Read the book: «Башня демона. Одно желание для переписчицы»

Пролог

Как думаете, насколько рано судьба может дать намек о том, что ждет тебя впереди? Предупредить о предстоящих испытаниях и лишениях, о выжигающей, а вовсе не спасающей душу любви, полной обреченности?

Мне кажется, я получила такую подсказку еще в глубоком дестве. Мы просто не умеем их видеть, вот и все, а когда осознаем, становится слишком поздно.

Я сидела на широкой кровати под тяжелым стеганым одеялом, подтянув острые худые коленки к самому подбородку. Оно казалось таким толстым и теплым, что от одного его мягкого давления становилось безопасно и уютно.

Морщинистая рука мягко поправила выбившуюся прядь моих золотистых волос. Из-за пушистых кудряшек, вечно живущих своей жизнью, другие дети дразнились, но бабушка всегда говорила, что это наша фамильная черта, и ею нужно гордиться.

— О чем хочешь послушать сегодня? — тихо спросила она, и даже голос ее, надломленный старостью, звучал как колыбельная.

Ничто я не любила так сильно, как этот момент, когда наставала пора ложиться спать, но перед этим обязательно послушать бабушкины истории. Они не были похожи на те, что печатались в нашей семейной типографии — нарочито поучительные, тошнотворно добрые и совсем не настоящие.

Бабушкины сказки могли сделать тени на стенах зловещими, а колеблющийся свет свечи уютным и безопасным. И была у меня одна самая любимая.

— Бабуль, хочу про башню в лесу! — с придыханием и восторгом прошептала я.

В уголках бабушкиных прищуренных глаз собрались глубокие морщины.

Она знала, что я всегда прошу рассказать именно эту историю, которую родители запретили упоминать строго‑настрого. Но это был наш с ней секрет, тихий заговор двух душ, которые понимают, как мне казалось, намного больше, чем все остальные.

— Про башню, значит, — тихо повторила бабушка, и голос ее зазвучал чуть ниже, будто бы для того, чтобы слова не выбрались за пределы комнаты. — Ну что ж…

Мне почудилось, что одна из теней стала длиннее, вытянулась и изогнулась, принимая очертания неведомого существа, но бабушка задержала на ней взгляд, и та тут же съежилась. А может, все это нарисовало только лишь богатое детское воображение.

— Давным‑давно, — начала бабуля, и ее голос стал еще тише, настолько, что приходилось, затаив дыхание, ловить каждое слово, — в самом сердце нашего леса появилась высокая башня. Она была настолько огромна, что казалось, верхушкой достигает облаков. Люди забыли, кто ее построил и зачем, но ходили слухи, что место то исполняет желания, что любой может прийти туда и просить о чем угодно.

— Но с условием, да? — перебила я, прекрасно зная ответ.

Бабушка скрипуче рассмеялась.

— Терпение, звездочка, нетерпеливые свои мечты никогда не исполняют, — погрозила она сухим узловатым пальцем. — Но да, ты права. Просить у башни можно только о других. Запомни это хорошенько.

— Зачем? — я вздернула курносый нос. — Никогда и ни за что я в лес не пойду, бабушка! Я сама все свои желания исполнить смогу, мне не нужна для этого никакая волшебная башня.

— Увы, дорогая, совсем не все мы можем получить трудом и упорством, — улыбнулась бабушка. — Но ты хочешь слушать дальше, или мне уйти?

Испугавшись, что она и правда уйдет, оставив меня наедине с гордо вздернутым носом, я тут же сделала вид, что закрываю рот на замок и выбрасываю ключ.

— То-то же, — по-доброму проворчала бабуля, — Значит-с, чтобы исполнить свое желание, нужно было в башне пройти несколько суровых испытаний. Даже чары не могут дать тебе что-то просто так, Талисса. Мало кто живым домой оттуда возвращался, больше гибли люди. Потому-то про башню все и забыли, стали стороной обходить, страшное рассказывать, и в конце концов лес назвали Запретным, а почему, уже и не вспомнит никто. Но я-то знаю, мне рассказывала моя бабушка, ей ее, а я передаю это знание тебе. Все из-за башни. Она все еще там, хранит в себе древнее зло и ждет, когда кто-нибудь придет просить о том, чего желает.

Бабушка наклонилась ближе, и в свете свечи ее глаза показались почти такими же рыжими, как пламя.

— Никогда не ходи в лес, Талисса, — произнесла она. — Там погибель, моя звездочка.

— Как же так? — поежилась я. — Разве исполнять желания людей — это плохо?

— Все беды от желаний тех, кто их исполнения не достоин, — поджала морщинистые губы бабушка. — Если ты хочешь узнать, что из себя представляет человек, спроси о чем он мечтает. К сожалению, к таким могущественным силам, как башня в Запретном лесу, обращаются чаще всего отнюдь не из благих намерений.

— Бабушка, — я нахмурила брови и задала вопрос, который мне раньше в голову почему-то не приходил, — а ты бы пошла туда? Если бы нужно было?

Она улыбнулась, но улыбка получилась твердой, будто каменная оболочка, за которой хранятся затаенные боль и разочарование.

— Когда‑то я думала об этом, но так и не решилась. Долгие годы корила себя, что не спасла кое-кого. А потом вспомнила все, что мне рассказывала моя бабушка, и поняла, что в том лесу не стоит искать спасения. Это плохое место, звездочка, а мы иногда можем только принять естественный ход вещей.

Я хотела было возразить, в груди заворочалось зудящее несогласие, но бабушка мягко приложила палец к моим губам.

— На сегодня сказок достаточно. Тебе пора спать.

Надув губы, спорить я не стала, знала, что это бесполезно.

Бабушка поднялась с края кровати, и ее тень на стене на мгновение стала огромной, почти касаясь потолка. Она подошла к прикроватной тумбочке, где догорала плачущая воском свеча, отбрасывая блики на потрепанный блокнот в кожаном переплете.

Пламя вздрогнуло, когда бабушка приблизилась к нему, и в последний раз колыхнулось, прежде чем исчезнуть с тихим шипением, когда свеча оказалась задута.

Комната погрузилась в полумрак. Бабуля вернулась, чтобы поправить и подоткнуть одеяло, укрывая меня до самого подбородка.

— Спи, моя звездочка, — прошептала она, склонившись надо мной. Обоняния коснулся густой запах лекарственных трав. — И пусть тебе снятся добрые сны.

Когда бабушка вышла, притворив за собой дверь, сон очень быстро сморил меня, утягивая в темноту, где я долго бродила по Запретному лесу из сказки про башню, и искала ее, но никак не находила.

Мне было семь. Я еще не знала, что это последний год, когда я смогу слушать бабушкины истории. Не знала, что смерть уже подкралась не только к ней, но и ко мне самой.

Глава 1

Убрав непослушную кудряшку, прилипшую к вспотевшему лбу, я перекинула старую кожаную сумку с одного плеча на другое и с напускной уверенностью произнесла:

— И ничего нет такого в этом лесу. Деревья как деревья, кусты как кусты.

Возможно, в этом поколении я была первой, кто ступил в Запретный лес. Его не зря так назвали, с детства всем городским, да и деревенским детям внушали, что это место проклято.

Однако же, сразу за границей высоких деревьев нашлась тропинка. Старая, заросшая, но тем не менее указывающая путь.

Вопрос только куда. Я искренне надеялась, что к башне из бабушкиных сказок, потому что если ее не существует, то все пропало.

В конце концов, я сбежала из дома и отправилась в столь опасное место не просто так. А в том, что в лесу небезопасно, я не сомневалась. Даже если страшные истории о нем лишь выдумка, здесь по-прежнему живут дикие звери, а заблудиться и не найти выход легче легкого.

И все же, у меня была веская причина для того, чтобы оказаться здесь.

Моя семья происходила из древнего рода Новертонов, когда-то благородных дворян, как рассказывала бабушка. Мне же посчастливилось родиться в эпоху упадка семьи с точки зрения статуса, но зато в годы финансового расцвета.

Титул мы потеряли в незапамятные времена, но чего никто не мог отобрать, так это дар, что несла наша кровь. Новертонов судьба наделила силой, способной вдохнуть жизнь в текст, испокон веков нас называли скрипторами. Один из пяти великих родов, единственный, что сохранился до нашего времени, и потому особенно ценный.

Благодаря этому столетия не стерли имя рода. Становясь членом нашей семьи, человек принимал фамилию Новертон, даже если брал девушку в жены, и их дети могли носить только ее.

Однако не у всех наследников рода просыпался дар, и вне этой священной миссии мы были переписчиками. Веками Новертоны копировали древние манускрипты, сохраняли знания, и без чар вкладывали частицу души в каждую букву. Наши руки знали вес пера, наши глаза различали оттенки чернил, наши сердца чувствовали ритм текста.

Двадцать лет назад все изменилось. Один светлый ум изобрел печатный станок, и к счастью, отец, взяв в жены такую особенную девушку, как моя мама, не был лишен предприимчивости. Он купил несколько станков, обучил работников и открыл семейную типографию.

Дела пошли в гору: книги стали доступнее, грамотность распространялась, словно пожар, город жаждал новых историй. Но даже в эпоху печати мы не забывали традиций. Каждый ребенок в семье с малых лет учился искусству переписчиков, потому что никто не знал, когда и у кого откроется дар скриптора.

Я не стала исключением. С пяти лет я выводила буквы на пергаменте, училась чувствовать бумагу, подбирать чернила, находить гармонию между формой и смыслом. Пока бабушка, наделенная даром, не сообщила родителям, что внучка, в отличии от матери, родилась скриптором. С тех пор она стала обучать меня лично.

И все шло замечательно, но в восемь лет, в год, когда умерла бабушка, передав мне только самые основы нашего дела, я впервые заметила черную линию на запястье, тонкую, как волос, но отчетливую.

Чернильная смерть. Проклятие рода Новертонов.

