Read the book: «Дочь Императора»

Пролог

Поцелуй был таким, будто он очень долго сдерживался. Вероятно, так и было.

Отступив на шаг, она прильнула спиной к закрытой двери. Где-то за стенами комнаты ещё не спала резиденция: караул сменялся, слуги изредка проходили в коридорах, а из открытого окна доносились далёкие голоса со стороны лазарета.

Здесь было тихо. Свет догорающих свечей дрожал в высоком зеркале напротив двери.

Она слышала его дыхание и своё, слишком частое.

От него едва заметно пахло табаком и деревом.

Он осторожно развязал пояс её халата и снял его с плеч. Его пальцы коснулись шнуровки корсета и остановились.

— Мы можем остановиться, — сказал он.

Она почти рассмеялась.

«Сейчас. После всего, что уже произошло».

— Можем, — прошептала она.

Не верилось, что он действительно убрал руку.

— Я не просила тебя останавливаться.

— Ты сказала, что можем.

— Можем — не значит должны.

На этот раз она сама притянула его к себе, и поцелуй оказался жадным, почти злым. Не раз она представляла себе этот момент раньше. Но в её воображении он никогда не пытался остановиться именно тогда, когда остановиться уже было невозможно.

«Нет, так нельзя».

Нужно было помнить, кто он и что связывает его с её семьёй. Но об этом стоило подумать куда раньше, чем сейчас, когда всё уже происходило.

Пальцы неуверенно расстегнули верхнюю пуговицу его рубашки. Затем вторую.

Он перехватил её руку.

— Ты уверена?

Возникло острое желание сказать что-нибудь насмешливое или колкое. Возможно, так снова получилось бы спрятаться за словами. Именно так они и провели последние несколько недель, делая вид, что способны держать друг друга на расстоянии.

Но вместо этого она прошептала:

— Нет.

Он нахмурился, словно не сразу понял, что именно она имеет в виду.

Высвободив руку, она добавила:

— Я никогда этого не делала. Откуда мне знать, уверена я или нет?

Она сама сделала оставшийся шаг.

— Но я хочу остаться.

Его губы коснулись её виска, щеки, снова нашли её губы. Она запустила пальцы в его длинные волосы и сжала пряди на затылке.

Он тихо выдохнул.

Она снова взялась за его рубашку. Третья пуговица поддалась не сразу, четвёртая — легче. На этот раз он не стал ей мешать, даже не попытавшись помочь. Просто наблюдал, и от этого она вдруг сбилась, хотя ещё минуту назад была уверена, что знает, что делает.

— Не смотри на меня так, — произнесла она.

— Как? — почти с издёвкой спросил он.

— Ты прекрасно знаешь, как.

Уголок его рта дрогнул.

— Тогда зачем мне останавливаться?

Она не нашлась с ответом и вместо этого потянула рубашку в стороны. Ладони легли на его грудь.

До этого она касалась его десятки раз. Хватала за руку, поправляла мундир. Однако прежде ей не приходило в голову следить за тем, как меняется его дыхание от её прикосновений.

Он медленно выдохнул. И она замерла, отчётливо осознав, что именно она заставила его так отреагировать.

Ладони скользнули выше, по плечам.

Теперь он уже не улыбался. Его руки потянулись к её корсету.

— Теперь моя очередь, — прошептал он.

— Не помню, чтобы мы устанавливали очереди.

— С тобой вообще трудно что-то установить, — признался он.

Он посмотрел на неё, и она сама повернулась к нему спиной. Он развязал шнуровку и осторожно потянул за её концы. Корсет понемногу ослабевал.

Несколько секунд ничего не происходило.

— Ты собираешься заставить меня пожалеть об этом? — спросила она.

— Я пытаюсь не сделать того, о чём ты могла бы пожалеть.

Его дыхание у её плеча. Эти руки — ещё недавно поправлявшие ей плащ, перелистывавшие страницы книг в библиотеке. Такие привычные и почти незаметные. Сейчас они осторожно касались ленты её корсета, словно он боялся причинить ей вред больше, чем боялся самого этого шага.

Он окончательно ослабил шнуровку, затем расстегнул переднюю застёжку. Корсет соскользнул на пол. Она закрыла глаза.

Расстояния между ними не осталось совсем.

Она поцеловала его первой, и с этого мгновения думать стало ещё труднее.

За дверью слышались редкие шаги, напоминающие о том, что внешний мир ещё существует где-то здесь, рядом. Мысли об этом перемешивались с теми, что твердили вернуться в свои покои, прежде чем её отсутствие заметят. Они захлёстывали её, но тут же растворялись каждый раз, когда она слышала стук его сердца.

В какой-то момент она тихо засмеялась.

Он отстранился.

— Что?

— Ничего.

— Тогда почему ты смеёшься?

Она покачала головой.

— Если бы мне год назад сказали, что однажды я окажусь здесь с тобой…

— Ты бы не поверила?

— Я бы приказала арестовать того, кто это сказал.

— Всего лишь?

— Возможно, сначала залепила бы пощёчину.

Он снова жадно её поцеловал.

Горьковато-сладкий вкус его губ кружил голову. Ей хотелось забыть о времени, о правилах, о том, что за закрытой дверью остался весь остальной мир. Здесь, в полумраке комнаты, всё казалось слишком далёким.

Она сама подалась к нему навстречу и только тогда поняла, насколько сильно ждала этого.

Глава 1. Княжна

— Больно? — спросила Анна.

Светловолосый солдат посмотрел на неё снизу вверх и поморщился.

— Нет, Ваше Высочество.

Она затянула бинт немного сильнее и почувствовала, как он дёрнул рукой.

— А теперь?

— Тоже нет, — ответил солдат.

Анна подняла на него глаза и прищурилась.

Солдат был совсем молодым. Наверное, ненамного старше неё. Белёсые волосы слиплись на лбу, на щеке остался след от подушки. Он лежал в лазарете четвёртый день и всё это время уверял её, что у него абсолютно ничего не болит. Если верить ему, лежал он здесь вообще по какому-то недоразумению.

— Вы ужасно врёте, — заметила она, улыбнувшись.

— Не могу же я сказать великой княжне, что она делает мне больно.

— Можете, — возразила Анна. — Иначе я никогда не научусь.

Он задумался.

— Тогда больно.

— Вот видите.

Складки вокруг его глаз стали глубже, и он не без усилий изобразил самый кошмарный приступ боли:

— Очень.

Разобрать, действительно ли ему настолько больно или она как последняя неумеха не справилась даже с простой повязкой, было трудно.

— Настолько? — переспросила Анна.

С соседней койки послышался смех.

— Не слушайте его, Ваше Высочество. Он со вчерашнего дня всем рассказывает, что помирает.

Солдат приподнялся на подушке:

— Я не говорил, что помираю. Я сказал, что рука отвалится.

А рука вообще могла отвалиться?

— Уверяю вас, ваша рука останется на месте, — сказала Анна. — Доктор обещал.

Она закрепила повязку и отошла на шаг, разглядывая результат.

Получилось немного криво, но Анна без долгих раздумий поправила край бинта — теперь было куда лучше.

Первые две недели в лазарете ей казалось, что она никогда не привыкнет к запаху лекарств и крови. Иногда Анна меняла платье, потому что была уверена: от неё всё ещё пахнет лазаретом. Потом перестала.

С ранами было иначе. Сначала Анна уговаривала себя, что всё это похоже на театр. В Андреевском старый режиссёр императорского театра минут десять бранил актёра за то, что тот неправильно умирает. Актёр падал, вскакивал, снова падал, пока Анна не выдержала абсурдности происходящего и не рассмеялась так громко, что мать велела ей выйти. Здесь никто не вскакивал.

А вот к стонам по ночам привыкнуть так и не получилось.

Лазарет устроили в одном из корпусов летней резиденции ещё в начале войны. Потом мест перестало хватать, и в парке появились дополнительные постройки. Раньше из окон верхнего этажа был виден почти весь парк. Теперь между липами белели длинные крыши бараков, а по дорожкам с утра до вечера шныряли санитары, врачи и сёстры.

Этим летом Императрица решила, что старшая дочь достаточно взрослая, чтобы участвовать в этой работе. Война шла уже третий год, и конца ей пока не было видно, а, по убеждению матери, приятная внешность старшей дочери Императора могла хотя бы немного скрасить суровые будни раненых офицеров.

Анна не спорила. Особенно когда от неё требовалось быть приветливой и хорошо выглядеть. И то и другое давалось ей без особого труда.

Если мужчины их семьи воевали, заседали в штабах и принимали решения, то женщинам оставалось делать то немногое, что было в их силах. Перевязывать раненых, читать им письма, писать ответы под диктовку, раздавать табак, а иногда просто находиться рядом.

Последнее было сложнее всего. Особенно когда человек уже понимал, что домой не вернётся, а Анна ещё не знала, что ему говорить.

— Ваше Высочество.

Она обернулась.

У входа стояла Наталья с выражением лица, которое всякий раз означало одно и то же: «Я же говорила». Произнести это вслух она, разумеется, не могла, но по её лицу было видно, чего ей это стоило.

— Который час? — спросила Анна.

— Тот самый, о котором я напоминала вам полчаса назад, — ответила Наталья.

Анна глянула на часы и сняла передник.

— Её Величество сердится?

— Пока нет.

— Значит, у нас есть время, — заключила Анна.

— Поэтому я пришла за вами сейчас, и, если мы поторопимся...

Анна жестом попросила её подождать за дверью.

Она ещё раз прошла вдоль коек. Слева лежали поручик Белов, штабс-капитан Розанов и корнет Оболенский.

Корнета Оболенского звали Евлампием. Анна знала это уже четвёртый день и всё ещё считала, что родители могли поступить с ним добрее.

У окна спал капитан Вяземский, поэтому его она тревожить не стала. Остальным пожелала спокойного вечера и наконец покинула лазарет.

Снаружи стояла откровенная жара. Солнце ещё было высоко, хотя день давно перевалил за середину. От лазарета к главному дворцу шла широкая дорожка, по обе стороны которой росли липы.

Навстречу им прошли два офицера. Оба остановились и поклонились.

Анна ответила привычным кивком.

«Правда — Евлампий? Хуже был бы только Порфирий».

Наталья наклонилась ближе:

— Тот, что справа, был красивый.

Анна на всякий случай оглянулась. Офицеры уже успели отойти достаточно далеко, чтобы разглядеть можно было разве что два мундира.

— Я не заметила.

— Конечно, — отозвалась Наталья.

— Правда не заметила.

— Вы никогда ничего не замечаете, когда выходите из лазарета.

Анна посмотрела на неё в упор.

— А должна?

— Вам уже не шестнадцать, — напомнила Наталья.

— Наташа.

— Я молчу.

Она действительно молчала почти целую минуту, что для Натальи можно было считать приличным достижением.

— Но красивый, — добавила она.

Анна рассмеялась.

Война изменила жизнь двора сильнее, чем хотелось замечать. Больших балов почти не устраивали. Приёмы стали редкими и скучными, многие мужчины были на фронте, а разговоры за столом всё чаще заканчивались военными сводками. Даже платья мать теперь советовала выбирать скромнее.

Анна посмотрела на своё бледно-лиловое платье. Одно из двух, что она привезла сюда.

Следующее приличное платье светило только к именинам.

Иногда ей хотелось, чтобы война наконец закончилась хотя бы поэтому.

Из всех возможных причин эта была, пожалуй, самой стыдной.

Вслух, естественно, Анна её никогда не называла.

***

К ужину Анна успела переодеться в то самое сменное платье — с более нарядными манжетами и воротником из гипюра. Его нельзя было назвать последним писком моды, но оно было куда приличнее того, что она носила днём.

Татьяна Андреевна уже сидела за столом, когда дочь вошла в малую столовую.

Анна поцеловала мать в щёку и заняла своё место напротив.

— Ты опять была в лазарете дольше положенного? — спросила Императрица.

Анна посмотрела на Наталью.

Та абсолютно невинно опустила глаза.

— Немного, — призналась Анна.

— Анна.

— Полчаса.

— Почти час, — уточнила Наталья.

Анна метнула на фрейлину острый взгляд, означавший: «предательница».

— Я просила тебя заканчивать вовремя, — сказала мать.

— Я перевязывала руку.

— В лазарете есть кому перевязывать руки и без великой княжны, — заметила Императрица.

— Тогда зачем я туда хожу?

Татьяна Андреевна посмотрела на неё в упор, и Анна сразу осознала, что сказала не то.

— Я не это имела в виду, — поспешила пояснить она.

Татьяна Андреевна развернула салфетку и положила её на колени.

— Надеюсь.

Анна успела отвыкнуть от этих взглядов за те несколько недель, что провела в Весеннем без матери.

