывать.

– Хорошо, хорошо, я обязательно позвоню. Спасибо!

– До связи! – и он сбросил вызов.

Я не могла поверить своему счастью. И пусть я ничего ещё не знала об этой работе, о компании, о должности, главное, она хоть как-то была связана с миром литературы!!! Уиииии визжало мое взволнованное подсознание. Несмотря на позднее время, я была так вдохновлена, что хотелось пуститься в пляски хоть сейчас.

– Не разделяю твоего радушия, – прозвучал медный голос у меня над ухом.

– Что? Что не так-то? – я всплеснула руками.

– Вот только не говори, что не понимаешь, что здесь происходит.

Я ждала его версию, решительно не понимая, что же здесь такое происходит, что я снова должна отказаться даже от мимолетной радости.

– Ну, во-первых, с чего бы ему помогать незнакомому человеку? Кто ты ему такая, чтобы он вообще о тебе думал. Или ему что-то от тебя нужно. Или он уже что-то от тебя получил?

Я предпочла игнорировать вопросительный тон предложения. Он продолжил:

– Во-вторых, с чего бы ему предлагать тебе работу, в которой ты ничерта не соображаешь? Он что, дебил? Или он хочет просто показаться таким хорошеньким, добреньким, а когда тебя продинамят, он тут как тут, готовый утешить и поддержать?

– Почему ты думаешь, что меня продинамят? – на глаза навернулись слёзы.

– Блин, да чё ты сразу ноешь, – он поморщился, – просто ты вообще ни в зуб ногой в этой сфере. Это всё равно что пытаться с лошади шерсть собирать. Ну думай сама, конечно.

Он с нажимом скрипнул тарелкой о дно раковины и вышел. Я задумалась над его словами, с давящей тоской глядя в темноту вечернего неба. Во всём доме, казалось, во всём мире настроилась мучительная звенящая тишина. Звенело в ушах. Он прав, но это вдвойне обидно. Скорее всего, из этой истории ничего не выйдет, я просто и банально некомпетентна. Глупая, вдохновилась несбыточной идеей. Но можно было меня хоть поддержать? А вдруг бы получилось?

Мой взгляд скользил по тесным стенам нашей кухни. Молочные обои, с такой мягкой текстурой, имитирующей абстрактно нанесённую шпаклёвку. Мне кажется, это было модно лет десять назад. Вдоль с противоположной стороны растянулась пластиковая, цвета серебристый металлик кухня. Она всегда представлялась мне такой безжизненной, ненатуральной, и готовила я всегда словно бы через силу, как будто злые гномы похитили меня и заставили готовить на их уродской неудобной кухне. И газовая плита. Средоточие страха и ненависти. Всю жизнь я пользовалась электрической, а здесь оказалось это исчадие газовой промышленности. Первое время меня натурально трясло от страха, что я спалю весь этот дом.

О, ну разумеется, апогеем моей неприязни к этой кухне, помимо злосчастного механизма, становится кухонный уголок. Кто вообще в здравом уме по-прежнему устанавливает уголки в кухнях? А я отвечу вам, кто. Матушка моего благоверного. Всю жизнь проведя в деревне, она просто спала и видела, как обставляет эту квартиру. Ей было совершенно наплевать на основы дизайна или здравого смысла. Ей были необходимы пластиковая кухня, как у всех, текстурные обои, как у всех, и уголок, даже лучше, чем у всех! Можно сказать, ремонтом они занимались вдвоём. Во всяком случае, решения принимали вместе. Я помогала в выполнении работ. Это был странный период моей жизни. Когда работы закончились, мама вернулась в деревню. Вероятно, это был не самый привлекательный для неё исход, так что некоторое время спустя Татьяна Петровна нашла себе работу на Почте и сняла квартиру в соседнем доме. Поздравьте меня. А Саша оплачивал ей половину стоимости съемного жилья. Притом, что расходы на «нашу» квартиру мы делили пополам. Сплошное веселье.

Мысль увлекла меня в другое русло, я вновь обратилась к возрастающему в моей душе чувству неприязни по отношению к квартире. Последнее, что меня также периодически выводило из себя, это как раз теснота. Планировку можно было устроить так, чтобы здесь была прекрасная, залитая светом кухня-студия, с уютной гостиной и ещё одним большим окном. Вместо этого было решено оставить для кухни жалкий клочок квадратных метров и выкроить ещё одну комнатку, которой полагалось быть детской. В итоге, я вас уверяю, вы не найдёте ещё одной подобно бездарно организованной планировки при таких удачных исходных данных. Наверняка у нашего дома есть отдельная группа в телефоне, где соседи смеются и обсуждают эти вот проектные решения. Я бы даже сама её организовала.