Оно всегда поражало одного ребенка в семье, не важно, наделенного даром или нет. Вены постепенно чернели, тело слабело и угасало. Никто не жил с этой болезнью дольше пятнадцати лет.

Мне уже исполнилось двадцать. Черная сеть успела покрыть обе кисти, расползаясь выше по предплечьям, и с каждым месяцем делала это все стремительнее. Я, не снимая, носила перчатки и длинные рукава, скрывая как уродство от чужих глаз, так и горечь грядущей потери от родителей.

Я знала, что мне недолго осталось. Иногда по ночам я чувствовала, как болезнь пульсирует в венах, будто чернила оживают и шепчут что‑то на забытом всеми языке.

Месяц назад та же участь постигла Эриана, моего племянника. Когда мы в очередной раз приехали в гости к маминой сестре, я сразу все поняла, увидев его бледное лицо, и в тот же миг решила, что хотя бы ему умереть не позволю.

Может, бабушка сожалела именно об этом? Что не решилась спасти кого-то так же ей близкого от нашего проклятья? Но ей было за что держаться, ее тогда впереди ждала целая жизнь. Мне же не так много отпущено, как раз столько, чтобы успеть сделать хотя бы что-то стоящее.

Я расстегнула сумку и достала старый блокнот с потрепанной кожаной обложкой, который всегда носила с собой с тех пор, как впервые почувствовала силу.

Внутри осталось несколько пустых страниц, чистых и нетронутых, а в пазы корешка крепилось специальное перо, которым можно набрать кровь из пальца. Обычные чернила жизнь воплотить не могли.

Оторвав небольшой клочок бумаги, я сняла одну перчатку, проколола нежную кожу и набрала материал для письма. А затем стала выводить причудливые символы на языке древних, чувствуя, как погружаюсь в транс, и отдаю часть себя самой, запечатлевая ее на пористом как губка пергаменте.

Закончив, я поднесла клочок к губам и прошептала:

— Укажи мне путь.

В тот же миг бумага завибрировала, поднялась в воздух и рассыпалась тысячей золотых искр. Они закружились вокруг меня, словно живые светлячки, и поплыли вперед, призывая следовать за собой. И я пошла за ними, почти не замечая, как меняется лес вокруг.

Я шла как зачарованная, будто во сне. Искры вели меня все глубже в чащу, а я не чувствовала ни усталости, ни страха.

Ветви сплетались над головой запутанной сетью, воздух наполнял аромат цветущих трав и хвои, такой сильный и сладкий, что голова слегка закружилась. В какой‑то момент я даже забыла, зачем пришла сюда, нутро заполнило волшебное ощущение невесомости и единства с лесом.

Но вдруг…

Одна искра погасла. Затем другая. Третья. Они гасли одна за другой, как свечи на ветру, пока последняя не растаяла в воздухе с тихим шипением.

Я остановилась, моргнула, пытаясь стряхнуть наваждение.

И реальность обрушилась на меня всей своей тяжестью.

Вокруг царила кромешная тьма. Свет сквозь кроны деревьев почти не проступал, лишь редкие бледные пятна пробивались где‑то высоко над головой, теряясь в сплетении ветвей. Тропинки под ногами больше не было: вместо нее густой подлесок, корни, торчащие из земли, да колючие кусты, цепляющиеся за подол платья.

И никакой башни в пределах видимости, разумеется. Ни намека на серое каменное строение, ни проблеска света в глубине леса. Ничего.

Только тьма. И тишина.

Ужас ледяными пальцами сжал сердце.

— Такого не может быть, — с дрожью в голосе произнесла я в зловещий полумрак.

Обернувшись, я попыталась найти хоть какой‑то ориентир, но все выглядело одинаковым. Ничего, что могло бы указать путь назад.

— Нет… — прошептала я, и голос прозвучал жалко, испуганно. — Нет, нет, нет!

Паника захлестнула меня. Ноги сами рванули вперед, куда угодно, лишь бы прочь от этой гнетущей тишины, от осознания, что я потерялась. Я бежала, не разбирая дороги, спотыкаясь о корни, врезаясь в низкие ветви, которые хлестали меня по лицу.

Очередной корень, коварно спрятавшийся в траве, поймал меня за ногу. Я с криком полетела вперед, ударилась коленями и ладонями о жесткую землю. Сумка отлетела в сторону, блокнот вывалился, вложенные в него вырванные страницы рассыпались вокруг неуместными белыми пятнами.

Я лежала, уткнувшись лицом в мох, и тяжело дышала. Плотная юбка уберегла колени, но кожу ладоней даже под перчатками начало саднить. В глазах потемнело, руки и ноги казались ватными, а одышка сдавила грудь, мешая вдохнуть.

Но эта боль, физическая и настоящая, в какой‑то степени отрезвляла. Она выдернула меня из водоворота страха, заставила сосредоточиться на главной проблеме.

«Прекрати, Талисса» — мысленно приказала я себе, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — «Паника — главная ошибка заблудившихся. Ты же скриптор. Возьми себя в руки».

Я перевернулась на спину, жадно глотая воздух, а затем поднялась. Дрожащими руками собрала рассыпавшиеся страницы, достала перо и новый клочок бумаги.

Пальцы плохо слушались, но я все же проколола кожу, набрала кровь и начала выводить те же символы, что и в прошлый раз.

— Укажи мне дорогу, — прошептала я, вкладывая в слова всю волю, какую смогла собрать. — Веди к башне. Прошу.

Бумага замерцала на миг и тут же погасла. Ничего не произошло. Искры не вспыхнули, путь не обозначился.

Я стиснула зубы, чувствуя, как к глазам подступают слезы.

— Почему? Почему не работает? — выдавила я.

Вопрос был риторический, я прекрасно знала на него ответ.

Магия скрипторов питается силой души. Не просто кровью, не просто знанием символов, а внутренней гармонией и уверенностью, верой в то, что ты делаешь. А мою душу исказил ужас. Страх разъедал ее, как чернильная смерть разъедала тело.

Закрыв глаза, я постаралась унять дрожь. В голове вдруг отчетливо проявилась картина: наш дом, теплый и уютный, часы на стене мягко отбивают время, наверное, как раз к ужину.

Я словно наяву увидела, как спускаюсь по лестнице из своей спальни, окно в ней выходит на сад, где летом цветут пионы, которые так любила бабушка. Увидела, как мама ставит на стол пирог с курицей, и его аромат заполняет добрую половину дома, смешиваясь с запахом свежезаваренного чая.

Отец, отложив новомодную газету, улыбается мне, братья переглядываются, изображая, будто не знают, что скрывается под моими вечно надетыми перчатками.

Все делают вид, что я все еще часть их обычного, привычного мира, и всегда ею буду. Это общее притворство, вошедшее у всей семьи в привычку, позволяет не думать каждую минуту о том, как близок конец.

— Талисса, садись, пирог остывает! — говорит мама, и ее голос звучит так ясно, будто она и правда стоит рядом.

Я сглотнула. Во рту пересохло, а в груди что‑то сжалось так сильно, что стало трудно дышать.

Как же тепло там, дома.

Здесь только стылая и влажная земля под спиной, и мох, впитывающий остатки тепла моего тела. И воздух пахнет перегноем и сыростью, а вовсе не выпечкой.

Зачем я пошла? Зачем рискнула? Разве могла я всерьез надеяться, что смогу обмануть судьбу, перехитрить проклятие, которое веками губило наш род?

— Дура, — прошептала я, бессильно падая на колени. — Какая же ты дура, Талисса.

Слеза скатилась по щеке, но я тут же вытерла ее грязным рукавом.

Нет. Нет, нельзя сдаваться.

Я глубоко вдохнула и медленно выдохнула. Страх не исчез, но остался где‑то на краю сознания.

Чары не работают, когда душа искажена ужасом? Значит, я просто не буду полагаться на чары.

— Я выберусь отсюда, — произнесла я куда тверже, чем ожидала. — Сама.

С трудом, опираясь на ближайший ствол дерева, я поднялась на ноги. Ладони саднило, колени ныли, но я огляделась, пытаясь найти хоть какой‑то ориентир.

Я опустилась на корточки и провела пальцами по мху.

«Север», — вспомнила я. — «Мох гуще на северной стороне».

Встав, я расправила плечи, глубоко вдохнула и сделала первый шаг. Потом еще один. И еще. Лес молчал, но теперь мне не казалось, что он смеется надо мной.

Я шла очень долго. Ноги подкашивались от усталости, каждый шаг давался все тяжелее. Во рту пересохло, безумно хотелось пить, и я осторожно отхлебнула из фляги, экономя последние глотки воды.

Без еды можно прожить довольно долго, но без питья не протянуть и пары дней.

Вскоре на лес опустилась ночь. Я шла, почти не видя дороги, ориентируясь лишь на ощупь, цепляясь за ветви, чтобы не потерять равновесие. Тело ныло, чернильная смерть давала о себе знать тупой пульсирующей болью в венах, но я упрямо шла вперед.

И вдруг вдалеке что‑то мелькнуло, слабый, едва заметный огонек. Он мерцал, то пропадая, то появляясь снова. Деревня?

Надежда вспыхнула в груди с новой силой. Я ускорила шаг, потом побежала, забыв об усталости. Но чем ближе подходила, тем яснее становилось: это не место, где живут люди.

Лес расступился, открыв просторную поляну, залитую бледным лунным светом. А посреди нее стояла башня.

Она возвышалась будто бы до самых небес, мрачная, древняя, сложенная из огромных серых камней, у подножия покрытых мхом. Узкие окна напоминали подслеповатые глаза, которые смотрят на тебя с недобрым прищуром.

Все, как и рассказывала бабушка.

Глава 2

Башня действительно казалась бесконечной, но не потому что в самом деле была таковой, а из-за хитрой архитектуры. Огромные у основания каменные блоки становились тем меньше, чем выше поднимался взгляд, создавая иллюзию устремленности в небо.