— Я исправлюсь.

— Хорошо бы. Особенно завтра, — ответила мать.

— А что будет завтра?

— Граф и графиня Воронцовы приезжают после завтрака.

Анна едва не застонала.

Воронцовы приезжали всегда вдвоём и почти всегда с каким-нибудь новым увлечением графа. Однажды этим увлечением оказались выхухоли.

Зачем графу понадобились именно они, Анна не знала, но он добрых четверть часа объяснял ей, чем одна отличается от другой.

Анне тогда было двенадцать, и различий она не нашла.

Графиня в тот же приезд трепала её за щёки и называла «милым дитя» с таким восторгом, словно Анна была первым ребёнком, которого ей позволили рассмотреть вблизи.

Собственных детей у Воронцовых не было, и обращаться с чужими они, кажется, так и не научились.

Становилось понятно, почему Императрица приехала именно вчера.

— Надолго? — спросила Анна.

— Они — до послезавтра. Я останусь ещё на несколько дней.

— А потом снова в Андреевский?

— Разумеется, — ответила мать.

Анна машинально провела пальцем по краю салфетки.

Жаль. С матерью здесь было сложнее, зато стоило Императрице появиться в лазарете, как всё почему-то начинало двигаться быстрее.

Врачи внимательнее слушали, служащие быстрее находили нужное, а её собственные просьбы переставали воспринимать как обычные девичьи прихоти.

Это немного раздражало.

И немного нравилось.

— Вы могли бы остаться до конца месяца, — предложила Анна.

Лакей налил матери вина, и она сделала небольшой глоток.

— Могла бы, — согласилась мать. — Если ты объяснишь Александре, почему ей снова придётся завтракать без меня.

— Аликс всё ещё сердится?

— Теперь уже нет. Но вчера сообщила, что я люблю раненых офицеров больше собственных детей.

— На неё похоже, — заметила Анна.

— А Иван решил, что раз отца и братьев нет во дворце, то он теперь старший мужчина в семье.

— О нет.

— Именно, — подтвердила Императрица.

Александра ещё весной требовала взять её в Весенний и была совершенно уверена, что девяти лет вполне достаточно для работы в лазарете.

Ивану было тринадцать, и примерно то же самое он думал о возрасте, необходимом для управления императорской семьёй.

Матушке, судя по всему, скучать в Андреевском тоже не приходилось.

В любом случае совсем одной её здесь никто не оставлял. Вокруг было столько фрейлин, что иногда ей казалось: мать могла спокойно уехать ещё на месяц, а количество замечаний в её жизни нисколько бы не уменьшилось.

На столе появился ужин. В резиденции даже кухня подчинялась военному времени: подавали меньше блюд, чем прежде, и Императрица однажды заметила, что было бы неприлично устраивать императорской семье пиры, пока половина страны училась обходиться без привычных вещей.

Анна тогда согласилась.

Правда, отсутствие любимых пирожных всё равно считала совершенно излишней жертвой.

— Помогать раненым похвально, — продолжила Императрица. — Но это не освобождает тебя от остальных обязанностей.

— Я знаю.

— Завтра ты должна присутствовать при встрече Воронцовых. И постарайся не смотреть на часы каждые пять минут.

Просьба была не совсем беспочвенной. В прошлый приезд Воронцовых Анна дождалась первого удобного случая, ускользнула из гостиной и была обнаружена только к обеду.

— Разве я так делаю, матушка?

Мать посмотрела на неё поверх бокала.

Анна улыбнулась.

— Постараюсь.

По большому счёту ничего против Воронцовых Анна не имела.

Княгиня Воронцова неизменно говорила, как сильно Анна выросла с их последней встречи, даже если встречались они месяц назад. Князь обычно спрашивал об учёбе.

Но на этом темы для разговора исчерпывались.

Ничего ужасного. Просто два дня предстояло много сидеть, много улыбаться и время от времени подтверждать, что да, она действительно выросла.

В лазарете было интереснее.

Впрочем, подобные вещи Анна всегда считала частью своей жизни. Мать принимала людей, которых видеть не хотела, отец часами сидел на совещаниях, а братья теперь и вовсе были в ставке.

На этом фоне пережить Воронцовых казалось вполне посильной задачей.

Когда-нибудь и от неё будут ждать чего-нибудь посерьёзнее улыбок за чаем.

С детства она знала, что однажды выйдет замуж и уедет из Андреевского дворца. Возможно, даже из страны, если этого потребуют интересы семьи.

К этому Анна тоже относилась спокойно.

Муж наверняка окажется человеком приличным. Матушка проследит. Отец тем более.

Главное, чтобы не старый.

Пока всё это казалось достаточно далёким.

***

Рукава были почти прозрачными. Тонкое кружево собиралось у запястий, по лифу шёл мелкий жемчуг, а юбка ниспадала совершенно ровными складками до самого пола. На фотографии всё это выглядело так легко, словно платье ничего не весило.

Анна задержалась на странице. Потом перевернула её, посмотрела на следующее платье и вернулась обратно.

Она сидела перед зеркалом в одной сорочке, пока Наталья расчёсывала ей волосы.

Окно оставили открытым. Из ночного сада тянуло прохладой, а где-то далеко играл патефон. Музыка доносилась еле слышно и время от времени совсем пропадала.

— Вот это красиво, — заметила Анна.

Она повернула журнал к Наталье.

— Платье?

— Разумеется.

— Я думала, мужчина, — призналась Наталья.

Анна снова посмотрела на фотографию и на этот раз рассмотрела что-то, кроме наряда.

Рядом с женщиной в кружевном платье действительно стоял мужчина.

— Его я даже не заметила.

— Это начинает меня беспокоить.

Наталья провела гребнем по её волосам.

Анна снова посмотрела на платье. Теперь первым почему-то замечался мужчина. На нём был бархатный берет с таким длинным пером, что Анна несколько секунд рассматривала уже только его.

«Нелепый берет».

Она перевела взгляд обратно на платье.

— Как думаешь, когда всё закончится?

— Война? — удивлённо спросила Наталья.

— Нет, причёсывание.

— Если будете вертеться, Ваше Высочество, то — никогда.

Анна закатила глаза.

— Конечно, война.

Наталья пожала плечами.

— Скоро.

— Ты это говорила прошлым летом, — напомнила Анна.

— Потому что прошлым летом вы задали тот же вопрос.

Анна закрыла журнал.

— Я хочу домой, в Андреевский.

— Мы были там весной, — заметила Наталья.

— Это не считается.

— Почему?

— Потому что ничего не происходит, — объяснила Анна. — Ни балов, ни нормальных приёмов. Изо дня в день я проживаю одно и то же: подъём, завтрак, лазарет, обед...

Она сразу почувствовала себя неловко и отвернулась от зеркала.

Наталья убрала гребень.

— Звучит ужасно, да? — спросила Анна.

— Немного.

Анна посмотрела в открытое окно.

— Я знаю, что людям там хуже.

— Знаю, что знаете.

— Просто иногда кажется, что настоящая жизнь всё время откладывается, — призналась Анна.

Наталья положила гребень на стол.

— А какая она, настоящая?

Анна задумалась.

— Не знаю. Балы. Театры. Поездки. Люди.

— Кавалеры, — подсказала Наталья.

— Почему ты сегодня всё сводишь к мужчинам?

— Потому что вам уже пора.

Анна рассмеялась.

— Хорошо. Допустим, и кавалеры тоже. Но сначала ведь война должна закончиться.

— А потом? — спросила Наталья.

Анна пожала плечами.

— Потом отец и матушка найдут кого-нибудь подходящего.

Мысль о будущем муже не пугала её. Скорее вызывала любопытство. Иногда Анна пыталась представить его: непременно умного, хорошо воспитанного, достаточно красивого и, желательно, не слишком старого.

— А если он вам не понравится? — спросила Наталья.

Анна посмотрела на неё через зеркало.

Из-за её плеча выглядывало маленькое лицо Натальи: чёрные волосы, тёмные глаза и вздёрнутый нос, который делал особенно убедительными все её неодобрительные взгляды.

— Почему он должен мне не понравиться?

— Такое случается, — ответила Наталья.

— Только не в моём положении, Наташа. Её Величество не станет выбирать человека, которого я не смогу терпеть.

— А если сможете терпеть, но не полюбите? — спросила фрейлина.

Будущий брак никогда не казался Анне чем-то особенно страшным.

Возможных женихов было не так уж много, и большинство она хотя бы видела: сыновья королей, великих герцогов и князей, приезжавшие в Андреевский с родителями или встречавшиеся на семейных праздниках.

Кто-то был красивее, кто-то скучнее, один ужасно потел во время танцев, а другой говорил почти исключительно о лошадях.

Выбирать кого-нибудь из них прямо сейчас Анне совершенно не хотелось.

Если бы выбирать разрешили совсем без правил, она предпочла бы Сергея Ланского из Императорской оперы. Он был знаменит, прекрасно пел и на фотографиях казался добрым.

Анна видела его на сцене дважды.

Этого пока вполне хватало.

— Наверное, полюблю со временем, — ответила Анна.

Фрейлина улыбнулась и снова взяла гребень.

— Я просто надеюсь, что вам повезёт.

— Мне всегда везёт.

Она сказала это без хвастовства. Просто у неё действительно не было причин думать иначе.

Наталья разделила её волосы на две части.

— Кстати, завтра ещё прибывают ваши родственники по линии отца.

Анна снова открыла журнал.

— Отца?

— Кажется, княгиня Ольга Владимировна с сыном, — уточнила Наталья.

— Каким сыном?

Наталья посмотрела на неё через зеркало.

— Полем.

Анна наконец оторвалась от страницы.

— Поль возвращается? А где же он был?

— Проходил военную службу, предполагаю, — ответила Наталья.

Перед глазами почему-то сразу возник круглолицый мальчик в слишком тесном сюртуке, которого несколько лет назад заставляли танцевать с ней на семейном празднике.

Кузен неумело держал её на расстоянии вытянутых рук и ни разу не попал в такт музыке.

Тогда он дважды наступил ей на ногу.

— Боже милостивый, — сказала Анна.

— Что?

Анна отрицательно покачала головой.

— Давно вы не виделись? — поинтересовалась Наталья.

— Очень.

— Интересно, каким он стал.

Анна вернулась к журналу.

— Наташа, это совершенно не имеет никакого значения.

Взгляд нашёл ещё одно изумительное платье рядом с тем, которое она рассматривала раньше.

На этот раз тёмно-синее, с открытыми плечами и узкой серебряной вышивкой по краю лифа. Юбка была собрана с одного бока и там же перехвачена большой атласной розой. Сзади начинался шлейф, но не такой длинный, чтобы мать сразу сказала «нет».

Анна представила себя в нём на первом же возможном балу.

К нему требовались длинные перчатки. И сапфировое ожерелье матушки, которое, по правде, ей пока ни разу не разрешали надеть.

Однозначно, это платье было лучше первого.

Глава 2. Поль

О том, что Воронцовы прибыли точно к завтраку, стало понятно по движению во дворе. Под окнами остановился экипаж, послышались голоса лакеев и, наконец, хлопнула входная дверь.

Подтверждая догадки Анны, Наталья заглянула в малый зал.

— Ваше Высочество, граф и графиня Воронцовы прибыли, — сообщила она. — Её Величество уже спустилась.

Анна отложила книгу, которую весь последний час то начинала, то откладывала. Это было старое руководство по уходу за ранеными. На открытой странице автор советовал лечить воспаление хлебным мякишем, размоченным в молоке. Анна уже минут десять пыталась понять, какую именно часть этой процедуры следовало считать медициной.

— Они не опоздали? — спросила Анна.

— Боюсь, нет.

— Какая неприятная пунктуальность.

Наталья подошла ближе, улыбнулась и поправила складку на платье Анны.

— Вы сами вчера сказали, что они безобидные.

— Безобидные люди тоже могут быть скучными, — возразила Анна.

— Только не говорите этого Её Величеству.

Анна сделала вид, что не услышала последних слов.

Через несколько минут она уже была в малой гостиной. Воронцовы успели устроиться за столом и теперь рассказывали матери о дороге. Судя по всему, Анна пропустила не так уж много.

При её появлении граф поднялся и поклонился, графиня последовала его примеру, присев в коротком реверансе.

Анна машинально осмотрела гостиную.

Ни клеток, ни корзин, ни подозрительных свёртков.

Даже немного странно.

Она присмотрелась к графу внимательнее, но и при нём ничего необычного не обнаружилось.

— Ваше Императорское Высочество.

Анна наконец оставила поиски, ответила лёгким наклоном головы и заняла своё место рядом с матерью.

— Как ваше здоровье? — поинтересовалась графиня, когда все снова уселись. — Говорят, вы проводите в лазарете почти каждый день.