Мне, конечно, грех жаловаться, своего жилья у меня, например, вообще нет. Но от обиды, что моё мнение не учитывалось, что так абсурдно и неоптимально было создано это пространство, у меня порой сводит зубы.

Я ещё сидела так какое-то время, упиваясь жалостью к самой себе, вглядываясь в темноту ночи и собственной души. В обеих я разыскивала ответ – стоит или нет отправлять резюме. Это не очень-то разумно, учитывая, как можно опозориться. Эти люди, там, в редакции, сразу поймут, что к чему, и просто в лучшем случае тут же отправят мою заявку в корзину. А в худшем разошлют по всей компании с ехидными комментариями – мол, поглядите, какой самонадеянный кандидат. Ни опыта, ни образования, а работу подавай. И откуда такие наивные берутся.

На экране загорелось сообщение:

«Ты уже отправила? Я сказал, что ты отправишь сегодня, чтобы завтра с утра сразу можно было посмотреть».

Вместо ответа я зашла проверить соцсети. В любой непонятной ситуации я так делаю. В надежде, что судьба сжалится надо мной и как-нибудь примет важное решение сама. И сама же его реализует. Отличный план, я считаю, надежный.

«Лиз?»

«Все ок? Я понял, что… был на громкой»

«Позвони, если можешь»

Не похоже, чтобы судьба как-то старалась решить за меня эту головоломку. Что ж, надо самой.

«Да, я в норме»

«Знаешь, я не отправила»

«Это, наверное, все-таки, не очень хорошая идея»

«Я лучше не буду»

…

Печатает

…

Что так долго?

…

«Спасибо, что хотел помочь»

«Это просто не моё»

…

Минуту спустя пришел ответ.

«Лиза, да камон, тебя пока никто не заставляет доказывать, что ты капец какая крутая в мире литературы. Это позиция помощника, посмотреть как этот мир вообще крутится. Может, тебе самой не зайдёт. Но надо же попробовать, иначе так и состаришься в своём банке, а потом тебя сгребут совочком и вышвырнут за ненадобностью».

Что-то сдавило горло, и я поскорее налила себе воды. Тряхнула головой, перечитала ещё раз сообщение, проморгала накопившуюся в середине глаза слезу.

«Помощником могут работать хоть экономисты, хоть программисты, если тебя это успокоит»

«Я слишком стара для этого»

«Серьезно?»

«Да, надо мной все будут смеяться»

«Ещё через десять лет ты будешь ещё старше»

«Это должно утешить?»

«Будет обидно, что не попробовала»

«И потом, кому надо над тобой смеяться? Людям вообще нет дела до других»

«Да уж конечно»

«У тебя на лбу не написано, сколько тебе лет»

«Именно на лбу всё и написано. Если не сейчас, то скоро будет. И вокруг глаз, и вообще. А если не получится, то зря потрачено время. И все будут говорить, что я старая неудачница.

«Откуда такое беспокойство за чужое мнение??!»

«Не знаю»

«Поговорим ещё об этом. А пока просто тихонечко скинь мне резюме. Я только посмотрю, это ещё ничего не решает.

– Лиза! – требовательно позвал меня голос из спальни. – Ты идёшь спать или так и будешь торчать там всю ночь?! Мне рано вставать!

«Как будто мне поздно вставать, ворчливый ты дурень» – раздражённо подумала я.

«Глеб, мне надо подумать. Извини, я не могу вот так с бухты-барахты»

«Ок»

Я подождала ещё немного, вдруг ещё что-то напишет. Но нет. Тогда я удалила наш чат и пошла умываться.

Сна не было ни в мыслях, ни в глазах. Хотелось отправить красиво оформленное резюме, с указанием моих обязанностей, наиболее подходящих под литературное ремесло. Но максимально подходящим было только распечатка кассовых чеков. Ещё я иногда писала объявления о режиме работы банка. Вряд ли это потянет на литературный опыт. Хотя он же сказал, помощником может работать кто угодно. На этой работе, наверное, не нужно самому что-то писать. Только помогать. Но это «принеси-подай, получается. Я так тоже не хочу. Я привыкла, что это я командую. А тут здрасьте, ещё и нервные все, поди. Это же искусство. Там наверняка все нервные. В кино всегда так показывают. Я так не хочу. Я хочу спокойно и размеренно. Хотя и мне стрессов хватает. Но это привычные стрессы. А там всякие незнакомые люди будут давать мне указания. Оно мне надо?