Вблизи стало видно, что по поверхности стен вьется плющ, но рос он странно, отдаленно напоминая очертаниями лоз язык древних, который я выводила кровью на пергаменте, чтобы воплотить слово в жизнь.

У подножия башни виднелась массивная дверь из темного дерева, окованная железом. К ней я и направилась, но как только приблизилась, со всех сторон стал доноситься потусторонний шепот.

Он звучал отовсюду: из камней, от мрачной границы деревьев, из самой земли под ногами, проникая под кожу, наполняя сознание, заставляя волосы на затылке шевелиться. Множество голосов, слившихся в единый сонм, что-то говорили, но ни единого отдельного слова мне разобрать не удавалось.

Вместо тревоги, которую следовало бы почувствовать, я ощутила… смутное узнавание. Будто слышу забытую песню, слова которой когда-то знала наизусть, но теперь никак не могу вспомнить и строки, лишь общий мотив.

Словно завороженная, я протянула руку к массивному кольцу на двери, и стоило пальцам коснуться холодного влажного металла, в тот же миг многоголосый шепот резко оборвался.

Тишина обрушилась на меня, оглушительная, почти осязаемая, и вот она-то как раз заставила мое сердце быстро заколотиться в дурном предчувствии.

Однако смертельная усталость навалилась с новой силой, и она оказалась сильнее страха. Ноги немного дрожали, в висках стучала кровь, чернильная смерть пульсировала в воспаленных венах.

Пошатнувшись от головокружения, я решительно схватилась за кольцо и трижды ударила им о дверь.

Будь что будет.

В конце концов, остаться на пороге посреди зловещего леса, значит точно умереть. А так хотя бы есть надежда спасти Эриана, как я и собиралась изначально, если только бабушкина сказка не лгала.

Стоило мне об этом подумать, как дверь резко распахнулась, сама собой, беззвучно, словно ненастоящая. За ней скрывалась темнота, и сделав глубокий вдох, я шагнула в нее, смело переступив порог.

Внутри оказалось еще темнее, чем я ожидала, но по крайней мере тепло.

Я щурилась, напрягая зрение, пока глаза постепенно привыкали ко мраку, в котором стал проявляться просторный холл. Его истинные размеры не получалось разглядеть, но масштаб угадывался в особенном ощущении пустоты и эхе шагов.

В центре, уходя вверх, изгибалась широкая лестница, выхваченная из темноты острым лунным лучом. Свет проникал через узкое окно высоко на стене, но не распространялся вокруг. Он падал четкой полосой, как лезвие, и не рассеивался, не заполнял пространство как положено.

Я было потянулась за сумкой, чтобы попытаться начертать знаки, которые наполнят это место светом, но заметила шевеление у лестницы, и замерла.

В глубине холла застыла высокая тень.

Будто отзываясь на стук моего бешено колотящегося сердца, тень сделала шаг вперед. Ремешок сумки выпал из ослабевших пальцев, и та, рухнув, тяжело оттянула мне плечо.

Фигура, тем временем, вплыла в область, освещенную светом луны, и позволила разглядеть ее во всей ужасающей полноте.

Это был не человек.

Существо оказалось не меньше двух метров ростом. Его кожа напоминала высохший пергамент, делая лицо еще более грубым, чем его черты, глаза горели расплавленным золотом, а голову венчали массивные изогнутые рога.

Черные губы растянулись в оскале, обнажая острые акульи зубы.

— О ком ты пришла просить, Талисса Новертон? — прогрохотал голос, подобный грому, отражаясь от стен, в которых ему очевидно тесно.

Я отступила на шаг и замерла, пораженная осознанием. Вот почему бабушка говорила, что это место — зло. Никакая не башня исполняет желания людей, их исполняет…

— Демон! Ты… ты же демон! — пораженно прошептала я, чувствуя, как в жилах стынет больная кровь.

Существо издевательски ухмыльнулось и отвесило глумливый полупоклон.

— Дизраэль к твоим услугам, госпожа переписчица, — саркастично произнес самый настоящий демон, и внезапно, уже совершенно серьезно, повторил: — Так о ком ты пришла просить?

— Откуда ты знаешь мое имя?

Я тянула время и отчаянно пыталась вспомнить хоть что-то о детях тьмы, кроме детских страшилок.

Дизраэль расправил плечи, сделавшись еще внушительней, и снова шагнул в тень, на сей раз по направлению ко мне. Он сделал еще несколько шагов, звук от каждого из них отдавался тревожным набатом в моих ушах, и наконец, демон остановился рядом со мной.

Чтобы увидеть его лицо, пришлось запрокинуть голову и замереть под жутким взглядом золотых глаз, горевших в темноте.

Я сглотнула, но не отступилась. Я помнила, зачем пришла сюда, и в целом мне не было важно, кто исполнит мое желание.

— Вы все задаете один и тот же вопрос, глупые люди, — демон издал глухой смешок. — Я знаю не только твое имя, Талисса Новертон. Знаю про дар, на который ты так глупо надеялась, пытаясь отыскать дорогу сюда. Знаю даже про то, что ты прячешь под своими перчатками. Знаю о тебе все с того момента, как ты переступила порог башни.

Вздрогнув, я рефлекторно спрятала руки за спину, как будто в этом был хоть какой-то смысл.

Отвесив себе мысленную оплеуху, я собралась с духом и нашла смелость заговорить, пускай даже голос предательски дрожал:

— Если тебе все известно, зачем спрашиваешь?

Дизраэль слегка прищурился и склонил голову набок.

— Как же мне надоело повторять одно и то же из раза в раз, — раздраженно произнес он. — Потому что таковы правила. Отвечай, если хочешь пройти дальше и исполнить свое жалкое желание.

— Оно не жалкое! — возмущенно воскликнула я, от негодования забыв про страх. — Я пришла спасти жизнь своего племянника!

— Да-да, как благородно, — скучающе протянул Дизраэль, явно не впечатленный моими мотивами. — В любом случае, главное условие соблюдено. Я позволю тебе пройти испытания, Талисса Новертон.

Выпрямившись и стараясь не показать, как сильно дрожат колени, я твердо произнесла:

— Хорошо, я готова. С чего мне начать?

Демон тихо рассмеялся. Эхо подхватило его смех, зловеще разнося звук по всему пространству холла.

— Какая быстрая. В чем смысл испытания, если ты знаешь, что оно началось?

Мои уверенно расправленные плечи опустились, и я растерянно спросила:

— Но как же так… разве не будет условий? Правил?

— Будут, разумеется, — хмыкнул Дизраэль и сложил руки на могучей груди, — их ты должна будешь узнать и понять сама.

— Но так ведь нечестно! — я нахмурилась, а затем, осененная осознанием, воодушевленно произнесла: — Я вспомнила! Демоны всегда лгут. Не может такого быть, чтобы человека испытывали, не объяснив, в чем суть. Ты собрался водить меня за нос?

— Вот еще, — фыркнул Дизраэль. — Вы люди всегда ждете подвоха, а знаешь почему? Потому что в этом ваша собственная неприглядная сущность, которую вы не желаете признавать. Так или иначе, у тебя нет выбора.

Сжав кулаки, я даже сквозь перчатки почувствовала, как ногти впились в ладони. Боль помогла сосредоточиться.

— Я поняла. Я буду делать, как ты говоришь.

Демон внезапно расхохотался, а затем громко заявил:

— Ну наконец-то. Хоть у кого-то хватило мозгов не утомлять меня пустыми препирательствами и обвинениями во вселенском зле.

Клянусь, я не успела даже увидеть, как метнулась его когтистая рука, схватив меня за подбородок. Демон склонил свое жуткое лицо к моему, и замер, когда между нами осталась лишь пара сантиметров.

— Будешь такой же понятливой, может и правда сумеешь исполнить свое желание, переписчица, — проникновенно сообщил он. — Однако, чтобы я сослужил для тебя службу, придется сначала тебе сослужить ее мне, — Дизраэль резко отпустил меня. — Все время, что ты проведешь в башне, ты будешь работать. Но ты все еще можешь уйти, если хочешь.

Не удержавшись, я сделала шаг назад и обхватила себя руками, чувствуя, как дрожит тело и как вспотели ладони под перчатками.

— Я не боюсь работы.

И я не солгала. Когда отец купил печатные станки, мы несказанно разбогатели, но уклад в новый дом переехал вместе с нами из старого. Мама наняла помощницу по хозяйству, однако большую часть работы мы по-прежнему выполняли сами.

— Кто бы сомневался, — хмыкнул Дизраэль. — Новертоны всегда отличались воистину бараньим упрямством.

Я растерянно моргнула.

— Ты знаешь кого-то из моей семьи?

— Кого-то из твоих предков, если быть точным. Мне наскучил этот разговор. Следуй за мной, я провожу тебя в комнату и расскажу, чем тебе предстоит заниматься ближайшее время.

Он знал моих предков?

А ведь и правда, кое о чем я сразу и не подумала. Сколько же он?..

Демон резко развернулся и направился куда-то в темноту, но прежде, чем последовать за ним, я все же спросила:

— Сколько времени ты живешь здесь?

Дизраэль обернулся, пронзив меня взглядом.

— Дольше, чем ты способна понять.

Глава 3

Мы долго поднимались по темной винтовой лестнице, и к концу подъема ноги уже попросту отказывались идти, а горло нестерпимо жгло в попытке схватить побольше воздуха.

Вид демона перестал внушать трепет уже на десятом пролете. В таком состоянии трудно испытывать хоть что-то, кроме непреодолимого желания добраться наконец до цели.

Наверное, дойти до тридцать пятого этажа после блужданий в лесу я смогла только потому, что Дизраэль временами останавливался и пояснял, что здесь находится. В такие моменты я отчаянно хваталась одной рукой за колющий бок, а другой за холодный камень стен.

Каждый раз обнаруживая, насколько тяжело дается этот путь его спутнице, Дизраэль лишь презрительно кривился. Впрочем, шпилек он по этому поводу не отпускал, зато терпеливо рассказывал о том, какие помещения мне понадобятся, чтобы выполнять довольно простую, но неожиданную обязанность.