Лакей положил перед Анной нечто, напоминавшее густую склизкую кашу, и Анна поморщилась.

— Не каждый. Но стараюсь бывать часто, — ответила она.

Присмотрев на столе булочку и масло, она потянулась к ножу.

— Удивительно, — произнесла графиня. — Я бы, признаться, не смогла.

Анна замерла и задумалась.

Ещё весной она рассуждала так же. В первый день резкий запах карболки преследовал её даже за ужином, а ночью она долго не могла уснуть. Теперь Анна уже сама снимала пропитанные кровью повязки и накладывала свежие.

Рассказывать об этом за завтраком, пожалуй, не стоило.

Особенно графине Воронцовой.

Ей нравилось, когда об этом спрашивали. В лазарете она действительно была нужна, и это приятно отличалось от множества других обязанностей старшей дочери Императора.

Лакей убрал тарелку с кашей, и Анна одарила графиню понимающей улыбкой.

— Первое время действительно непросто.

Графиня сочувственно кивнула.

Кажется, именно такого ответа от неё и ждали.

Граф Воронцов обратился к Императрице:

— Если Ваше Величество позволит, я хотел бы сегодня посетить лагерь. Там находится мой двоюродный племянник. Он был ранен две недели назад.

— Разумеется, граф, — ответила Татьяна Андреевна. — Анна сможет вас проводить.

Лицо графа заметно оживилось.

— Прекрасно! Ваше Высочество, тогда я наконец покажу вам новую складную походную печь. Я привёз её с собой. Совершенно замечательное устройство — расходует почти вдвое меньше дров.

Анна повернулась к матери.

Та едва заметно улыбнулась.

«Вот и ещё одно применение старшей дочери».

— Там особая система тяги, — продолжал граф.

Анна кивнула.

Печь становилась всё интереснее с каждой минутой.

На столе успели сменить чай, когда в гостиную вошёл камер-лакей. Он остановился у дверей и поклонился.

— Прошу прощения, Ваше Величество. Прибыла княгиня Ольга Владимировна.

Анна перевела взгляд с вошедшего на мать и обратно.

— Сейчас? — спросила Императрица.

— Так точно, Ваше Величество.

Татьяна Андреевна посмотрела на часы.

— Мы ожидали княгиню вечером.

— Кучер княгини сообщил, что Её Светлость распорядились ехать без остановки после последней станции, — пояснил камер-лакей.

Графиня Воронцова поставила чашку на блюдце.

— Надеюсь, ничего не произошло?

— Думаю, Ольга Владимировна просто изменила планы, — спокойно ответила Императрица.

Анна вспомнила вчерашний разговор с Натальей.

«Поль».

На несколько секунд вернулась светлая гостиная Андреевского дворца. Музыка, уроки танцев, взрослые вдоль стен. Поль тоже был там — один из детей, с которыми её время от времени ставили в пару.

Дальше воспоминания путались. Родственники приезжали и уезжали постоянно, и запоминать каждого из них ей тогда не приходило в голову. Зато от неё требовали другого: помнить даты рождения, степени родства и все те подробности, благодаря которым великая княжна должна была без запинки ответить, кем ей приходится человек, даже если её разбудят среди ночи.

«Поль — троюродный брат, именины пятого марта по новому стилю, пятнадцатый в очереди на престол».

Анна засмотрелась в окно.

Интересно, изменился ли он вообще? Представлялся всё тот же полненький мальчик, только выросший и в военной форме.

Она поймала взгляд матери, который прекрасно знала. Именно так Татьяна Андреевна смотрела, когда просьба уже была решением.

— Анна, ты не могла бы встретить Ольгу Владимировну?

Вот и представится возможность проверить.

Из двух зол, очевидно, нужно было выбирать меньшее.

— Разумеется, мама.

— Благодарю, — ответила Императрица.

Анна поднялась.

Граф Воронцов, кажется, был искренне раздосадован тем, что лишился такого благодарного зрителя. Анна даже почувствовала лёгкий укол совести. Всё-таки человек привёз целую печь.

Его супруга проводила Анну любезной улыбкой. По правде сказать, ничего дурного в них действительно не было. Но это ничуть не мешало им быть скучными.

— Прошу меня извинить.

За дверью её уже ждала Наталья.

— Ни слова, — предупредила Анна.

— Я ничего не сказала.

— Но собиралась.

— Я всего лишь хотела напомнить, что приезд княгини совершенно не имеет никакого значения, — ответила Наталья.

Анна бросила на неё взгляд.

— Именно так. И именно поэтому эту повинность отбываю я. Но знаешь, сегодня это даже хорошо.

Фрейлина сдержала улыбку и потянулась к выбившейся у виска пряди.

— Стойте.

Наталья поправила Анне волосы, затем сняла с подола приставшую нитку.

Анна посмотрела в зеркало между окнами.

Последние недели волосы ей укладывали проще, чем обычно. Такая причёска меньше мешала в лазарете, хотя к середине дня несколько светлых прядей всё равно выбивались у висков. Сегодня к ним добавились бледное лицо и едва заметные тени под глазами.

Рядом с Натальей, свежей и явно прекрасно выспавшейся, они были особенно заметны.

«Несправедливо».

— Теперь я достаточно похожа на великую княжну? — спросила Анна.

Наталья окинула её взглядом.

— Теперь да.

— Какая удача.

Анна отошла от зеркала, и они направились в сторону малой приёмной.

Ольгу Владимировну должны были проводить именно туда. Там уже приготовили чай.

Но княгиня до приёмной не дошла.

По дороге Анну перехватил управляющий, и выяснилось, что Ольга Владимировна, едва переодевшись после дороги, пожелала осмотреть лазарет. Ей напомнили о предстоящей встрече с великой княжной, однако та заверила, что успеет вернуться.

Анна посмотрела на часы, отметив, что до назначенного времени оставалось ещё больше получаса.

Это было даже удобно. По крайней мере, скучнейшее утро за столом отменялось само собой.

— В таком случае не будем ей мешать. Когда княгиня вернётся, доложите мне.

— Слушаюсь, Ваше Высочество.

Анна повернулась к Наталье.

— Кажется, повинность откладывается.

— Вы расстроены? — спросила фрейлина.

Анна снова посмотрела в зеркало — теперь уже на губах появилась улыбка.

— Ужасно.

***

— Значит, мы всё-таки увидим княгиню там, — заметила Наталья.

Ближе к полудню Анна переоделась и, как обычно, отправилась в лазарет. Ольга Владимировна к этому времени во дворец так и не вернулась, но теперь это уже было заботой управляющего, а не Анны.

После ночного дождя земля ещё не просохла. Анне приходилось придерживать юбку, обходя лужи, а между деревьями уже виднелись крыши лагерных построек.

— Если она ещё не осмотрела весь лагерь, — ответила Анна.

— И её сына, — добавила Наталья.

Анна посмотрела на Наталью.

— Так вот в чём дело.

— В чём? — невинно спросила та.

— Вчера Поль совершенно не имел значения для меня. Я почему-то решила, что и для тебя тоже.

— Я этого не говорила.

Анна рассмеялась.

— Тогда, ради тебя, надеюсь, разлука с родиной пошла ему на пользу.

Наталья слегка покраснела и отвернулась.

Это было уже интереснее.

Теперь Анне и самой стало любопытно увидеть Поля. Хотя бы затем, чтобы потом вынести окончательный приговор для Натальи.

До лагеря от дворца было не больше четверти часа пешком. Анна давно привыкла к этой дороге: сначала аллея, потом поворот у старой липы, и почти сразу между деревьями показывался лазарет.

Он состоял из двух длинных деревянных корпусов. За ними располагались кухня, склад и остальные лагерные постройки, а между всем этим тянулся широкий двор, по которому целыми днями ездили повозки, ходили санитары и носили раненых.

После дождя именно двор страдал больше всего. Колёса разбивали землю, вода собиралась в глубоких колеях, а от кухни к грязи добавлялись зола, щепки и всё, что успевали растащить сапогами за день.

Кто-то из офицеров однажды назвал этот двор «сранью». Анна тогда сделала вид, что не расслышала. Но, естественно, ещё как расслышала.

Первый корпус стоял ближе всего к дороге из дворца, и нужные Анне палаты находились именно в нём. С этой стороны у корпуса была боковая дверь, которой она обычно и пользовалась. Главный вход находился с противоположной стороны — со двора. Чтобы попасть туда, пришлось бы обойти корпус и пройти через ту самую срань. Поэтому Анна всегда выбирала боковую дверь.

Сегодня прямо перед ней стояли две повозки. Санитары разгружали ящики, кто-то громко требовал освободить дорогу, а мимо Анны уже пронесли первые носилки.

Она дождалась, пока санитары пройдут, и направилась к двери.

— Прошу прощения, Ваше Высочество.

Анна остановилась.

Перед ней стоял молодой офицер. Высокий, худой, с чёрными волосами почти до плеч. Он оказался ровно там, куда Анна собиралась пройти: между повозкой и стеной корпуса, в нескольких шагах от боковой двери.

Офицер поклонился и быстро произнёс:

— Боюсь, сейчас здесь пройти нельзя.

Анна посмотрела на дверь за его спиной.

Она ведь была совсем рядом.

Потом глянула на повозку. Та перегораживала почти весь проход. С одной стороны стена, с другой — лошади и ящики. Оставалось либо ждать, пока всё это уберут, либо возвращаться назад, обходить корпус и идти к главному входу через лагерный двор. Точнее, через ту самую срань.

Анна снова посмотрела на офицера.

— Почему?

— Только что привезли раненых. Проход освободят через несколько минут, — объяснил он.

— Я вижу.

Она сделала шаг вперед, и обычно одного этого хватало. Люди замечали её намерение пройти гораздо раньше и освобождали дорогу сами.

Но этот — нет.

— Мне нужно в лазарет, — сказала Анна и сама услышала твёрдость в своём голосе.

— Если позволите, Ваше Высочество, сейчас лучше воспользоваться главным входом. Он с другой стороны корпуса.

Он произнёс это спокойно и почтительно, но с дороги так и не отошёл.

Напоминание о расположении входов, которое Анна за последние недели успела выучить лучше любого новичка, окончательно убедило её, что отступать рано.

— Я хожу здесь почти каждый день, — настойчиво продолжила она.

— Что лишний раз подтверждает: вы наверняка знаете, где находится главный вход.

Рядом Наталья кашлянула.

Анна глянула на фрейлину, а затем снова медленно посмотрела на офицера. Ещё минуту назад он был просто незнакомым человеком, загородившим ей дорогу. Теперь ей захотелось как следует его рассмотреть. Ничего особенно приятного в лице она не нашла: слишком худое и серьёзное, а взгляд — чересчур прямой.

— Я лишь хотел сказать…

— Я поняла, что вы хотели сказать, — перебила Анна.

За его спиной распахнулась дверь. Офицер тут же отступил к стене и жестом остановил Анну. Из дверного проёма показались двое санитаров с носилками. В узком проходе они заняли почти всю ширину — Анне самой пришлось прижаться ближе к повозке, чтобы пропустить их.

Следом появились вторые. На белой простыне проступало тёмное пятно.

Спор вдруг стал выглядеть довольно глупо.

Анна отошла к краю дорожки.

Офицер посмотрел на неё так, словно успел решить, что дочери Императора непременно требуется пройти именно там, где ей только что сказали не ходить.

«Прекрасно. Пусть теперь решает обратно».

Через несколько минут проход действительно освободили, и новичок подался в сторону.

— Прошу, Ваше Высочество.

Анна прошла мимо с гордо поднятой головой, не удостоив его ни ответом, ни взглядом.

Только оказавшись внутри, она поняла, что всё ещё думает о его реплике: «Тогда вы знаете, где находится главный вход».

«Невыносимый человек».

Анна сняла перчатки и уже собиралась пройти в палату, когда из дальнего конца коридора донёсся женский голос:

— Нет-нет, непременно запишите. Именно шерстяные, и никакие другие.

Ольга Владимировна шла по коридору вместе со своей престарелой компаньонкой и старшей сестрой милосердия, на лице которой застыло выражение, похожее одновременно на усталость и обречённость.

— Здесь по вечерам ужасно холодно, — продолжала княгиня на весь коридор.

Маленькая, худенькая, в светлом дорожном платье, княгиня держала на руках крохотную белую собачку. Её спутницу невозможно было сразу определить: по наряду она могла быть и компаньонкой, и камеристкой. Слишком скромное платье для первой, слишком аккуратное для второй.

Сухонькая седая женщина в тёмном платье и старомодном чепце семенила рядом, прижимая к груди небольшой блокнот и торопясь записывать всё, что княгиня успевала придумать на ходу.