И что же ты тогда не спишь?

Зато, а вдруг я пойму, что это моё, и буду получать удовольствие от работы? Да не, бред. Удовольствие от работы только имитируют, остальное сказки блогеров и фрилансеров.

Я поворочалась ещё с часик. Время неумолимо вело меня к звонку будильника. Но всё-таки оставляло шанс на короткий раздражающий сон.

И тут моя рука сделала странное. Наверное, сказался стресс и недосып. Так вот, эта самая рука взяла в руки телефон, нащупала там пальцами письмо с моим собственным резюме и переслала его на адрес Глеба. Сумасшедшая глупая рука! Никаких правок, там же чёрти что и старая фотка. Зато сообщение предусмотрительно удалила. Это странное поведение своей руки я могу объяснить только восстанием частей тела. Затем она спокойно откинулась за мою собственную голову, расслабленно там улеглась, и я как-то незаметно погрузилась в сон.

Глава 5. Майские

В тот вечер я сделала нечто, сильно выходящее за пределы моего комфорта, а потому мне казалось, что результат должен быть незамедлительным. К своему удивлению, и на следующий, и на другой день я не получила никаких новостей по вакансии. И между праздниками стояла звенящая тишина.

Чувство глубокого разочарования окружило меня и с каждым днем сдавливало всё сильнее. Так странно, у меня была наивная убеждённость, что стоит только сделать один-единственный робкий шажочек в сторону мечты, и на меня благодатным потоком польётся новая, дивная жизнь. Удача любит настойчивых людей. В это легко поверить, когда видишь уже сложившиеся истории успеха. Я – профан в настойчивости. Всё время жду, что меня заметят, оценят, одобрят. Поэтому, если мне не перезвонили, ответ для меня был ясен – я не подхожу. Не стоило и пытаться. Глеб тоже не звонил, это отдельная обида.

Выходные пролетели быстро и незаметно, как вылетевшие из хлопушки нитки серпантина. Ни отдыха, ни удовольствия они не принесли. Саша занимался своими проектами. Он хочет стать успешным бизнесменом. Пока, правда, безуспешно.

Я перемыла квартиру, сделала генеральную уборку, разобрала все шкафы и шкафчики, даже балкон. Серьёзно, зачем нужны такие выходные, после которых нужны ещё выходные? Иногда у меня возникает чувство, что майские каникулы – это насмешка над несчастными людьми. Мы ждём их с июня, с небольшим перерывом в январе, после чего ждём ещё старательнее. Мы маринуем шашлыки в ста двадцати разновидностях маринада, и каждый год изобретаем новый. Мы маринуем курицу, свинину, говядину, колбаски, огурчики и даже мармелад. Несчастные животные весь год живут в стрессе в ожидании подлых солнечных дней. Мы точим шампура и любовно храним старые растянутые треники. Мы приседаем, готовясь провести так много часов перед мангалом, помахивая картонкой.

Потом происходит короткое замыкание. Потом салют. И рабочие будни. Опять.

Это, конечно, в лучшем случае. У такого счастливчика, как у меня, нет даже дачи, нет друзей, которые могли бы позвать на шашлыки, ни единого шанса насладиться сочным кусочком, отмахиваясь от первых комаров и отгоняя от себя мысли о клещах. Я становлюсь домохозяйкой в квадрате в эти дни. Готовлю всякое и разнообразное, с выпечкой и особым извращенным изяществом. Это не доставляет мне удовольствия. Зато Саша в эти периоды наконец-то становится довольным. Он рассказывает мне о планах своего нового бизнеса. Я слушаю. Я прошу его помочь мне вымыть окна, он ворчит, что я не даю раскрыться его мужскому потенциалу. Ладно. Значит сама. Из года в год пора бы привыкнуть, но я всё забываюсь и каждый раз спрашиваю снова.

Я была уверена, что мне перезвонят. Первые несколько дней меня грела и тешила эта слабая надежда. Потом, когда даже Глеб ни разу не объявился, я завалила напрасное ожидание вполне реальными делами. И, вместо того, чтобы позвонить самой (о, какая неожиданно свежая идея!), я привычно смирилась со знакомым серым оттенком будней.