Выделенная для меня комната оказалась больше похожей на келью. Демон оставил меня одну перед раскрытой дверью, не дождавшись реакции и не дав возможности ничего спросить.

Он просто растворился в темноте. Во всяком случае, я не услышала и не почувствовала, как он уходит, но обернувшись, нашла за собой лишь пустоту.

Глубоко вдохнув, я вошла внутрь и окинула взглядом свое временное пристанище. В крохотной комнатушке нашлось место лишь для узкой кровати, небольшого столика у окна и приземистого комода возле стены.

Впрочем, даже его мне заполнить было нечем. Я не брала с собой одежды, ведь и предположить не могла, что проведу в башне далеко не один день.

Притворив за собой дверь, я подошла к столу и с облегчением уронила на него сумку. Совсем небольшая, сейчас она казалась мне неподъемным грузом, будто лежали в ней как минимум булыжники.

Меня не смутила скромность обстановки, но вот холод, исходивший от голых каменных стен и от пола, пронизывал до самых костей. Даже сквозь подошвы сапог ощущалось ледяное дыхание камня.

В теле едва хватало сил для того, чтобы переставлять ноги, но я все же сделала над собой усилие, и с тяжелым вздохом сняла с матраса простыню. Затем взяла из сумки канцелярский нож и порезала часть ткани на лоскуты, которыми постаралась заткнуть большинство щелей в раме окна, от которого ощутимо тянуло сквозняком.

Сняв перчатки и достав блокнот, я вырвала чистую страницу, привычно уколола палец пером, набрала кровь и начертала знаки, которые при активации способны согреть целый дом, не то что крохотную комнатушку.

— Даруй мне тепло, — выдохнула я на листок, но он не отозвался, оставшись недвижимым.

Сжав хрусткую бумагу в пальцах, я уже в полный голос произнесла, чувствуя, как глазам подступают слезы:

— Ну пожалуйста…

Конечно же, ответом мне стала лишь неестественная тишина этого места, в которой даже собственное дыхание звучало оглушительно громким.

Прикрыв глаза, я приказала себе не раскисать, со злостью швырнула на стол бесполезные перо и бумагу, а затем рухнула на кровать как есть, даже не пытаясь раздеться.

Укутавшись в худое одеяло, я сжалась под ним калачиком, чтобы не растерять драгоценное тепло.

Несколько долгих минут, а может, и целый час, я лежала неподвижно, прислушиваясь к биению собственного сердца и стараясь согреться. В голове воцарилась изнуренная пустота, слишком много всего произошло за этот день.

Комната сохраняла полную тишину: ни шороха, ни скрипа, ни шума от окна. Ничего. Все казалось нереальным, словно башня находилась где-то за пределами мира живых.

Перевернувшись на другой бок, я уставилась на щель под дверью. И вздрогнула, когда увидела, как мелькнуло и тут же исчезло слабое свечение, будто кто-то прошел мимо, держа в руках лампион. Однако не услышала ни звука шагов, ни любых других признаков движения.

Не знаю, как долго я вглядывалась в полумрак, рассеиваемый лишь ярким лунным светом, но в какой-то момент сон сморил меня.

Мне явился образ Эриана, его такие же, как и у меня, непослушные кудряшки, слабая улыбка на бледных губах. Я сделала шаг к племяннику, обычно очень активному и жизнерадостному, и тут же в ужасе замерла, потому как по всему его телу стала с ужасающей скоростью расползаться сеть черных вен.

Кажется, я закричала.

А открыв глаза, обнаружила себя сидящей на жесткой постели, пропитавшейся теплом моего тела. Или, может, ее согрели солнечные лучи, которые пробивались сквозь мутное стекло окна?

— О нет! — я быстро вскочила на ноги, и подбежала посмотреть, где находится солнце.

Оно было в зените, яркие лучи падали на пол, образуя яркий прямоугольник света, совершенно непохожий на рассветное зарево.

Дизраэль вчера сказал, что я должна подать завтрак утром. В этом и заключалась моя странная задача — готовить ему еду.

Резко крутанувшись на пятках, чтобы помчаться в поисках кухни и хотя бы как-то исправить ситуацию, я замерла на полушаге.

— Что за… — прошептала я, чувствуя, как липкий холодок бежит по позвоночнику.

Комод стоял в изножье кровати, а стол, еще вчера перекрывающий доступ к окну — у стены. В испуге я не заметила этого сразу, как и того, что брошенные вчера блокнот со скрипторским пером исчезли.

В ужасе я бросилась к комоду, открывая ящики один за одним в надежде найти свои вещи, но вместо них обнаружила аккуратно сложенное платье.

Дрожащими руками я взяла его, развернула и сразу поняла, что это форма прислуги, какая уже не одно столетие была в ходу у знатных домов, и с годами почти не менялась.

Грубая ткань, блеклый синий цвет, белые манжеты и воротничок. Я отбросила от себя платье, будто оно обожгло мне руки.

Никто из рода Новертонов не надел бы нечто подобное. Мы давно забыли о том, что когда-то принадлежали к высшему свету, но какие-то вещи все же считались недопустимыми.

Род скрипторов не поступал ни к кому в услужение и не приглашал ни в дом, ни на предприятие прислугу. Мы всегда нанимали работников и достойно оплачивали их труд. Новертоны не потакали нездоровому отношению знати к персоналу, и выступали активными противниками старых порядков.

Как бы ни были недовольны этим фактом некоторые дома, им приходилось к нам прислушиваться. К скрипторам обращались исключительно по веским причинам, но за Новертонами оставалось право отказать даже королю.

Я сама, как когда-то бабушка, не раз выезжала в поля, когда засуха грозила уничтожить урожаи, восстанавливала разрушенные непогодой мосты, не давая поставкам в отдаленные регионы прерваться надолго, и по традиции никогда не брала за свой дар плату. Новертоны вкладывали в служение совершенно иной смысл, и хотелось верить, что имели право на некоторую гордость.

Подать демону завтрак, выполнять его поручения — это одно, труда я не боюсь. Однако этот маскарад, это проклятое платье походило на целенаправленную насмешку.

И тут меня осенило. Дизраэль ведь дал понять вчера, что знает обо мне куда больше, чем должен бы. Наверняка, он сделал это специально. Поддаться фамильной гордости и проявить хотя бы малейшее недовольство — значит сделать его подначку удавшейся.

Прищурившись, я вновь взяла платье в руки.

— Хочешь развлечься за мой счет, значит?

Стало абсолютно все равно, что с завтраком для этого древнего шутника я безнадежно опоздала.

По всей видимости, в чем-то легенды о детях тьмы не врали. В более спокойной обстановке мне удалось вспомнить, при каких обстоятельствах они вообще появились.

В мифах о сотворении мира рассказывалось, что жизнь проистекает из слова. В бесконечном хаосе великий творец Актор написал мироздание и вдохнул в него собственный дух, породив все прекрасное, что есть на земле.

Однажды он сидел под цветущей грушей в своем саду, в особенном месте, куда не мог ступить ни один смертный.

Актор размышлял о том, к чему можно стремиться, когда все сущее совершенно, и мысли свои переносил на пергамент. Но не получалось у него создать ничего лучше, чем уже воплощено, напротив из-под пера творца выбирались искаженные и кривые линии, лишенные гармонии.

Разумеется, Актор не собирался вдыхать в них жизнь. Но на беду всем живущим, утомленный творец уснул, и с груши сорвался лепесток. Он упал на пергамент, и наделил начертанное силой, потому как сам являлся частью своего создателя, и прикосновение его было равно дыханию жизни.

Проснувшись, творец обнаружил, что по глупой случайности наделил созданный им мир ужасными вещами. Так появились болезнь, голод, горе, смерть — множество слов, которые сделали жизнь несовершенной. А их воплощением стали ужасные существа, демоны, рожденные с одной лишь целью: отравлять и искажать все, что до них создал Актор.

Творец не сумел смириться со своей ошибкой и покинул наш мир, оставив после себя лишь двенадцать заветов, которым люди стараются следовать и по сей день.

В легендах демоны представали в разном виде: иногда они походили на животных, иногда выглядели как люди, а какие-то истории соответствовали тому, как выглядел Дизраэль. Все их объединяло одно, тот факт, что создания эти обладали одновременно прескверным характером, бессмертием и огромным могуществом, которое обращали против людей.

В одних историях демоны заключали со смертными контракт, чтобы получить взамен бессмертную душу. Другие рассказывали о более тонких способах искусить человека и заставить его сойти с верного пути.

Демон мог выступить в роли мудрого советника для правителя, подтолкнув того к жертвам во имя высшего блага, или даже принять облик близкого друга, чтобы убедить влюбленного в измене избранницы.

Словом, искаженные создания Актора никому не внушали ни доверия, ни симпатии. И если судить по Дизраэлю, как минимум о скверности характера демонов легенды не солгали. Другое дело, что ни душа моя, ни тем более истинность пути, его интересовали вряд ли.

Обо всем этом я думала, пока надевала синее платье прислуги. Ткань, между прочим, оказалась неожиданно мягкой на ощупь, намного приятней, чем показалась сначала. И оно точно было чище и свежее, чем моя собственная одежда, пропитанная потом.

От прежнего наряда я оставила только неизменные перчатки. Хоть они запачкались в лесу, а демон прекрасно знал, что они скрывают, отказаться от вещи, ставшей уже частью меня, я не смогла.

Застегнув манжеты и поправив воротничок, я чуть похлопала себя обеими ладонями по щекам для смелости и уверенно вышла за дверь.

Для начала стоило потребовать вернуть перо и блокнот, а также показать, что затея с платьем меня ничуть не задела. Разумеется, после запоздалого завтрака.

Открыто портить отношения с демоном, от которого зависела жизнь Эриана, я не имела никакого права.

Глава 4

Странности начались сразу, как я переступила порог. Залитые теплым солнцем коридоры не вызывали такого гнетущего ощущения и подсознательного страха как ночью. Однако вчера они совершенно точно были намного короче!