Анна вдруг задумалась: существовал ли вообще возраст, когда камеристке разрешалось наконец перестать бегать за хозяйкой с блокнотом.

Судя по всему, даже восемьдесят лет не были достаточной причиной.

— И ещё одеяла, — продолжала княгиня. — Хорошие. Не те, что присылали в прошлый раз. Они совершенно ужасны на ощупь.

Взгляд невольно скользнул к одному из таких на ближайшей койке. До этой минуты ей ни разу не приходило в голову проверить его на ощупь. Совершенно некстати захотелось пощупать его рукой.

Увидев Анну, Ольга Владимировна остановилась.

— Ваше Высочество!

Княгиня присела в приветствии, настолько низко, насколько позволяла собачка на руках.

— Княгиня, — ответила Анна. — Полагаю, осмотр лазарета оказался обстоятельнее, чем вы рассчитывали.

— Ах, Анна, прошу простить меня. Я была совершенно уверена, что успею вернуться. Но здесь столько всего оказалось необходимо посмотреть.

Анна подозревала, что большая часть необходимого уже была записана старшей сестрой задолго до приезда княгини, но говорить этого не стала.

— Ничего страшного. Её Величество просила передать, что присоединится к нам позже.

— Конечно. Я сама виновата. Нужно было предупредить Татьяну Андреевну, — согласилась княгиня.

Собачка потянулась к Анне.

— Осторожно, она сегодня совершенно невыносима.

Анна протянула руку, и маленький влажный нос ткнулся ей в пальцы.

— Как её зовут?

Ольга Владимировна назвала имя, но в этот момент неподалёку что-то с грохотом упало. Собачка разразилась звонким лаем, на который обернулись все поблизости. Одна из сестёр милосердия даже заметно поморщилась.

Княгиня прижала её к себе.

— Ну что ты, маленькая? Никто тебя не тронет.

Анна поймала себя на улыбке. Ольга Владимировна почти не изменилась с их последней встречи.

— Мы привезли бельё, бинты и ещё несколько ящиков, — продолжила княгиня. — Я, правда, не помню, что именно в последних. Поль занимался списками.

«Поль».

Анна вспомнила о сыне княгини.

— Кузен приехал с вами?

— Конечно. Я бы одна не добралась. То есть добралась бы, разумеется, но Виктор настоял.

Позади послышались шаги.

Анна обернулась.

По коридору шёл тот самый офицер с чёрными волосами почти до плеч, который утром преградил ей дорогу к боковой двери.

«Прекрасно. Значит, одной встречи на сегодня оказалось недостаточно».

Офицер как ни в чём не бывало остановился рядом с ними и поклонился сначала Анне, затем княгине.

Ольга Владимировна улыбнулась.

— А вот и он. Поль, дорогой, ты ведь помнишь Её Высочество?

Анна посмотрела на офицера.

Потом на Ольгу Владимировну.

И снова на него.

— Поль? — переспросила она.

Теперь она попыталась найти в его лице хоть что-нибудь знакомое. Тот мальчик был круглолицым, нескладным и казался ещё полнее в тесном сюртуке. Перед ней стоял высокий худой мужчина с длинными волосами.

Утром она представляла выросшего Поля совсем иначе.

Впрочем, длинные волосы она точно не предусмотрела.

— Павел, Ваше Высочество, — поправил он.

В тёмных глазах мелькнула улыбка.

Ольга Владимировна вздохнула.

— Он теперь всегда меня поправляет. За границей его все звали Павлом, а с тех пор, как он вернулся, Поль ему почему-то разонравился.

— Мне уже не десять лет, мама.

— Я знаю, дорогой.

Анна продолжала его рассматривать.

Сходства она так и не находила. Разве что глаза. Возможно, глаза были те же. Хотя она совершенно не была уверена, что вообще помнит глаза десятилетнего Поля.

— Я вас не узнала, — призналась Анна.

— Я понял.

Ответ прозвучал слишком быстро.

— А вы меня, очевидно, узнали.

— Сразу, — ответил Павел.

Вот это уже было любопытно.

— Откуда?

Только спросив, Анна поняла, что вопрос получился довольно глупым. Она всё-таки была дочерью Императора.

Павел чуть приподнял брови.

— Вы не слишком изменились, Ваше Высочество.

Анна не сразу решила, был ли это комплимент. И почему-то не стала спрашивать.

Ольга Владимировна уже снова повернулась к сестре милосердия:

— Так сколько вам всё-таки нужно одеял?

Анна непроизвольно провела пальцами по краю ближайшего одеяла. Шерсть и правда оказалась грубой. Она ещё раз потёрла ткань между пальцами и посмотрела на Ольгу Владимировну, которая уже требовала показать ей остальные палаты.

По дороге княгиня успевала расспрашивать обо всём, что видела, и то и дело обращалась к своей старушке, чтобы та добавила что-нибудь в список. Приехала Ольга Владимировна тоже не с пустыми руками: кроме белья и перевязочных материалов, она привезла лекарства, несколько ящиков продуктов и вещи для выздоравливающих.

Так они и переходили из палаты в палату почти час.

Сомневаться в желании княгини помочь не приходилось. Правда, представления Ольги Владимировны о необходимом иногда оказывались неожиданными.

— А цветы? — спросила она возле одной из палат. — Здесь совсем нет цветов.

Старшая сестра милосердия растерялась.

— Цветов, Ваша Светлость?

— Конечно. В комнате сразу становится приятнее.

Анна посмотрела на Павла.

Ей стало интересно, что он скажет. Почему-то она уже была уверена, что промолчать он не сможет.

— Мама, — произнёс он, — думаю, им сейчас нужнее то, что записано в начале списка.

Так и есть.

— Да, конечно. Я просто подумала…

— Цветы тоже можно прислать, княгиня, — сказала Анна.

Ольга Владимировна сразу оживилась.

— Вот видишь, Поль.

Павел посмотрел на Анну, и на этот раз в его взгляде совершенно точно было осуждение.

Через несколько минут княгиня вместе со старшей сестрой милосердия перешла в помещение для офицеров.

Анна задержалась у выхода.

Павел остался рядом.

Теперь, когда она знала, кто он, молчать рядом с ним оказалось почему-то странно.

— Значит, вы всё это время были за границей? — спросила она.

— Почти всё.

— Долго вы там были?

— Несколько лет, — ответил Павел.

Когда-то ей наверняка рассказывали, почему он уехал. Теперь Анна не могла вспомнить даже самого разговора.

В детстве подобные вещи мало её занимали.

Языки, музыка, пение, танцы. Летом — прогулки и верховая езда. Зимой — каток и спектакли. Родственники, дети знакомых родителей, иностранные гости появлялись во дворце постоянно. Одни уезжали, другие приезжали. Поль как раз был одним из многих.

И только сейчас Анне пришло в голову, что для него её семья, возможно, выглядела совсем иначе.

— Вы действительно меня помните? — спросила она.

— Да.

— Хорошо?

— Достаточно, — ответил Павел.

Это было интересно.

— И что именно вы помните?

На этот раз он впервые за весь день улыбнулся.

— Вы отказались танцевать со мной второй раз.

— Я? — удивилась Анна.

Анна постаралась придать голосу настоящее удивление, хотя память уже услужливо подсовывала ей пухлые мальчишеские ладони и круглые розовые щёки.

— Вы.

Она отогнала картинку.

— Почему? — с самым невинным видом спросила Анна.

— Потому что в первый раз я дважды наступил вам на ногу.

Вот теперь воспоминание стало совсем отчётливым. Анна выдержала короткую паузу. Гувернантка, годами учившая её сохранять лицо при любых обстоятельствах, могла бы ею гордиться.

— Так это были вы!

— Рад, что хоть что-то сохранилось, — заметил Павел.

Анна уловила насмешку.

— У нас было очень много родственников.

— У меня тоже.

Ответ заставил её замолчать.

Она почему-то никогда не думала об этом с такой стороны.

Павел спокойно встретил её взгляд.

— Вы всегда были таким? — спросила Анна.

— Каким?

— Не в меру серьёзным.

Он ненадолго задумался.

— Не помню.

— А я, кажется, помню.

— Несколько минут назад вы не помнили меня вообще, — напомнил Павел.

Анна поняла, что выдала себя, но выражения лица не изменила. Только чуть прищурилась, словно действительно пыталась добраться до какого-то давнего воспоминания.

— Теперь начинаю.

Он едва улыбнулся.

На этот раз улыбка задержалась чуть дольше. Анна неожиданно заметила, что она ему идёт.

Из соседнего помещения донёсся голос Ольги Владимировны:

— Поль!

Павел на мгновение прикрыл глаза.

Анна всё-таки рассмеялась.

— Кажется, вас зовут.

Он поклонился и отошёл к матери.

— Ваше Высочество, — голос Натальи прозвучал совсем рядом.

Анна обернулась:

— Что?

— Это Поль? — спросила Наталья.

Анна посмотрела ему вслед.

Вчера за этим именем ещё стоял смутный образ мальчика, которого она едва помнила. Теперь с ним почему-то совсем не вязался.

— Нет, — сказала Анна.

Наталья удивлённо моргнула.

Анна поправила перчатку и равнодушно произнесла:

— Его зовут Павел.

Глава 3. Дезертир

Анна несколько секунд рассматривала свою работу и только затем затянула последний узел.

Повязка лежала ровно: края не собирались, бинт нигде не перекручивался, и, к великому удивлению, даже сестра милосердия, стоявшая по другую сторону койки, ничего не поправила.

Это можно было считать успехом. Но, вероятно, матушка считала бы иначе. Перед отъездом в Андреевский дворец она ещё раз напомнила, что Анна находится здесь вовсе не для того, чтобы заменить сестёр. Она повторила как мантру установленные правила, гласившие, что великая княжна должна быть замечена только за духовно-нравственными занятиями: разговаривать с ранеными, помогать им отвечать на письма и иногда присутствовать при перевязках — словом, делать всё то, что Императрица называла поддержкой.

Самостоятельно обрабатывать и промывать раны в этот список точно не входило.

Анна взглянула на свои руки. На правой перчатке осталось небольшое тёмное пятно.

«И это она тоже заметила бы».

Впрочем, матушка уехала три дня назад, и выяснилось, что её отсутствие неожиданно расширяло границы дозволенного. Конечно, если не считать старшей сестры милосердия, двух фрейлин, управляющего резиденцией, врачей, караула, камердинеров, горничных и ещё нескольких десятков людей, каждый из которых при необходимости мог сообщить Императрице, чем именно занималась её старшая дочь.

Полноценной свободой это назвать было трудно. Но всё же сейчас никто не стоял у неё за спиной.

— Готово, — сказала Анна.

Раненый молодой офицер неуверенно пошевелил рукой, не отрывая взгляда от Анны.

— Лучше прежнего, Ваше Высочество.

— Вы даже не посмотрели.

— Мне и так нравится.

Анна усмехнулась.

За последние недели она успела понять, что раненые делились на две категории. Первые были убеждены, что великая княжна не способна сделать ничего неправильно, и поэтому не совсем обоснованно доверялись ей всецело. Другие, напротив, следили за каждым движением её рук с таким выражением, словно заранее прощались с жизнью и заказывали поминальный молебен.

Вторые ей нравились куда больше. По крайней мере, с ними было понятно, когда она действительно делала больно.

Она сняла перчатки и выбросила их в таз у стены.

Из коридора донёсся шум.

Анна не обратила на него внимания. В лазарете редко бывало по-настоящему тихо. Каждые несколько минут где-то переставляли кровати, хлопали двери, звенели металлические инструменты. После прибытия нового транспорта всё это становилось в несколько раз громче и на некоторое время превращалось в неразличимый гул.

Но сегодня среди привычных голосов слышался ещё один — резкий, командный.

Сестра рядом с Анной тоже обернулась.

— Опять привезли?

Та кивнула и направилась к двери.

Анна подошла следом.

У входа стояли носилки, на которых лежал молодой солдат в грязной гимнастёрке. Один сапог отсутствовал, штанина ниже колена потемнела от крови. Его худощавое лицо было серым от усталости, а глаза закрыты.

Рядовых обычно отправляли в полевой госпиталь дальше от резиденции. Здесь, в двух корпусах рядом с дворцом, размещали главным образом офицеров. Но после последних боёв мест снова не хватало, и нескольких тяжелораненых уже привезли сюда, не разбирая чинов. Очевидно, с этим произошло то же самое.

На вид он был ненамного старше того светловолосого, которого Анна перевязывала только что.

Рядом с носилками находились двое военных. Один помогал санитарам, второй держал кожаную папку и, судя по хмурому выражению лица, был гораздо больше озабочен ею, чем человеком перед собой.