В том, что с пространством башни что-то не так я окончательно убедилась, добравшись до кухни на двадцать первом этаже.

На стене висели массивные деревянные часы-ходики, отбивая размеренный ритм, как лошадиные копыта по мостовой.

Но важно другое. Прищурившись, я пристально вгляделась в циферблат и с удивлением обнаружила, что серебристые стрелки показывают пять утра.

Усомнившись, что часы исправны, я вновь посмотрела в окно. Солнце по-прежнему находилось в зените, ровно на той же части небосвода, что и полчаса назад, будто нарисованное.

— Это место не поддается объяснению, — растерянно пробормотала я, и задумчиво дунула, прогоняя выбившуюся из растрепанной прически кудряшку с лица. — Зато с завтраком я, кажется, не опоздала.

Кухня не соответствовала масштабу этого места, казалась почти домашней, будто не предназначенная, чтобы снабжать едой множество людей. Однако в кладовой и леднике нашлось множество хороших продуктов.

Большие глиняные кувшины с молоком и сливками, корзина с яйцами, бруски сливочного масла в льняных свертках, связки вяленого мяса… Все выглядело таким свежим, будто только-только прибыло от лавочника.

Окинув взглядом это богатство, я быстро сообразила, что смогу приготовить за оставшееся до назначенных восьми утра время.

Замесив тесто на пушистый и чуть сладковатый хлеб по особенному рецепту мамы, я принялась разжигать очаг. И по мере того, как кухня стала наполняться одновременно теплом и едва уловимым запахом дрожжей, ко мне понемногу возвращалось ощущение реальности.

Когда тесто подошло, я сформировала небольшие буханки и отправила их выпекаться, а через несколько минут кухня наполнилась уже умопомрачительным ароматом свежеиспеченного хлеба, уютным, как дом.

Ровно ко времени на подносе собрались тарелка поджаренных яиц, нарезанные хлеб и мясо, а также кофейник с молочником и маленькая чашечка сахара.

Я сама, пока готовила, на ходу позавтракала тем же, и очень надеялась, что Дизраэль не ждет изысканных кушаний, приготовить которые мне не под силу.

Осторожно подняв поднос, я с чувством глубокого удовлетворения направилась к выходу. Впереди ждал непростой подъем на пятьдесят второй этаж, где по его же словам жил демон.

Однако у самого порога я ощутила резкий укол в груди, будто кто-то с размаху вонзил в нее нож, и, прежде чем рухнуть на пол вместе с завтраком, успела только прохрипеть:

— Только не сейчас, нет…

Кровь в венах запульсировала, запылала огнем, превращая кровоток в сеть лавовых потоков, мышцы свело судорогой, заставляя с жутким стоном изогнуться дугой и упасть на колени. Выронив поднос, я схватилась за грудь, пережидая приступ чернильной смерти.

Все пространство вокруг исчезло, сжавшись в единую точку, в которой существовали только я и пылающая в крови агония.

Когда боль наконец отступила, оставив за собой гудящую в мышцах слабость, я привычно сделала несколько глубоких вдохов, успокаивая бешеное сердцебиение.

— Соберись, — с ненавистью процедила я сквозь крепко сжатые зубы.

Проклятая болезнь.

«Ну же! Вставай!» — упрямо надавило сознание.

Собрав всю волю в кулак, я уперлась ладонями в пол и медленно поднялась на ноги, пошатываясь подошла к раковине и плеснула себе в лицо холодной водой.

— Просто сделай это еще раз, — прошептала я сама себе, прикрыв глаза.

К счастью, хлеб еще остался, две буханки остывали в хлебнице. Убирать последствия неудавшегося завтрака было некогда, и я сосредоточилась на том, чтобы как можно быстрее воспроизвести его заново.

Взяв в руки собранный поднос, я на мгновение замерла и внимательно прислушалась к ощущениям в теле.

Боль уверенно отступила, но руки и ноги ощущались немного ватными. И все же, ничего не говорило о том, что приступ может повториться в ближайшее время.

Каждый шаг давался с усилием, особенно подъем по высоким ступеням, но я упрямо двигалась вперед, не позволяя себе заняться саможалением.

Стоит дать слабину и тело с удовольствием расслабится, подведет, откажется слушаться. Я проходила через это неисчислимое количество раз.

До пятьдесят второго этажа я добралась как в тумане, призывая на помощь каждую крупицу сил, которая осталась в теле.

Обстановка в гостиной, куда Дизраэль приказал подать завтрак, радикально отличалась от того, как выглядела моя комната. Переступив ее порог, я на секунду даже забыла о том, насколько сильно устала.

Все выглядело одновременно роскошным и вместе с тем бестолковым, будто в какой-то момент изначальный замысел сменило бездумное складирование ценностей.

Вещи теснились в слишком маленьком для такого их количества помещении совершенно хаотично, и более того, по большей части выглядели странно. Чего стоили одни только картины на светлых стенах!

Кроме вполне узнаваемых портретов и пейзажей с них смотрели люди в необычных и порой весьма откровенных нарядах, жуткие существа, каких не бывает в природе, города из множества стеклянных башен, уходящих в небеса… и это лишь то, что успел бегло уловить мой взгляд.

Потому как в следующее мгновение все вокруг отступило на задний план.

Посреди этого безумия в глубоком кресле вольготно расположился молодой мужчина исключительной, просто неземной красоты. Не выхолощенной, а той, что мгновенно цепляет взгляд уникальным сочетанием несовершенных линий.

Вытянутое лицо и высокий лоб гармонировали с тонкостью черт. Прямые кустистые брови, такие же темные, почти черные, как и его волосы, придавали облику некую суровость, а боковые пряди, чуть выбивающиеся из короткой прически и прикрывающие лоб, напротив — живой небрежности.

Мужчина сидел расслабленно и читал книгу, возмутительным образом закинув скрещенные длинные ноги на журнальный столик. И хотя поза его переходила все границы приличий, в ней чувствовалась истинная аристократическая грация, которая контрастировала с отнюдь не тщедушным телосложением.

В растерянности я замерла, не зная как обратиться к прекрасному незнакомцу и спросить у него, где мне найти Дизраэля, но в следующий миг все встало на свои места и одновременно перевернулось с ног на голову.

Мужчина поднял на меня взгляд, и из-под длинных густых ресниц на меня посмотрели те же озера расплавленного золота, что и вчера. Древние, проницательные, видящие любого насквозь.

— Ты задержалась, — заметил никто иной, как демон.

Глава 5

С самого утра я готовилась к тому, что буду иметь дело с чудовищем из легенд, и оказалась совсем не готова встретиться с кем-то настолько похожим на человека. К тому же, столь прекрасного, похожего больше на описание рыцарей и принцев из детских сказок.

Образ жуткого демона, который встретил меня на пороге башни, никак не желал совмещаться с молодым мужчиной, которого я видела сейчас. Расслабленного, несколько меланхоличного, смотревшего на меня с долей ленивого интереса и, кажется, сарказма.

Справившись с шоком и растерянностью, я чуть тряхнула головой, сбрасывая наваждение, и осторожно подошла к Дизраэлю.

— Прошу прощения, пришлось кое-что переделать, — неловко оправдалась я, аккуратно поставив поднос с завтраком на столик.

Хотелось, конечно, сделать ему замечание и попросить убрать со стола ноги, но разве не глупо пытаться учить манерам настоящего демона?

Дизраэль неожиданно сделал это сам, и небрежно кинул себе за спину книгу, которую читал. Та с глухим стуком упала на пол, распластавшись на нем раскрытыми страницами.

Демон с интересом открыл крышку и шумно принюхался.

— Пахнет недурно, — с непонятной мне иронией произнес он, и насмешливо смерил меня взглядом. — А тебе очень даже идет.

Честно говоря, даже стоять мне по-прежнему было тяжело. Я и думать забыла о том, во что сейчас одета. Но все же нашла в себе силы расправить юбку и демонстративно покрутиться из стороны в сторону, позволяя себя рассмотреть.

— Правда? Спасибо, мне тоже кажется, что цвет прекрасно оттеняет глаза, — произнесла я куда более устало, чем хотелось бы.

В моих фантазиях это должно было прозвучать едко и гордо, но на подобное не осталось никаких сил. Больше всего мне хотелось побыстрее уйти и прилечь.

Дизраэль, не обнаружив во мне ни капли негодования и любых других чувств, на которые рассчитывал, сразу поскучнел и, скривившись, только отметил:

— Какая тоска.

— Это всего лишь платье, — я сложила руки на груди и вскинула бровь, давая понять, что раскусила его задумку. — Одежда не сделает меня той, кем я не являюсь. Прости, что разочаровала.

Демон махнул рукой, потеряв к теме всякий интерес, и принялся наливать себе кофе, мгновенно наполнивший бодрящим ароматом тесную гостиную.

— Занудство у тебя в крови, в общем и целом, я не удивлен, — только добавил он, накладывая мясо на хлеб. — Расслабься, Талисса Новертон, твоя серьезность навевает уныние.

В любой другой ситуации я не стала бы терпеть столь откровенное оскорбление семьи и себя лично, но усталость подкрепила мысль, что демон все еще остается единственным существом на земле, которое способно спасти жизнь Эриану.

К тому же, вопреки всему, не было похоже, что Дизраэль испытывает ко мне враждебность. В нем не чувствовалась злоба, скорее действительно смертельная скука, попытка бессмертного существа хоть как-то расшевелить застывший мир вокруг.

— Приятного аппетита, — вымученно пожелала я. — Могу я идти?

— О, нет-нет, ты составишь мне компанию, — порушил все надежды демон. — Последние несколько столетий собеседник довольно редкое явление здесь, пускай даже такой, как ты.

— Может, и не стоит тогда мучить себя обществом недостойного собеседника?

— Я не об этом, — демон полыхнул глазами. — Просто я знаю о тебе гораздо больше, чем ты сама.