— Сюда, — распорядилась старшая сестра. — Быстрее.

Носилки подняли, и Анне пришлось отступить к стене, пропуская их внутрь.

Солдат открыл глаза всего на секунду. Взгляд проскользил по потолку, по людям вокруг и остановился на ней. Кажется, он узнал её — или только понял по платью и окружению, кто перед ним. Губы шевельнулись, но звука Анна не услышала.

Его унесли в палату.

Военный с папкой остался в коридоре.

— Фамилия совпадает? — спросил он у второго.

— Совпадает.

— Часть?

Ответ Анна не разобрала. Да это и не имело значения — каждый день сюда поступали новые, а со временем она сама знакомилась с ними, в очередной раз исполняя свои обязанности у кроватей раненых.

Она уже собиралась вернуться к своим обычным делам, когда услышала:

— Значит, тот самый. Отметьте, что доставлен живым. Когда врачи разрешат — передадим.

Анна задержалась.

Последние слова прозвучали необычно.

Раненых, как водилось, никуда не передавали. Их лечили, а потом либо оставляли до восстановления, либо отправляли дальше. Некоторые возвращались в строй. Других отпускали домой. Но с этим, по всей видимости, всё обстояло иначе.

Анна посмотрела вслед военному, который уже закрывал папку.

Спрашивать его самого не имело смысла. Ответить дочери Императора он, конечно, ответил бы. Только вряд ли сказал бы что-нибудь кроме того, что ей положено знать.

Вместо этого она вернулась в палату. Нового раненого успели переложить на свободную койку. Врач разрезал штанину, сестра готовила инструменты.

Анна подошла ближе.

— Что с ним?

Врач двумя пальцами осторожно надавил на кожу возле раны, наблюдая за реакцией солдата, и лишь после этого ответил:

— Пуля прошла навылет, Ваше Высочество. Если воспаления не будет, ничего страшного.

Прозвучало обнадёживающе.

Анна посмотрела на солдата. Он уже пришёл в себя и теперь молча следил за руками врача.

— А почему его потом должны передать?

Сестра на мгновение перестала раскладывать на металлическом подносе ножницы, щипцы и зажимы.

— Кого?

Анна сдержанно кивнула в сторону койки.

Сестра взглянула сначала на солдата, потом на княжну.

— Так он дезертир, Ваше Высочество.

Она взяла ножницы, проверила их и положила ближе к врачу.

Анна подождала.

Показалось, что за этой фразой должно последовать что-нибудь ещё. Хотя бы короткое объяснение того, как он здесь оказался или что успел сделать.

Но не последовало.

— Дезертир?

— Так в бумагах написано.

— И что теперь?

Сестра пожала плечами, развернула чистую салфетку и накрыла ею край подноса.

— Сначала лечить.

Ответ был настолько простым, что Анна не сразу нашлась.

— А потом?

— Это уже не наше дело.

Сестра взяла с металлического подноса длинные щипцы и протянула их врачу. Рядом лежали ножницы, несколько зажимов и ещё два инструмента, названия которых Анна пока не знала. На одном из них блеснула кровь. Она невольно задержала на нём взгляд.

Разговор, очевидно, закончился.

Анна отошла от койки.

«Дезертир».

До сих пор она слышала это слово только в разговорах взрослых, газетных сообщениях и редких сводках, которые зачитывали при отце. Там оно всегда существовало вместе с другими такими же — дисциплина, трусость, предательство.

Самого человека за ним Анна никогда не представляла. Скорее что-то смутное и неприятное: бегущую с поля боя фигуру, которая одновременно вызывала жалость и почти неизбежное осуждение.

Теперь у этой фигуры появилось конкретное молодое, бледное, покрытое дорожной пылью лицо.

Понадобилось усилие воли, чтобы снова заставить себя вернуться к работе.

В соседней палате нужно было помочь написать письмо. Потом принесли чистое бельё, и она вместе с сестрой разбирала его почти четверть часа. Ещё один раненый попросил прочесть вслух письмо от жены.

Анна читала аккуратно, не пропуская ни одной строки.

«Корова опять устроила бедлам, — писала жена. — Вчера утром нашла дыру в ограде и решила, что ей непременно нужно проверить, что происходит у соседей. Пришлось посылать работников ловить её по всему двору. Она бегала между сараем и садом, а дети стояли у окна и смеялись так, что едва не падали с подоконника. В конце концов её заманили обратно яблоками».

Анна опустила взгляд на письмо и едва сдержала улыбку.

Дальше жена писала о старшем сыне, который наконец научился плавать, о соседях и о том, что дома всё хорошо и ему совершенно не о чем беспокоиться. В самом конце она снова просила его вернуться.

Взгляд задержался на этих словах.

Ей снова вспомнился солдат в соседней палате. Он ведь вернулся. Или попытался. Ждал ли его кто-нибудь дома? Или вернуться заставило совсем другое?

Этого Анна пока не знала.

Она попробовала заняться следующей просьбой, потом ещё одной, но мысль возвращалась к нему с раздражающим постоянством. В конце концов Анна поймала себя на том, что уже ищет вполне приличный повод ещё раз пройти через соседнюю палату.

К обеду она всё-таки его нашла.

Повод оказался довольно слабым: проверить, не требуется ли кому-нибудь вода. Обычно этим занимались без неё, но никто бы не заметил ничего предосудительного в том, что она озаботилась этим вопросом.

Солдат не спал.

Ногу уже перевязали, грязную изорванную гимнастёрку убрали. Без неё он казался ещё моложе. На нём осталась тонюсенькая нижняя рубаха с распахнутым воротом. Светлые волосы после сна торчали на висках, будто он даже не заметил, что выглядит небрежно. На подбородке темнела едва заметная неровная щетина. Его щёки запали от усталости, а на чересчур худой шее отчётливо проступали ключицы. Она вдруг подумала, что перед ней не солдат из донесений и не имя в списке раненых, а просто мальчишка, которого ещё совсем недавно могли ругать дома за разбитое окно или поздний приход к ужину.

Если бы Анна встретила его где-нибудь в деревне возле резиденции, то, пожалуй, приняла бы за одного из тех юношей, которых совсем недавно забрали из родительского дома.

На тумбочке рядом стояла нетронутая кружка.

Анна остановилась.

Он сразу попытался приподняться.

— Лежите.

Солдат замер.

Несколько секунд Анна смотрела на него, пытаясь понять, как вообще задают подобные вопросы.

Оказалось, никак.

— Мне сказали, что вы оставили часть.

Солдат едва заметно напрягся. Губы сжались, а взгляд, до этого направленный на Анну, опустился к краю одеяла.

Он лишь отвёл глаза.

— Так точно, Ваше Высочество.

Анна ожидала объяснения, но и в этот раз оно не последовало.

— Почему?

Теперь он молчал дольше.

— Испугался.

Признание прозвучало слишком обыденно.

Странно было признать, что ей почему-то хотелось услышать другую причину: ошибку или недоразумение, или наконец приказ, который неправильно поняли. Что угодно, что сразу превратило бы всё произошедшее в очевидную несправедливость.

— Просто испугались?

Он посмотрел на неё.

— Там многие испугались.

— Но ушли вы.

Анна почувствовала себя неловко.

Её вопросы вдруг начали походить на допрос, хотя именно этого она не хотела.

Она перевела взгляд на его перевязанную ногу.

— А потом? — спросила она уже мягче.

— Что потом?

— Вы вернулись?

Солдат помолчал.

— Я хотел.

— Почему?

На этот раз он чуть усмехнулся, но улыбка тут же исчезла.

— Домой хотелось вернуться не так.

Анна ничего не сказала.

Он снова посмотрел в сторону окна.

Через несколько секунд добавил:

— До своих не дошёл, потому что началась стрельба. Потом уже здесь очнулся.

Он действительно ушёл. Никто не обвинял его по ошибке, не перепутал фамилию, словом, не произошло ничего, что можно было бы исправить одним письмом или объяснением. Но одновременно с этим он и вернулся, или, во всяком случае, собирался.

Анна провела взглядом по его рукам. Пальцы были в мелких царапинах, под ногтями ещё оставалась въевшаяся грязь.

— Что с вами будет?

— Не знаю. Разберутся.

Последнее слово Анне не понравилось больше всего. В её жизни оно почти всегда означало, что взрослые знают, что делать: отец разберётся, матушка разберётся, управляющий разберётся.

— Вас будут судить?

Солдат посмотрел на неё, и в его лице мелькнул страх.

— Наверное.

В коридоре позвали сестру. Анна обернулась на голос, а когда снова посмотрела на него, его глаза уже были закрыты. Сначала ей показалось, что он просто не хочет продолжать разговор, но дыхание быстро стало ровнее. Он уснул.

***

После обеда в лазарете разносили чай. Санитары прошли между койками с большими жестяными чайниками, и в палатах запахло крепкой заваркой. Кто-то попросил сахару, из дальнего угла послышался спор о вчерашней газете. Анна помогла раздать кружки и ловила себя на том, что уже ни в первый раз смотрит в сторону койки нового раненого.

Солдат лежал, отвернувшись к стене.

Вокруг всё шло своим чередом. Похоже, только для неё одной его появление что-то изменило.

Сестра, у которой она попыталась осторожно узнать подробности, только повторила, что раненый поступил с бумагами и до выздоровления останется в лазарете.

— А если в бумагах не всё?

— В каком смысле, Ваше Высочество?

Анна и сама не знала, в каком.

— Он вернулся.

— Значит, это учтут.

— Кто?

Сестра задумалась.

— Военные.

Это было не особенно полезно.

Зато для самой сестры вопрос, очевидно, оказался исчерпан. Она уже смотрела поверх плеча Анны на следующую койку, где кто-то звал её второй раз.

Анна отпустила её. Наверное, она действительно мешала.

Здесь каждый отвечал за своё. Врач должен был сделать так, чтобы солдат не умер от раны. Сестра — следить за перевязкой и температурой. Санитар — менять бельё и выполнять распоряжения врача. Никто из них не должен был решать, что произойдёт с человеком после того, как он снова сможет ходить. Это казалось разумным, но одновременно совершенно не помогало.

До конца дня Анна больше ни о чём не спрашивала. Она помогала сестрам, несколько раз заходила в соседние палаты и даже почти убедила себя, что оставила эту историю там, где ей и следовало оставаться.

Но по дороге во дворец снова вспомнила короткое: «Наверное».

В малой гостиной её уже ждала Наталья. На столе лежали несколько листов бумаги, чернильница и список фамилий.

Анна остановилась у двери.

Она совершенно забыла.

— В пятницу, — напомнила Наталья.

— Я помню.

Наталья кивнула и устроилась напротив с вышиванием.

В конце недели из лазарета должны были выписать сразу несколько человек. Часть возвращалась в свои подразделения, двоих отправляли домой. От Анны ожидали нескольких слов перед отъездом.

Она знала, что должна сказать что-то правильное, но каждый раз, когда она смотрела на этих людей, вспоминались совсем забавные вещи: кто-то просил не убирать со стола яблоки, кто-то рассказывал о своей деревне, а кто-то всё время спрашивал, пришло ли письмо от семьи. Теперь нужно было с ними прощаться.

Обычно это не составляло труда, но нужные слова не приходили.

Анна посмотрела на написанное и зачеркнула.

Попробовала ещё раз.

«Ваше мужество…»

Перо остановилось.

Перед глазами снова возникла та самая палата.

«Испугался».

Анна отложила перо.

— Наташа.

— Мм?

— Что бывает с дезертирами?

Наталья подняла глаза от вышивания.

— С кем?

— С дезертирами.

— Не знаю.

— Совсем? Иногда ты знаешь совершенно бесполезные вещи.

Наталья нахмурилась и отложила пяльцы.

— Зачем вам это?

Анна некоторое время водила кончиком пера по краю чернильницы.

— Сегодня привезли одного.

— В лазарет?

Анна кивнула.

— Он ушёл из части, а потом решил вернуться. Его ранили раньше, чем он добрался до своих.

Наталья ждала продолжения.

— И? Я не понимаю, о чём вы спрашиваете, Ваше Высочество.

Анна откинулась на спинку стула.

— Его будут судить.

— Если он дезертировал, да.

Анна нахмурилась.

— Но он вернулся.

— Вы сами сказали, что не успел.

— Потому что его ранили.

Наталья некоторое время смотрела на неё.

— Вы уверены, что всё было именно так?

Анна открыла рот и закрыла.

«Нет».

Она знала только то, что рассказал сам солдат, и, как ни странно, до этой минуты этого ей хватало.

— Я не говорю, что он непременно врёт, — осторожно продолжила Наталья. — Но вы знаете о нём только то, что он сам вам рассказал. Может быть, всё было именно так. А может быть, нет. И потом... даже если он действительно передумал и возвращался, я всё равно не понимаю, что именно вы хотите сделать.