Очень хотелось напрямую сказать, что сейчас я не в том состоянии, чтобы вести беседы. Однако создавалось впечатление, что Дизраэль к моим словам прислушается, поэтому я просто заняла кресло напротив него, не дожидаясь приглашения, которое вряд ли последовало бы.

Стоять я уже попросту не могла, и едва не застонала от облегчения, когда вес тела приняла на себя мягкая обивка. Демон проследил за мной взглядом, но никак комментировать и заставлять подняться не стал.

— Здесь действительно больше никого нет? — я решила воспользоваться ситуацией и выяснить хотя бы это.

— Ни одного человека, — растянул губы в пугающей улыбке Дизраэль. — Только ты и я. Страшно?

— Не особенно, — соврала я, поведя плечами. — Просто странно. Такое огромное место, и совсем никто за ним не ухаживает?

— Ну, кроме найма кучи проблематичных людей, существуют другие способы держать все в порядке, — пожал плечами Дизраэль и подцепил вилкой поджаренное яйцо.

Я поймала себя на том, что слишком пристально наблюдаю за тем, как он его с нескрываемым удовольствием поглощает, словно загипнотизированная его вводящей в заблуждение внешностью, и поспешно отвела взгляд.

Ситуация казалась настолько странной и нереальной, что попросту не укладывалась в голове.

— В таком случае, — вдруг задумалась я, — кто готовит обычно?

Воображение живо нарисовало картину, в которой Дизраэль во вчерашнем облике стоит у очага и пытается могучими когтистыми руками аккуратно разбить яйцо на сковороду.

Будто прочитав все это на моем лице, Дизраэль отложил приборы и от души расхохотался, заставив меня вздрогнуть от неожиданности, и вцепиться руками в кресло.

Настроение у этого создания менялось быстрее, чем погода в горах, делая его совершенно непредсказуемым.

— Лично у меня нет потребности в еде, Талисса, хотя есть и чувствовать вкус я могу, — объяснил вспышку веселья демон, когда отсмеялся.

На этот раз мои пальцы невольно сжались на подлокотниках уже от закипающего внутри негодования.

Думаю, демон прекрасно знал, как отражается на состоянии человека чернильная смерть, и все же заставил выполнять бессмысленную работу.

— К чему тогда этот фарс? — тихо, едва сдерживая злость поинтересовалась я.

Дизраэль широко улыбнулся.

— Хотел немного подразнить, — не скрывая того, что забавляется, ответил он. — Новертоны всегда были гордецами, стало интересно, как обстоят дела в нынешнем поколении.

Видимо, я не ошиблась. Он целенаправленно решил таким образом развеять скуку. Впрочем, стоило ли ждать другого отношения от существа вроде него?

— Рада, что повеселила, — поджала губы я. — Может, на этом и закончим? И прошу, верни мое перо и блокнот.

— Оба раза мой ответ — «нет», — насмешливо вскинул брови демон и откинулся на спинку кресла. — Твой дар может сделать испытание нечестным, я запрещаю его использовать. Без удобного инструмента удержаться от соблазна проще, так что можешь считать, что я сделал тебе одолжение.

Челюсти сжались так сильно, что я почувствовала, как на скулах заходили желваки. Чаша терпения переполнилась, и в праведном гневе слова сорвались с губ быстрее, чем я успела осознать, что совершаю ошибку:

— Ты не имеешь права, — прорычала я. — Никто не смеет преграждать путь священному наследию Актора.

Выражение лица демона резко переменилось, оно мгновенно ожесточилось, словно кто-то сорвал с него маску распущенного весельчака. Он медленно встал и, не отпуская мой взгляд, приблизился, заставив инстинктивно вжаться спиной в кресло.

Я почувствовала, как волоски на руках вздыбились.

Внешность и поведение Дизраэля усыпили мою бдительность, я почти забыла, что имею дело вовсе не с человеком. И сейчас он напомнил, кем является, подавляя волю одним своим видом, тем, как медленно и неотвратимо он надвигался.

Демон склонился надо мной и позволил во всех деталях рассмотреть, как аккуратные ухоженные ногти вытягиваются в черные когти. Один из них легко поддел мой подбородок, впившись острием в ямочку под ним, заставляя резко запрокинуть голову.

Сердце заколотилось едва ли не сильнее, чем во время приступа, и я замерла, оцепенев от ужаса. Разум кричал, что Дизраэль не станет меня убивать, но глубинное предчувствие, нечто первобытное, утверждало обратное.

— Кажется, ты не совсем понимаешь, — без тени веселья произнес демон. — Здесь ты будешь следовать моим указаниям, в чем бы они не заключались. Все просто, я выполняю ваши прихоти, вы — делаете то, что требуем я и башня. За желания нужно платить, Талисса, а глупость, которую вы придумали, объяснив ею дар скрипторов, я не чту.

— Извини, — прошептала я, стараясь не дергаться лишний раз, чтобы не нанести себе вред.

Приносить извинения, когда ты уверен в своей правоте, обидно до слез. Но в тот момент мной владел самый древний и подавляющий страх, тело панически ожидало смерти.

Как ни странно, но демон смягчился. Он тут же отпустил меня и произнес:

— Разумеется, убить я тебя не могу, с этим у тебя будет много возможностей справиться и без моей помощи. Однако сделать каждую минуту жизни здесь невыносимой — способен вполне. Поэтому просто делай, как я говорю, и не зли меня. Это ясно?

Сглотнув, я медленно кивнула, с опаской наблюдая за малейшим движением непредсказуемого демона.

— Тогда на сегодня ты свободна, надоело, — бросил он, неопределенно махнув рукой в сторону выхода.

Мне и самой больше всего на свете хотелось поскорее убраться из этой гостиной, поэтому без лишних слов я быстро вскочила и, коротко кивнув в знак прощания, направилась к выходу.

Но не тут-то было. Всего несколько шагов, и ослабленное сначала приступом болезни, а затем и пережитым страхом тело в очередной раз подвело меня. Внезапное головокружение исказило мир перед глазами, сделав его мутным и уплывающим в сторону.

Конечно же, на самом деле мир стоял на месте, а вот я стремительно падала, приготовившись к удару о какую-нибудь из множества вещей, загромождавших комнату.

Подобное часто случалось со мной и, в целом, я была к этому готова. Однако, удар не последовал.

Вместо боли я почувствовала, как меня подхватили сильные руки, удерживая за плечи и не давая упасть. Странное и непривычное чувство такой своеобразной опоры в момент слабости.

Еще мгновение мне понадобилось, чтобы осознать: эта поддержка может исходить только от одного существа.

Дикая в своей неправдоподобности мысль тут же привела меня в чувство.

Взгляд сфокусировался, и я увидела Дизраэля. На его лице застыло такое же недоумение, какое наверняка появилось и на моем. Будто он сам не до конца понимал, зачем вмешался.

А я неожиданно остро почувствовала тепло, исходившее от его рук, силу, с которой они сжимали мои плечи. Словно очнувшись, я резко вернула себе равновесие и поспешно отстранилась.

Дизраэль, кажется, с собственной растерянностью справился намного быстрее, и теперь с интересом наблюдал за мной, чуть склонив голову к плечу.

— Спасибо, я… просто устала, спасибо, — сбивчиво поблагодарила я, и тут же развернулась, чтобы наконец-то покинуть гостиную.

Глава 6

Спускаться вниз было не в пример легче, чем подниматься наверх, но я все равно придерживалась рукой о стену, боясь упасть. Шершавая поверхность стен цепляла ткань перчаток, будто старалась удержать, не дать уйти даже от собственных мыслей.

В своей комнате я с облегчением рухнула на кровать и ослабила тугой ворот платья, чтобы стало легче дышать, а затем, немного придя в себя, бессознательно коснулась своего плеча, которое еще хранило ощущение прикосновения.

Зачем он поймал меня? За все это утро я почти утвердилась в мысли, что оказалась во власти жестокого существа, которое откровенно недолюбливает людей и ни в грош не ставит чаяния, с которыми они приходят в башню.

Демон точно знал, какие последствия имеет чернильная смерть, и очевидно не испытывал никакого сострадания к моей физической слабости и к моральной тем более.

Заставил вырядиться в это дурацкое платье и готовить завтрак, в котором даже не нуждался. Не дал спокойно уйти и не предложил присесть, хотя точно видел, что я едва на ногах стою.

Тогда что это было сейчас?

Устроившись поудобнее, я с облегчением прикрыла глаза и постаралась прокрутить в голове все, о чем мы сегодня говорили.

Может ли быть так, что скверный характер, а менять мнение на этот счет у меня не находилось причин, стал следствием долгого одиночества? Дизраэль ведь сказал, что собеседник — явление для него редкое, и, судя по знакомству с моими предками, он живет так очень давно.

Кто хочешь озвереет, живя долгое время в изоляции. Такую версию я вполне способна понять. Потому как сама, хоть и была с рождения окружена людьми, никогда не чувствовала себя своей до конца, даже в собственной семье.

Все реагируют по-разному, я вот просто замкнулась, когда чуть повзрослела. Но кто знает, как изменили бы меня столетия?

Мою собственную жизнь полностью изменил один роковой год, когда умерла бабушка, а чуть позже семью постиг второй удар — известие о том, что меня поразил родовой недуг.

Одна тоненькая линия на запястье, и уже в восемь лет я, бойкий ребенок с гордо вздернутым носом, узнала, что такое глубокий стыд за горе, которое ты приносишь семье.

Родители старались делать вид, что ничего не изменилось, но я все равно прекрасно видела эти взгляды, те самые, когда человек улыбается, гладит тебя по голове, а в глазах всепоглощающая пустота, смиренная обреченность, которую ты можешь лишь принять как данность.

Все это чувствовала не только я, но и братья. Из-за исключительно детской неспособности понимать некоторые вещи, они винили в чувствах родителей меня, пока не выросли и не научились играть во взрослую игру «Сделаем вид, что все в порядке».