Анна посмотрела на исписанный лист и задумалась.

В лазарете находились люди, которым было гораздо хуже. У одного офицера вчера поднялась температура, и врач почти весь день не отходил от его койки. В дальней палате лежал человек, которому несколько дней назад ампутировали ногу. Ещё один всё утро ждал письма, которое не приходило уже третий месяц. По сравнению со всем этим судьба солдата, собственными ногами ушедшего из части, вообще не должна была занимать её особенно сильно. Но занимала.

Возможно, потому что рану можно было перевязать. Высокую температуру — попытаться сбить.

Даже человеку без ноги можно было принести книгу, написать за него письмо или просто посидеть рядом.

Но тут Анна впервые не понимала, что именно ей делать.

— Не знаю, — призналась она.

Наталья снова взяла пяльцы.

— Может быть, пока оставим его военным? А вы закончите хотя бы несколько строк к пятнице. Утром вы сами просили меня напомнить.

Анна посмотрела на неё.

Наталья явно старалась сказать это как можно мягче, но смысл от этого не менялся.

Анна невольно улыбнулась и снова взяла перо.

«Ваше мужество…»

Она зачеркнула и эти слова.

***

— Боюсь, здесь я вам не помощник, Ваше Императорское Высочество.

Врач даже не поднял головы. Он стоял у окна и просматривал утренние записи о состоянии больных, время от времени делая пометки карандашом.

— Но вы хотя бы знаете, что происходит после выздоровления?

— С ним? Передам заключение, что он может покинуть лазарет. На этом моя часть заканчивается.

— А дальше?

Врач наконец посмотрел на неё.

— Дальше им займутся военные.

К следующему утру, как выяснилось, ничего не изменилось.

В палатах уже открыли окна, и сквозняк шевелил занавески. Из кухни тянуло запахом горячей каши с едва уловимой горелой ноткой — повар опять торопился. По коридору носили тазы с горячей водой, кто-то просил добавить хлеба, кто-то искал свою кружку.

Анна с самого завтрака продолжала задавать один и тот же вопрос разным людям и получать почти одинаковые ответы.

Управляющий резиденцией оказался ещё бесполезнее в её деле. Он выслушал Анну внимательно, дважды уточнил номер полка солдата и в конце предложил обратиться к коменданту лагеря.

Это был хотя бы ответ, но Анна сразу вообразила дальнейший разговор. Ей придётся объяснять, почему она вдруг заинтересовалась делом рядового, обвинённого в дезертирстве. Затем комендант наверняка доложит кому-нибудь выше. Оттуда вопрос вполне мог добраться до отца или матери. И всё это прежде, чем сама Анна поймёт, есть ли вообще о чём просить.

Идея спрашивать раненых офицеров казалась ещё хуже. Разговоры о том, что один из солдат бросил часть, едва ли были тем, с чем великой княжне следовало обходить палаты.

Анна сидела за письменным столом и перебирала людей, к которым могла обратиться.

Список оказался неожиданно коротким.

Матушка.

«Нет».

Она почти слышала, что ей скажут: этим занимаются военные, у них есть свои порядки, а Анне лучше не вмешиваться. Причём скажут спокойно и без раздражения, но таким образом, что возразить будет нечего.

Отец был при Ставке. Писать ему из-за солдата, чью фамилию она узнала только вчера, было бы ещё страннее. Даже если внутри она всё ещё чувствовала, что просто оставить это так не может.

Братья тоже были далеко.

Анна положила подбородок на ладонь. На столе остывал чай. Рядом лежала вчерашняя речь, исполосованная зачёркиваниями, а у чернильницы скопились три скомканных листа. Она машинально развернула один из них, прочла начало, снова смяла и попыталась попасть им в корзину у стены: ничего не вышло.

Анна глянула на упавший лист, но поднимать не стала.

Оставался комендант.

И ещё один человек.

Эту мысль она отвергла сразу.

Через минуту вернулась к ней.

«Павел».

Анна выпрямилась.

«Нет».

Совершенно необязательно, потому что она наверняка найдёт кого-нибудь ещё.

Прошло ещё несколько минут, но никого другого не появилось.

Анна раздражённо отложила перо.

В конце концов, Павел несколько лет провёл среди военных. На днях он без труда объяснял собственной матери, какие припасы нужны лазарету в первую очередь.

Можно было хотя бы узнать у него, к кому обращаться.

Анна поднялась.

***

Комнаты Ольги Владимировны и Павла находились в восточном крыле летней резиденции, где обычно размещали родственников императорской семьи. Анна поднялась по парадной лестнице на второй этаж и свернула в длинную галерею.

Она знала, какую комнату отвели Павлу. Узнать это оказалось нетрудно: достаточно было спросить дежурного лакея. Труднее оказалось решить, действительно ли ей следует идти прямо туда.

Анна дошла почти до нужной двери и остановилась.

«Нет».

Являться без предупреждения в комнату молодого мужчины было совершенно невозможно. Даже если этот мужчина приходился ей родственником. Особенно если Анна не хотела к вечеру получить письмо от матери с вопросом, что именно она себе позволяет.

Пришлось отправить лакея узнать, может ли князь её принять, а самой ждать в небольшой гостиной в конце галереи.

Это раздражало ещё больше.

Через несколько минут лакей вернулся.

— Его Светлость ожидает вас, Ваше Императорское Высочество.

Анна прошла следом.

Дверь в комнату Павла уже была открыта.

Он стоял у стола, заваленного бумагами. Мундир был расстёгнут у горла, длинные чёрные волосы убраны назад. Услышав шаги, он поднял голову.

На мгновение в его лице появилось удивление.

Почти сразу исчезло.

Павел выпрямился и поклонился.

— Ваше Высочество.

Анна вдруг подумала, что теперь придётся объяснять, зачем она пришла.

Всю дорогу сюда это казалось самой простой частью.

Лакей остался у открытой двери. Анна мельком посмотрела на него и только теперь вспомнила, что закрыть дверь за собой она, разумеется, не могла.

Это почему-то сделало предстоящий разговор ещё менее удобным.

Она снова посмотрела на Павла.

— Мне нужна ваша помощь.

Глава 4. Бумаги

— Мне нужна ваша помощь.

Сначала Павел удивился, но практически тут же снова принял свой обычный серьёзный вид.

Анна прошла дальше в комнату. Дверь предусмотрительно оставалась открытой, лакей замер в коридоре на положенном расстоянии. Даже здесь, посреди госпиталя, где половина привычных правил нарушалась хотя бы из-за тесноты, некоторые вещи оставались невозможными.

Отложив бумаги, которыми Павел, по всей видимости, занимался до её появления, он спросил:

— Чем именно я могу помочь?

Анна заранее вознамерилась не рассказывать ему о солдате. Пока ей хотелось понять, можно ли вообще что-нибудь сделать. А если нельзя, посвящать в эту историю ещё одного человека было незачем.

Она остановилась у окна. Отсюда был виден залитый солнцем край госпитального двора. После вчерашнего дождя жара вернулась, и от земли поднимался влажный, тяжёлый запах.

— Предположим, солдат самовольно оставил свою часть, — начала она. — Но потом решил вернуться.

Павел задумался.

Анна ждала.

— Он вернулся?

— Не совсем. Его ранили по дороге.

После короткой паузы он спросил, сколько времени тот отсутствовал, где именно был ранен и мог ли кто-нибудь подтвердить, что он действительно возвращался.

Анна знала ответ только на один вопрос, да и то не полностью.

Вчера ей казалось, что история солдата предельно проста. Теперь выяснялось, сколько всего она даже не подумала спросить.

— Разве это имеет значение?

— Всё имеет значение.

Прозвучало обнадёживающе.

Павел начал объяснять, что самовольное оставление части никуда не исчезает только потому, что человек передумал. Но если солдат действительно возвращался по собственной воле, обстоятельства будут выяснять. Одно дело — если его поймали, но совершенно другое — если он сам шёл обратно и не дошёл лишь потому, что был ранен.

Значит, возвращение всё-таки имело значение. Уже неплохо.

— Значит, его могут не наказать?

Павел посмотрел на неё.

— Я сказал не так.

Анна едва заметно нахмурилась. Кузен мог бы хотя бы ненадолго оставить ей приятное заблуждение.

— Но вы сказали, что его возвращение имеет значение.

— Имеет. Как и всё остальное.

В его голосе не было раздражающей снисходительности, с которой взрослые иногда объясняли Анне вещи, в которых она, по их мнению, ничего не понимала. Правда, от этого его ответы не становились приятнее.

Павел взял со стола один из листов.

— Если в донесении написано только, что солдат оставил часть, это ещё не значит, что в нём изложено всё, что произошло. Возможно, он действительно возвращался, а возможно, и нет. Если возвращался, то нужно искать того, кто сможет это подтвердить.

Анна посмотрела на лист в его руке.

— Но решение всё равно будут принимать по бумагам.

— В большинстве случаев именно так, — подтвердил Павел.

— Значит, важно, что именно в них написано.

— Разумеется.

Этого было достаточно.

Она ещё немного расспросила его о порядке разбирательства. После очередного вопроса Павел задержал на ней взгляд чуть дольше обычного. Потом ещё раз.

Кажется, он начинал что-то подозревать.

Анна сделала вид, что не замечает. В конце концов, прямо она не соврала ни разу.

— Это всё? — спросил он, когда вопросы закончились.

Анна задержалась. Взгляд упал на бумаги на столе. На одной из них Павел успел что-то записать до её появления. Почерк у него оказался аккуратным.

Зачем она вообще это заметила?

Она уже хотела отойти от стола, но передумала. Вместо этого одарила Павла той самой улыбкой, которую няня когда-то называла «правильной». Её долго учили улыбаться так, чтобы это выглядело приветливо, но не слишком фамильярно, мило, но непременно с достоинством. Совершенно бесполезный навык, как считала Анна лет в двенадцать, пока однажды с его помощью не уговорила дворцового кондитера выдать ей эклеры за час до обеда. После этого к урокам няни она стала относиться с большим уважением.

— А если бы решение принимали вы? — не удержалась она.

— О чём?

— О таком солдате.

— О солдате, о котором я ничего не знаю? — переспросил Павел.

— Вы всё усложняете.

Она продолжила улыбаться, ожидая результата. Павел, однако, ничем не выдал, подействовал ли на него её проверенный приём. Это слегка задевало. С кондитером было проще.

Павел подытожил:

— Мне кажется, это вы очень хотите всё упростить.

Ей уже хотелось признаться, что этот человек лежит совсем рядом, в нескольких десятках шагов отсюда. Но тогда пришлось бы объяснять всё с самого начала, а она пока сама не знала, зачем пришла дальше первоначального вопроса.

— Я просто спросила.

Павел пожал плечами.

— Тогда я бы сначала выяснил, что произошло на самом деле. И только потом решал.

Другого ответа от человека, которого ещё два дня назад она совершенно справедливо назвала не в меру серьёзным, ожидать не приходилось.

Анна поблагодарила его и направилась к двери.

— Ваше Высочество, — сказал он.

Она обернулась.

— Если солдат, которого вы описывали, действительно существует, ему лучше ничего не обещать.

Анна остановилась.

Можно было признаться. Или продолжить делать вид, что весь разговор был вызван исключительно её внезапным интересом к военным порядкам.

— А если не существует?

Наконец Павел улыбнулся, и Анна тут же засчитала это в список своих маленьких побед. Значит, «правильная» улыбка всё-таки сработала как нужно. Просто действовала с опозданием.

— Тогда я только что потратил четверть часа на довольно странную беседу.

— В таком случае мне особенно неловко, — сказала Анна.

Он ей не поверил. Но и задерживать не стал.

***

Солдат не спал. Он лежал на спине, глядя в потолок, и повернул голову, когда Анна подошла к койке. Сегодня он выглядел лучше. К лицу вернулся цвет, хотя усталость всё ещё была заметна.

Анна сразу вспомнила предупреждение Павла.

Ничего не обещать.

— Как вы себя чувствуете? — поинтересовалась она.

— Хорошо, Ваше Высочество.

Она посмотрела на забинтованную ногу.

В госпитале по какой-то странной причине слишком часто говорили «хорошо» о вещах, которые хорошими не были.

Анна придвинула табурет и села.

После разговора с Павлом ей хотелось узнать то, о чём вчера она даже не подумала спросить: сколько времени солдат отсутствовал, где был, видел ли его кто-нибудь по дороге назад.

Сначала он отвечал настороженно, словно пытался понять причину нового допроса, потом немного успокоился. Оказалось, что по дороге он останавливался у какого-то хутора и просил воды. Женщина, которая дала ему напиться, могла его запомнить.