Однажды черную венку на моем запястье заметил один из соседских ребят, с которыми мы делили детские игры.

До сих пор чрезвычайно ярко помню самодовольную веснушчатую физиономию Дэнни, когда тот кривлялся и кричал, что я заразная. Помню, как обнажались крупные и кривые зубы, когда он скалился в ответ на мои попытки подобрать достойный ответ и совладать с детской жестокостью.

Дети быстро забыли, почему именно начали избегать меня, но не перестали этого делать. И даже перчатки, которые я стала с тех пор носить не снимая, ничего не изменили.

Сначала я очень переживала на этот счет, много плакала, жаловалась родителям, делая ситуацию только хуже. Потом смирилась и решила просто стать лучше всех за то время, что мне отпущено.

Я училась как сумасшедшая и к шестнадцати годам не только наверстала многое из того, что мне не успела передать бабушка, но и разбиралась в вопросах семейного дела лучше, чем браться вместе взятые.

Правда, завоевать любовь окружающих мне тем самым не удалось. Напротив, чем больше я погружалась в учебу и посильную работу, тем меньше общалась с людьми, и тем значительней становилась пропасть между мной и ними.

Втайне я надеялась, что однажды перестану быть невидимкой, делом покажу, как сильно стараюсь, и проигнорировать это будет невозможно.

Когда стало известно, что и Эриана постигла чернильная смерть, я не сомневалась ни секунды, потому как знала: никто, кроме меня ему не поможет. И к тому же, слишком сильно дорожила племянником, чтобы остаться в стороне.

Перевернувшись на бок, я тяжело вздохнула, выскальзывания из одних воспоминаний, но только затем, чтобы погрузиться в другие. Племянник значил для меня так много, потому что его судьба до боли напоминала мою собственную.

В нем тоже совсем недавно открылся дар скриптора, правда, мальчик не слишком хотел связывать с ним свою судьбу, и все же, я взялась учить его тому, чему смогла научиться сама.

И как бабушка покинула меня, не успев почти ничего передать, так и мне предстояло в скором времени уйти, оставив Эриана с тем, чему его позволило научить время. Как и с черными венами, один на один с болезнью, истачивающей не только тело, но и душу.

Наверное, я чувствовала перед ним ответственность и как учитель, и как тетка, и как просто взрослый человек. Но если быть совсем честной, в племяннике я нашла свой смысл, способ оставить что-то после себя.

Проводила с ним, быть может, слишком много времени, потому как знала, что своих детей у меня никогда не будет, и дарила такую любовь и заботу, какую умела. Отчасти эгоистичную, но все же искреннюю.

Взгляд рассеянно скользнул вдоль пустой серой стены, местами выщербленной и покрытой пятнами от сырости, и внезапно остановился на малоприметном камне в кладке, он отличался от других. Поверхность выглядела так, будто ее часто касались.

Медленно поднявшись, я подошла к нему, убедилась в отсутствии известкового раствора в стыках, и попробовала сдвинуть.

Сразу стало очевидно, что камень не закреплен, он на удивление легко поддался и полностью вышел из кладки, открывая небольшую нишу.

В ней я обнаружила несколько старых, пожелтевших от времени листков, их неуклонно уничтожали влага и время, но записи на одном все еще поддавались прочтению.

Бумага едва не крошилась в пальцах, требуя от меня предельной осторожности. Строчки выглядели странно, будто писавший сильно торопился или вовсе был не в себе, местами корявые буквы то прыгали, то наезжали друг на друга.

Чувствуя, как сильно от волнения забилось сердце, я поднесла текст поближе к глазам и вчиталась:

«Это место сводит с ума, здесь ничему нельзя верить. Сначала все казалось таким спокойным, но я чувствую, как каждый день, нет, каждую минуту эти стены высасывают из меня разум.

Я думал, что иду за спасением умирающей жены, пришел сюда ради нее. Я был готов на все, лишь бы она жила, но теперь знаю, что в башню можно прийти только за одним — за своей смертью.

Демон лжет. Он всегда, постоянно, все время лжет. Делает вид, что помогает, но на самом деле просто наблюдает, как мы ломаемся, натравливает друг на друга. Проклятье. Я вижу это в его глазах, вижу, как он наслаждается.

Вчера я узнал, прочитал в одной из книг в его библиотеке, где наводил порядок, что существует особый цветок. Отвар из его стеблей исцеляет любую болезнь. Любую. Если сердце не перестало биться, он поможет. Animus Vita, так написано в книге. И он есть в оранжерее на крыше этой треклятой башни, на полях была пометка.

Демон знает об этом. Разумеется, он знает. И скрыл от меня, скрыл от всех, кто приходит, чтобы спасти любимых. Ему не нужно, чтобы мы справились. Он не хочет помогать людям, наоборот лишь глумится над нами и ведет прямиком в лапы смерти.

Если кто-то прочтет это однажды, то знай — демон тебя обманывает. Не верь ему. Не верь башне. Не проходи испытания, их цель привести тебя к гибели.

Беги.

Больше не получается думать ясно, руки дрожат. Кажется, за дверью кто-то ходит. Мне нужно идти.

Не верь никому».

Листок выпал из ослабевших пальцев, когда я закончила читать. В висках оглушающе пульсировала кровь, а в груди разрасталось онемение, от которого становилось труднее дышать.

Однако прежде, чем я успела решить, как относиться к написанному, случилось то, чего я никак не могла ожидать.

Резко погас солнечный свет, погрузив все в непроглядную тьму.

Глава 7

Признаюсь, когда вокруг вдруг стало темно, я закричала от неожиданности. Мне понадобилась не одна минута, чтобы перестать метаться в панике по комнате и успокоить надрывно бьющееся сердце.

Отсчитав несколько вдохов, я немного успокоилась, и на неверных ногах подошла к окну. Оттуда на меня немигающим глазом смотрела полная луна, точно такая же, как и вчера.

Такого просто не могло быть, ведь с момента пробуждения прошло от силы пять часов, к тому же, день и ночь не меняются подобным образом. Значило все это только одно, в этом месте время и пространство не работают так, как должны.

От этого осознания стало еще более жутко. Написанное на страницах дневника неизвестного обрело новый смысл. И если верить найденным записям, то я нахожусь в ужасной опасности.

Когда глаза немного привыкли к темноте, я подняла с пола листок, поднесла его к окну, и снова пробежалась взглядом по неровным строчкам.

Все это выглядело подозрительно, как ни посмотри. Если так задуматься, почему я не заметила тайник еще утром?

Он ведь буквально бросается в глаза. Но что, если где-то наверху действительно есть растение, способное спасти жизнь не только Эриану, но и мне самой?

Когда неправильное солнце в одну секунду сменяется такой же неправильной луной за окном, а вещи двигаются сами по себе, в написанное очень даже верится. Я снова перечитала строчку:

«Проклятье. Я вижу это в его глазах, вижу, как он наслаждается».

Похоже на Дизраэля, глупо этого не признавать. Он ведь откровенно расстроился, когда понял, что я не собираюсь развлекать его задетой гордостью. И не важно, продиктовано поведение этого существа одиночеством или просто природой характера, как говорят легенды.

Сомнения терзали меня, раздирая душу на части. С одной стороны, написанное говорило о том, что человек явно не в себе, он сам признается в состоянии своего рассудка. С другой, если он не выдумал этот Animus Vita, я смогу получить то, о чем не смела даже мечтать.

Шанс на жизнь. Нормальную, долгую жизнь, не приносящую страданий ни мне, ни близким. Жизнь, в которой не нужно испытывать стыд за свой недуг, в которой можно строить планы и хотеть настоящего счастья.

Есть только один способ это проверить.

Сжав в пальцах хрупкий пергамент, я положила его на подоконник и, решительно расправив плечи, направилась к двери.

Пришлось спуститься на двадцать первый этаж, пробираясь по темной лестнице на ощупь, ведь окна имелись только на площадках между пролетами. Там, на кухне, я тоже почти по памяти нашла примеченные еще при дневном свете свечи.

Несколько штук я сунула в удобный карман — неожиданно раскрывшийся плюс одежды, предназначенной для прислуги, а одну погрузила в соль, которую насыпала в глубокую чашку, и зажгла фитиль с помощью огнива.

Вокруг меня распространился теплый, подрагивающий и, вместе с тем, успокаивающий свет. Куда более знакомый и безопасный, чем свет ненастоящей луны за окном.

В попытке сберечь силы, я останавливалась каждые три пролета, давая отдохнуть ногам и восстановиться дыханию, поэтому подъем получился долгим.

Я не знала, сколько этажей в этом проклятом месте, но догадывалась, что очень много. Достичь вершины, выбившись из сил слишком рано, могло оказаться для меня, ослабленной болезнью, невозможным.

Досчитав до пятьдесят второго этажа, я еще больше замедлила шаг, стараясь ступать бесшумно, и даже замерла у прохода, прислушиваясь к звукам за дверью. За ней царила полная тишина.

Мне вдруг подумалось, что если демон не нуждается в еде, то и спать ему вряд ли нужно. Да и какое спать, когда утро наступило всего несколько часов назад?

Оставалось только надеяться, что он занят своими делами. Хотя бы читает ту саму книгу, от которой я его отвлекла, когда принесла завтрак.

Отбросив ненужные мысли, я осторожно продолжила путь.

Кажется, он длился целую вечность. На восемьдесят седьмом этаже я сбилась со счета, а еще через десять подумала: не может ли быть так, что башня попросту бесконечна и никакой крыши с оранжереей у нее нет? И все же упорно продолжила подниматься наверх.

Не зря. После очередного пролета лестница резко удлинилась, а в конце нее показался деревянный люк. Мне понадобилось время, чтобы разобраться, как он открывается, и взобраться по приставной лесенке наверх, но оно определенно того стоило.

Оранжерея поразила меня с первого взгляда, вернее, даже не она, а огромный стеклянный купол вместо крыши, из-за границ которого на меня смотрело невозможно звездное небо.

Чернильную бесконечность рассеивало неисчислимое количество огней, они складывались в мерцающие нити, окруженные будто бы цветным дымом, и от этого зрелища перехватывало дыхание. Даже несмотря на то, что оно представляло собой очередную иллюзию башни, потому как из окна небо выглядело иначе, затянутое густыми облаками.

Воздух в оранжерее отличался, он был очень влажным и густым, здесь пахло землей и цветами. Вдоль стен тянулись ряды клумб, уходящих далеко в полумрак, а центральная часть походила на лабиринт из дорожек между бесчисленными растениями.

Сначала я испугалась, что в таком изобилии не смогу найти то, что мне нужно, ведь даже не представляла, как может выглядеть этот цветок, но все-таки решила попытаться, раз уж пришла. И когда я приблизилась к раскидистому растению в глиняной кадке, сразу приметила небольшую табличку, на которой чья-то рука вывела чудное название — Ficus.

Я никогда не слышала о таком, хотя одно время увлекалась ботаникой, но не придала этому особенного значения, ведь по определению не могла знать всего.

Спустя долгие минуты или часы блужданий, когда вести счет времени стало уже невозможно, я наконец-то нашла его.

Совершенно неприметный, как и многие самые важные вещи. Animus Vita представлял собой низенькое растение с ветвистым стеблем и множеством круглых листочков, который венчал зонтик белого соцветия.

Замерев в нерешительности, я только сейчас поняла, что не знаю как поступить. Ради этого цветка я рискнула разозлить демона, проделала невероятно тяжелый для себя путь, и вот он — передо мной, а внутри нет ни радости, ни понимания, что делать.

Дизраэль ведь не говорил, что решив пройти испытания, я не смогу уйти в любой момент, верно? И в бабушкиной сказке о таких условиях тоже не говорилось. Тогда… что меня останавливает?

Дыхание перехватило от мысли, что я смотрю в буквальном смысле на надежду. Слезы подступили к глазам, когда воображение нарисовало будущее, какое никогда в нем не рождалось.

Никаких приступов и ожидания, когда болезнь сломит меня настолько, что я не смогу встать с постели. Никаких перчаток, превратившихся во вторую кожу. Счастливые лица родителей, которые не вынуждены больше смотреть как увядает их ребенок. Может, даже моя собственная любовь, мои дети, которых я никогда не позволяла себе представлять?

Смахнув рукавом скатившуся по щеке слезу, я судорожно вдохнула.

Разве может все быть так просто?

«Демон знает об этом. Разумеется, он знает. И скрыл от меня, скрыл от всех, кто приходит, чтобы спасти любимых. Ему не нужно, чтобы мы справились» — встала перед глазами кривая строчка.

В груди стало тесно, я будто бы даже услышала смех поганца Дэнни и заливистые крики: «Заразная! Заразная Лисска! Не подходи! Бегите, она чумная!»

И дрожащие руки сами потянулись к Animus Vita, к вере, что еще можно обрести то, на что я не имела права надеяться.

Глава 8

Пальцы почти коснулись стебля, но сжались в кулак, схватив лишь воздух рядом с ним. Я закрыла глаза, сделала глубокий вдох, и протянутая рука обессиленной плетью рухнула, оставшись безвольно висеть вдоль туловища.

Даже если найденные записи правдивы, нельзя слепо верить им, купившись на обещания получить самое желанное. Потому что если они ложные, я потеряю единственный верный шанс спасти хотя бы племянника.

Я подняла взгляд к куполу, за которым простиралось бесконечное звездное небо. Множество ярких огней жались друг другу, притягиваясь великими силами вселенной, они напоминали горящую пыльную ленту, протянутую через весь небосвод.

Интересно, после смерти я смогу стать одной из них? Хотя бы пылью, что окружает эти яркие огни.

За спиной послышались громкие хлопки. Ладони мгновенно вспотели, а сердце гулко ухнуло вниз.

Вздрогнув всем телом, я резко обернулась, одновременно чувствуя, как все внутри сжимается от страха.

За моей спиной стоял Дизраэль, он нарочито медленно и звучно хлопал в ладоши.

— Браво, — уголки его губ поднялись вверх, и они становились тем чернее, чем шире растягивалась улыбка, обнажившая заострившиеся зубы. — Поздравляю.

— С чем? — прошептала я, едва живая от ужаса.

— С прохождением первого испытания, — вкрадчиво ответил демон, и в несколько гибких, плавных шагов приблизился ко мне. — Что тебя остановило?

То, что от полного провала меня отделило всего мгновение, всего одна единственная мысль, оглушило меня еще больше.

— Я… просто я подумала, что если ошибусь, могу потерять то, что на самом деле возможно, — произнесли дрожащие губы. — Неужели все так просто?

Демон тихо рассмеялся. Низко, гортанно, и в этом смехе мне почудилась глубина, сравнимая с пропастью, что разделяла меня с бессмертным существом.

— А просто ли? Разве для тебя оказалось легко отказаться от самого желанного? Или ты не хочешь жить, Талисса Новертон? Впрочем, цветок — это просто растение, наделенное человеческими заблуждениями.

Опустошение. То, что я почувствовала, лучше всего описывало одно единственное слово — опустошение.

— Выходит, — бесцветно заговорила я, глядя сквозь насмехающегося Дизраэля, — те записи не были настоящими.

Я констатировала факт, а не задавала вопрос, но демон неожиданно ответил:

— Почему же? Ты получила именно эту комнату только потому, что в ней жил он. Смешной был человек, слабый, я сразу понял, что он никогда не справится с этим местом. И книга, которую он нашел, тоже была настоящей. В местах, где растет этот цветок, люди действительно верят, что он исцеляет все болезни.

— Но это не так, верно? — все-таки решилась спросить я.

Дизраэль задержал на мне долгий взгляд, а затем, усмехнувшись своим мыслям, вдруг склонился и сорвал один цветок. Медленно, глядя глаза в глаза, он поднес Animus Vita к моим волосам и аккуратно погрузил в волосы, так неуместно украсив растрепанную прическу.

Замерев, я почувствовала, как от этого мимолетного жеста сердце в груди забилось быстрее.

— Верно. Некоторые люди выздоравливали, выпив отвар из этих стеблей, но лишь потому, что их тело само справлялось с хворью. Вам так легко поверить в то, во что очень хочется верить, Талисса. Например, что демоны всегда лгут.

— А это не так?

— Я слишком долго живу, чтобы врать.

Стало нестерпимо смешно и горько. Спазм сдавил горло, заставляя сглотнуть в попытке прогнать комок, мешающий вдохнуть.

Было бы так замечательно, если бы демон, исполняющий желания в башне, представлял собой олицетворение злобы и коварства, если бы можно было просто сварить цветок и вылечиться от чего угодно. Но по всему выходило, что Дизраэль в своей едкости прав.

До какого ужаса довел себя человек, спрятавший хронику своего безумия в стене полупустой комнатушки? Во что он заставил себя поверить, лишь бы не признавать, что простых путей попросту не бывает?

Как и говорила бабушка, с некоторыми вещами каждый из нас должен суметь смириться. Просто принять естественный ход вещей, даже если он кажется несправедливым. И еще я вдруг вспомнила другие ее слова, которые подсказывали, как узнать, что представляет из себя человек.

Может, и с демоном этот способ сработает?

— Дизраэль? — нарушила я молчание, в котором каждый из нас задумался о своем.

— Да?

— Все приходят сюда, чтобы исполнить желание. Но ты сам о чем мечтаешь больше всего?

Демон вскинул брови и иронично сверкнул золотом чуть прищурившихся глаз.

— В определенный момент желания становятся все проще и проще с каждым годом. У меня осталось только одно — убраться из этого места. Даже убивать больше никого не хочется.

Признание оказалось настолько неожиданным, что я почувствовала, как вытягивается мое лицо, а брови изумленно ползут наверх.

— Тогда почему ты не уйдешь?! — воскликнула я.

— А ты почему не вылечишься от чернильной смерти? — усмехнулся Дизраэль. — Наши ответы совпадут, Талисса. Но тебе не стоит об этом задумываться. Лучше постарайся пройти все испытания и выжить. Тогда сможешь спасти своего племянника.

Слова демона как будто должны были прозвучать ободряюще, но вместо этого заставили что-то глубоко внутри болезненно сжаться.

Мне всегда с невероятным трудом давалась честность с самой собой.

По правде сказать, больше всего на свете я желала жить. Долго. Счастливо. Продолжить дело отца, увидеть мир и когда-нибудь создать собственную семью. И невозможность этого будущего резала сердце наживую, вскрывая потаенный голос, который я запрятала внутри себя. Тот самый, что кричал: «Я не хочу умирать».

А цветок в моих волосах оказался просто цветком. Ничем не закрепленный, он слегка покачивался при малейшем движении, такой же зыбкий, как иллюзия, которую олицетворял для меня Animus Vita.

— Легко говорить тому, у кого впереди, судя по всему, целая вечность, — блекло произнесла я, не успев подумать, стоит ли.

Но Дизраэль не разозлился и даже не стал насмехаться. Вместо этого он вдруг поднял взгляд наверх и произнес:

— Чем страдать по несбыточному и думать о том, что чье-то положение лучше твоего, лучше посмотри на небо, Талисса. Вы так цепляетесь за свою короткую жизнь, что даже не видите ее толком.

Наверное, я могла бы оспорить его слова, может, испытать раздражение из-за такого перевода темы. Однако в тот момент нечто глубинное внутри меня услышало Дизраэля и согласилось с ним.

Я подняла взгляд к небу, позволив заворожить себя его неземным сиянием.

Мы долго стояли там друг напротив друга. Молча, демон и человек, каждый со своими страстями и обреченностью. Он смотрел на звездное небо с легкой улыбкой, но в золотых глазах читались бесконечная усталость и тоска, а я не улыбалась, но смотрела так, будто за границей стеклянной клетки сияет сама жизнь.