Анна ухватилась за это сразу. Появилась хрупкая надежда, что существовал хотя бы один человек, который видел его не бегущим от части, а возвращающимся.

В бумагах этого наверняка не было.

— Кажется, всё не так безнадёжно, как вам кажется.

Солдат посмотрел на неё.

— Правда?

Анна прикусила язык.

Павел ведь специально предупредил.

— Я лишь сказала «кажется».

Но поправка уже ничего не изменила. Солдат улыбнулся, и его лицо сразу стало моложе.

Анна отвела взгляд. Теперь бросить эту историю было бы почти то же самое, что обмануть его.

— Ваше Высочество.

У прохода между койками стояла Наталья.

— Что? — спросила Анна.

— Обед.

Анна посмотрела на часы в дальнем конце палаты.

— Уже?

— Уже давно.

Наталья дождалась, пока она попрощается с солдатом, и пошла рядом к выходу.

На улице было ещё хуже, чем утром. Воздух почти не двигался, а мокрая после дождя земля так и не успевала до конца просохнуть после гроз и только добавляла духоты.

— В столовой невозможно находиться, — сказала Наталья. — Поэтому накроют на веранде.

Анна была не против. Там хотя бы иногда появлялся ветер.

— Ольга Владимировна тоже будет обедать с нами. Вместе с князем Павлом.

Анна покосилась на неё и вспомнила, как накануне Наталья чрезмерно подробно расспрашивала о Павле, но тогда это ещё можно было списать на простое любопытство. Превращение толстого мальчика Поля в высокого молодого офицера и правда заслуживало некоторого внимания. Однако сегодня Наталья произнесла его имя чуть иначе.

— Он тебе понравился? — спросила Анна.

Фрейлина сразу поняла, о ком речь.

— Почему вы спрашиваете?

— Потому что ты второй день о нём говоришь.

— Неправда.

Анна улыбнулась.

Наталья помолчала.

— Хорошо. Понравился, — призналась она.

— Вот как? — с улыбкой переспросила Анна.

Щёки фрейлины порозовели, и румянец не исчез даже тогда, когда они уже подошли к дворцу.

Удивляться было нечему: Наталья была хороша собой, умна, происходила из прекрасной семьи. Павел тоже выглядел вполне подходящим. По крайней мере, теперь, когда окончательно вылупился из той гусеницы по прозвищу Поль.

Смущал лишь его характер. Но Наталье, возможно, как раз нравились не в меру серьёзные мужчины.

— Только не смотрите на меня за обедом с таким лицом, — попросила она.

Анна невинно захлопала ресницами.

— С каким?

— Вы прекрасно знаете, Ваше Высочество. Или думаете, я забыла прошлое лето? Вы целый месяц пытались устроить личную жизнь Софьи Михайловны.

Анна рассмеялась. Одна из матушкиных фрейлин Софья Михайловна имела несчастье однажды признаться Анне, что молодой секретарь Императора очень красив. Этого оказалось достаточно. Следующие несколько недель Анна с завидным постоянством обнаруживала, что Софье Михайловне непременно нужно отнести книгу именно в библиотеку, когда там работал секретарь, прогуляться именно по той части сада, где он обычно бывал после обеда, или передать ему записку, которую с тем же успехом мог отнести лакей. Ничем это не закончилось, кроме одного танца и чрезвычайно довольной собой Анны.

— Между прочим, они танцевали, — напомнила она.

— Один раз, — возразила Наталья.

— С чего-то нужно начинать.

Наталья покачала головой.

— Вот видите. Вам самой всё это совершенно неинтересно, зато чужими сердечными делами вы готовы заниматься от скуки. Поэтому предупреждаю сразу: надо мной упражняться не позволю.

Анне пришлось пообещать ничего не устраивать. Во всяком случае, специально.

***

На веранде было прохладнее.

Стол накрыли у самого края, под полосатым навесом. За перилами начинался сад. Листья на деревьях почти не двигались.

Ольга Владимировна уже восседала за столом и обмахивалась сложенным листком бумаги. Её маленькая белая собака устроилась под стулом в тени.

— Ужасная погода, — объявила княгиня. — Бедолажка Мими с самого утра не находит себе места.

Анна посмотрела под стол, где спала Мими.

Павел проследил за её взглядом и тоже заглянул под стол, но благоразумно промолчал.

Вероятно, за годы жизни с матерью он научился не спорить по вопросам самочувствия собачонки.

За обедом Ольга Владимировна говорила больше остальных. Начала с жары, потом перешла к тому, что в такую погоду совершенно невозможно носить приличные перчатки, а закончила цветами, которые следовало посадить у одного из госпитальных корпусов.

Анна слушала вполуха. Её больше занимала Наталья.

Как правило, та без труда поддерживала любой разговор, но сегодня стала непривычно сдержанной. Зато стоило Павлу что-нибудь сказать, как она сразу поднимала глаза.

Когда Наталья наконец поймала её взгляд, Анна поспешно занялась обедом.

Она ведь обещала не смотреть.

— Павел, дорогой, а вам непременно нужно возвращаться сегодня в госпиталь? — спросила Ольга Владимировна.

— Непременно — нет. Нужно — да.

— Вот видите, — неожиданно вмешалась Наталья. — Даже князь Павел признаёт, что это разные вещи.

Павел посмотрел на неё и улыбнулся.

— Иногда.

Наталья тоже улыбнулась.

Анна опустила глаза в тарелку.

После еды Ольга Владимировна поднялась из-за стола. Жара стала, по её словам, совершенно невыносимой, и поэтому княгиня решила пройтись по саду.

Анна не стала искать в этом противоречия.

Мими выбралась из-под стула. Наталья наклонилась и погладила её.

"Ох и напрасно".

Собака завиляла хвостом, а Ольга Владимировна просияла.

— Ах, Наталья, душа моя, она вас полюбила! Вы ведь пройдётесь с нами? Мими будет так рада.

Наталья выпрямилась и посмотрела на Анну.

Анна постаралась ей посочувствовать, но совсем не получилось.

За три дня она сама успела нагуляться с Ольгой Владимировной на несколько недель вперёд. Они уже не раз обошли сад, обсудили каждую клумбу, дважды переставили скамью у восточной дорожки и выдали садовникам столько противоречащих друг другу поручений, что те теперь предпочитали при виде княгини заранее вооружаться блокнотами.

Одними прогулками дело не ограничивалось. Ольга Владимировна обладала удивительным даром перескакивать с одной темы на другую без всякого перехода. Вчера, например, разговор о потерянном напёрстке камеристки закончился рассуждением о том, почему один из фельдмаршалов совершенно неправильно понимает положение на фронте. Как именно фельдмаршал оказался связан с напёрстком, Анна так и не уловила до конца.

Теперь Наталье предстояло познакомиться с этим даром поближе.

Через минуту Ольга Владимировна уже спускалась по ступеням в сад и рассказывала Наталье, как тяжело они все переносят жару и как она не ожидала её в августе.

Мими, несмотря на все стенания хозяйки, вполне себе бодро бежала впереди.

Анна всё-таки улыбнулась.

— Вы довольны собой?

Она обернулась.

Павел остался у стола.

— Не понимаю, о чём вы.

— Конечно.

Рядом с его тарелкой лежал небольшой сложенный вчетверо лист, который Анна прежде не заметила. Павел взял его и убрал во внутренний карман мундира.

Бумага невольно напомнила Анне об их утреннем разговоре.

— Я подумала над тем, что вы сказали.

Павел поднял глаза.

— Уже боюсь спрашивать, — усмехнулся он.

— Напрасно. Вы мне действительно помогли.

Анна положила ладонь на спинку освободившегося стула.

Утром она не знала, за что вообще можно зацепиться. Теперь знала, что если обстоятельства имели значение, значит, о них должны узнать до того, как решат судьбу солдата.

— Я поговорила с ним ещё раз. По дороге назад его видели. Возможно, даже найдётся свидетель.

Рука Павла, уже потянувшаяся застегнуть мундир, остановилась.

— С кем?

Анна поняла, что проговорилась.

— С солдатом, — медленно произнесла она.

Он опустил руку. Взгляд стал серьёзнее, хотя Анна до этого не думала, что такое вообще возможно.

— Значит, он всё-таки существует.

— Разумеется.

— Утром вы почему-то об этом умолчали.

— Я спрашивала в общих чертах.

Павел посмотрел на неё, но спорить не стал.

Пришлось рассказать остальное. К счастью, история была недолгой, а большую часть подробностей Павел и без того уже вытянул из неё утром своими вопросами.

— Тогда об этом нужно сообщить тем, кто будет разбирать его дело.

Это она и сама уже понимала, но проблема была в другом.

— А если до этого они увидят бумагу, с которой его привезли?

— Они её увидят, — кивнул Павел.

— Не обязательно.

Павел нахмурился.

— Что значит «не обязательно»?

Анна провела пальцами по спинке стула.

До сих пор план казался вполне разумным. Произнесённый вслух — уже не настолько.

— Она может потеряться.

Несколько мгновений он молчал.

— Вы собираетесь уничтожить военный документ?

Формулировка ей совершенно не понравилась.

— Я ещё ничего не собираюсь, — сказала она.

— Но именно это сейчас предложили, — уточнил Павел.

— Я сказала, что бумага может потеряться.

— С вашей помощью? — не отступал он.

Анна отпустила спинку стула.

— Вы прекрасно понимаете, что я имею в виду.

— Теперь — да.

Он отошёл от стола и посмотрел в сад.

Анна ожидала, что он станет возражать или скажет, что так нельзя, потому что существуют правила, инструкции и ещё десяток вещей, к которым Павел наверняка относился с необъяснимым почтением.

— Утром вы сами сказали, что важно, что будет написано в бумагах.

Он повернулся.

— Я сказал, что важны обстоятельства.

— И что решение принимают в том числе по документам, — напомнила Анна. Отступать она не собиралась.

— Поэтому в них вносят новые сведения, а не уничтожают старые.

— Даже если старые не рассказывают всей правды? — продолжила она.

— Даже тогда.

Анна скрестила руки на груди.

— Для вас правила всегда важнее человека?

— Нет. Поэтому я и пытаюсь вас остановить.

— Потому что вам жалко бумагу? — Голос Анны прозвучал громче, чем прежде.

— Потому что отвечать за неё будете не вы, — серьёзно сказал он.

Анна нахмурилась.

— Почему не я?

— А вы знаете, кто отвечает за документы в госпитале?

Она не знала.

До этого момента ей вообще не приходило в голову спросить.

Отвечать не потребовалось.

Если документ исчезнет, объяснил он, искать начнут не у неё. Спросят с того, кто принял бумаги, кто их хранил, кто последним держал в руках. С писаря, дежурного, служащего — человека, имени которого Анна, скорее всего, даже не знает.

— Я могу сказать, что взяла его, — неуверенно предложила Анна.

— Когда же?

— Сразу, — ответила она уже твёрже.

— И что тогда?

— Буду отвечать я.

Павел чуть прищурился. Анне сразу захотелось доказать, что именно так всё и будет, хотя ещё минуту назад она вообще не думала о том, кому придётся отвечать за пропавший документ.

— Вы правда считаете, что с вас спросят так же, как с писаря?

— А почему нет?

Он ничего не сказал.

И самое неприятное — Анна уже понимала почему.

— Не разговаривайте со мной как с ребёнком, — вспылила она.

— Я не разговариваю с вами как с ребёнком, — сказал Павел.

— Именно так и разговариваете.

Анна подошла ближе. Теперь ей приходилось задирать голову, чтобы смотреть ему в лицо, что тоже раздражало.

— Тогда хотите как со взрослой? — спросил Павел.

— Хочу.

На этот раз он не отвёл взгляда.

— Хорошо. Если бумагу возьмёте вы и об этом станет известно, вас не отправят под суд. Не разжалуют. Вы не потеряете место и жалованье. На вас рассердятся. Возможно, очень сильно. А потом всё закончится.

Анна почувствовала, что краснеет.

— А человек, который отвечает за документы, может потерять место, получить взыскание или оказаться ещё неизвестно где. И вы об этом не подумали.

— Я пытаюсь спасти человека.

— Тогда не делайте для этого виноватым другого.

Анна отвернулась.

В саду по дорожке медленно шли Ольга Владимировна и Наталья. Княгиня что-то рассказывала, размахивая веером. Собачка носилась между клумбами и, кажется, переносила жару превосходно.

— Утром вы говорили совсем другое, — буркнула она.

— Нет. Я говорил ровно то же самое. Просто утром вы услышали то, что хотели услышать.

Анна резко повернулась к нему.

— Вы невыносимы.

Павел промолчал, а лучше бы поспорил. Тогда она могла бы продолжать сердиться на него, а не вспоминать, что имени человека, отвечавшего за документы, она действительно не знала.

Она спустилась с веранды.

Наталья встретилась ей на дорожке. Ольга Владимировна осталась дальше в саду: Мими обнаружила что-то чрезвычайно важное под кустом.

— Ваше Высочество, что-то случилось?

— Ничего.

Анна прошла ещё несколько шагов, потом всё-таки сказала:

— Не понимаю, что ты в нём нашла.

— В ком?

— В Павле, естественно.

Наталья оглянулась на веранду.

— А что он сделал?

Анна едва не начала рассказывать. Но тогда пришлось бы начать с солдата, закончить бумагой и, вероятно, снова услышать то же самое.

— Ничего. Он просто невыносим.

Наталья немного помолчала.

— Может быть, он просто сказал вам что-то неприятное?

Анна посмотрела на неё.

— Ты уже его защищаешь?

— Я его почти не знаю.

Наталья улыбнулась.

— Мне кажется, он говорит то, что думает. Это не самое плохое качество.

Утром признание Натальи показалось Анне забавным. Теперь обнаружился первый недостаток её симпатии к Павлу: спорить с ним приходилось уже вдвоём.

— Прекрасно. Значит, вас двое.

Анна пошла к главному входу, но остановилась у дверей.

Павел был прав в одном: если бумага исчезнет, под подозрением окажется кто-то другой.

Но солдат всё ещё лежал в госпитале, а его дело никуда не исчезло.

Значит, отказываться от задуманного было рано. Нужно было только придумать, как сделать так, чтобы за него отвечала она сама.

Глава 5. Первый выбор

Анна переписывала речь трижды, и наконец к пятнице она была готова. Первый вариант оказался слишком торжественным, второй — настолько коротким, что Наталья спросила, не проще ли её высочеству пожелать всем счастливого пути и на этом закончить. Третий занял чуть больше половины страницы и наконец устроил обеих.

Теперь этот лист лежал у Анны в руках, а перед крыльцом госпиталя ждали те, кого сегодня отпускали.

Их было чуть больше десятка. Несколько человек стояли сами, двое опирались на трости. Анна узнала среди них корнета Оболенского. Он заметно похудел с начала лета, зато выглядел совершенно довольным и уже не держал больную руку так осторожно, как раньше.

«Евлампий».

За несколько недель Анна так и не привыкла к тому, что кто-то действительно откликается на это имя.

Рядом с ней стояла Ольга Владимировна в светлой шляпе с широкими полями. Собачку на этот раз оставили во дворце, чему Анна была даже немного удивлена. Наталья держалась на полшага позади.

Со вчерашнего дня между ними всё вернулось в обычное русло. Вечером Анна сама заговорила о случившемся и сообщила, что понятия не имеет, отчего вдруг вспылила. После недолгих размышлений она предположила солнечный удар.

Наталья выслушала объяснение с безупречно серьёзным лицом.

— Конечно, Ваше Высочество. Вчера действительно было очень жарко.

— Вот видишь.

— Несомненно. Наверное, именно поэтому вы назвали князя невыносимым.

Анна тогда подозрительно посмотрела на неё, но Наталья уже занялась платьем и больше к разговору не возвращалась. На этом происшествие решили считать исчерпанным.

Анна расправила лист и начала читать. Первые две строки пришлось подсмотреть, а дальше оказалось проще. Она говорила о возвращении домой, о семьях, которые ждут, о благодарности тем, кто после выздоровления снова отправится на фронт. Слово «мужество» из окончательного варианта Наталья благоразумно вычеркнула ещё вчера, и Анна не стала спорить.

Когда речь закончилась, кто-то первым захлопал. Остальные поддержали.

Ольга Владимировна тут же промокнула платком уголок глаза.

— Прекрасно, душа моя. Особенно про матерей.

Про матерей в речи было одно предложение, но Анна решила не уточнять.

Она спустилась с крыльца, и Оболенский одним из первых подошёл к ней и поклонился.

— Ваше Императорское Высочество.

Анна посмотрела на его руку.

— Надеюсь, теперь она всё-таки останется на месте.

Корнет сначала растерялся, потом вспомнил их первый разговор и рассмеялся.

— Кажется, доктор оказался прав.

Анна протянула ему руку, и Оболенский осторожно коснулся её губами.

Следующие несколько минут она разговаривала с остальными. Один офицер собирался к жене в Нижегородскую губернию, другой — к родителям, третий после короткого отпуска должен был вернуться в часть. Они прощались с врачами, забирали вещи, кто-то уже торопил извозчика.

Анна смотрела, как они расходятся, и только тогда заметила человека у окна второго этажа.

Тот самый солдат стоял немного в стороне от остальных больных и смотрел вниз. Сегодня он никуда не уезжал.

Ещё вчера Анна почти убедила себя, что Павел прав и нужно просто дождаться разбирательства. Теперь эта мысль снова показалась слишком удобной. Выписанные знали, куда отправятся вечером. У него впереди были сначала военные, потом решение людей, которые никогда его не видели.

И бумага, в которой уже всё было решено гораздо раньше них.

— Ваше Высочество? — позвала Наталья.

Анна сложила речь пополам.

— Я ненадолго в госпиталь, — сказала она.

Наталья проследила за её взглядом и ничего не спросила.

***

Анна нашла солдата сидящим поверх одеяла. Он пытался самостоятельно поправить повязку на ноге и сразу убрал руки, заметив её.

— Не трогайте, — сказала Анна.

— Я только поправить хотел, Ваше Высочество.

Она придвинула табурет, но не села.

За последние дни Анна успела узнать, сколько времени он отсутствовал, где был ранен, через какой хутор проходил и даже сколько воды ему дала незнакомая женщина. При этом одна совершенно очевидная вещь почему-то ни разу не пришла ей в голову.

— Как вас зовут?

Солдат удивился вопросу.

— Иван.

— Иван как?

— Иванов, Ваше Высочество.

Анна подождала продолжения. Его не последовало.

— Иван Иванов?

— Так точно.

Несколько секунд она смотрела на него, пытаясь понять, не шутит ли он. Но по его лицу было видно, что нет.

— Родители не слишком долго размышляли.

Иван смутился.

— Отца тоже Иваном звали.

— Тогда многое объясняется.

Он улыбнулся, а Анна наконец села.

Теперь предстояло вернуться к более важному.

— Иван, расскажите ещё раз про женщину на хуторе. Вы помните её имя?

— Марфа Ивановна.

— А фамилию?

Он задумался.

— Белова вроде.

Анна подняла брови.

Иван поспешно кивнул:

— Точно. Белова.

Уверенности это не добавило, но она продолжила расспрашивать. Выяснилось, что Марфа Ивановна дала ему воды и показала дорогу на Климовский тракт. Главное обнаружилось чуть позже: Иван сказал ей, что идёт обратно к своим. Женщина даже отговаривала его идти через лес после дождей и советовала держаться большой дороги.

Это уже было совсем не то же самое, что просто случайный человек, увидевший солдата на хуторе.

— Значит, она знала, куда вы идёте? — переспросила Анна.

— Да.

— И вы прямо сказали, что возвращаетесь в часть?

Иван кивнул.

— Сказал.

Анна посмотрела на его забинтованную ногу.

Если Марфа Ивановна существовала, и Иван ничего не перепутал, один человек действительно мог подтвердить его рассказ. Проблема заключалась только в том, что этого человека здесь не было.

— Ваше Высочество, — осторожно проговорил Иван. — Это поможет?

После вчерашнего разговора с Павлом Анна уже знала, каким должен быть ответ.

— Не знаю.

Надежда на лице солдата немного погасла, и ей сразу захотелось добавить что-нибудь ободряющее. Анна удержалась.

— Но это лучше, чем ничего, — всё-таки сказала она.

В коридоре кто-то позвал врача. Анна поднялась.

У самой двери она ещё раз оглянулась на Ивана.

Тот уже лёг и смотрел в потолок.

По дороге к выходу Анна думала о Марфе Ивановне Беловой. Женщина существовала. Она видела Ивана, слышала, что он возвращается, и даже могла это подтвердить. Необходимо было только каким-то образом заставить её рассказ появиться там, где его прочитают.

К тому времени, когда Анна вышла из госпиталя, решение уже начало складываться.

***

После обеда она попросила не беспокоить её и устроилась в маленькой гостиной на втором этаже.

На столе лежал чистый лист, на который она долго смотрела.

Вчера Анна собиралась убрать одну бумагу. Павел объяснил, почему этого делать нельзя: пропажу заметят, а отвечать за неё заставят человека, который никакого отношения к поступку Анны не имел.

Она услышала. Поэтому твёрдо решила, что сегодня ничего исчезать не будет.

Анна обмакнула перо в чернила.

«Я, Марфа Ивановна Белова...»

Первые слова выглядели довольно убедительно, но на этом всё заканчивалось. Она попыталась написать так, как, по её представлению, могла бы писать женщина с хутора, и почти сразу обнаружила, что совершенно не представляет, как пишет женщина с хутора. Первый лист пришлось смять.

На втором она решила не изображать чужую манеру и просто изложить факты: такого-то числа через хутор проходил рядовой Иван Иванов, попросил воды, сказал, что возвращается в расположение своей части, спрашивал дорогу на Климовский тракт.

Анна перечитала. Ничего лишнего. Она не придумала ни ранения, ни разговора, которого не было. Все эти слова Иван слышал или произносил сам.

На третьем листе получилось ещё аккуратнее.

Анна дошла до подписи и остановилась.

Вот здесь всё стало сложнее.

Написать чужое имя в начале текста оказалось легко. Поставить его внизу вместо другого человека — совсем иначе. Перо зависло над бумагой.

Вчера Павел спросил её, считает ли она, что с великой княжны спросят так же, как с писаря. Тогда Анна разозлилась, потому что уже знала ответ.

Сегодня она постаралась устроить всё иначе: писарь ничего не потеряет и никому не придётся объяснять, куда исчез документ. А если бумагу обнаружат и начнут выяснять, откуда она появилась, Анна признается.

Это было её решение, значит, и отвечать должна она.

Такая логика нравилась ей значительно больше вчерашней.

Анна снова опустила перо, но остановилась, услышав шаги в коридоре.

Она машинально накрыла лист промокательной бумагой.

Шаги остановились.

— Войдите.

На пороге появился Павел. И, признаться честно, из всех людей, которых Анна могла увидеть сейчас, он был последним в списке желательных.

— Мне сказали, вы здесь, — произнёс он.

Анна сразу поняла, кто именно сказал.

— Наталья?

— Она.

Павел вошёл в комнату и прикрыл за собой дверь, оставив её, как требовали приличия, неплотно закрытой.

Анна посмотрела на него с подозрением.

— Зачем вы меня искали?

— Хотел узнать, чем закончилась вчерашняя история.

Ответ прозвучал слишком спокойно.

Анна опустила взгляд на стол.

— Ничем.

— Вижу.

Он посмотрел на промокательную бумагу, под которой явно угадывался лист.

Анна тоже посмотрела. Прятать что-либо следовало либо лучше, либо вообще не начинать.

— Что вы пишете? — спросил Павел.

— Ничего интересного.

— Поэтому спрятали?

— Я не прятала.

Это прозвучало настолько неубедительно, что Анна сама пожалела о сказанном.

Павел не стал спорить. Просто остался стоять напротив.

Его молчание раздражало сильнее вопросов, и она первой не выдержала.

— Что?

— Ничего.

— Вы смотрите.

— На вас?

— На бумагу.

— Теперь уже да.

Анна убрала промокательный лист.

— Пожалуйста.

Павел взял написанное.

Пока он читал, Анна следила за его лицом. Первые строки не вызвали никакой реакции. Ближе к середине он нахмурился, а дочитав, вернулся к началу. Это ей не понравилось.

— Кто такая Марфа Ивановна Белова?

— Женщина с хутора.

— Та самая?

Павел снова посмотрел на текст.

— Когда вы успели получить от неё показания?

Вот теперь Анна поняла, к чему он ведёт.

— Я их не получала, — ответила она, и в голосе против воли появилась неуверенность.

Он медленно положил лист на стол.

— Тогда откуда это?

— Иван рассказал мне, что произошло. Марфа Ивановна действительно его видела и слышала, что он возвращается в часть. Я только записала то, что она сама могла бы рассказать, если бы была здесь.

Павел несколько секунд молча смотрел на неё.

— То есть вы никогда не видели эту женщину, не разговаривали с ней и знаете всё исключительно со слов человека, которого пытаетесь спасти?

Если сформулировать именно так, всё действительно выглядело хуже.

Анна нахмурилась.

— Иван не врёт. Я разговаривала с ним и верю ему.

— Верить ему — ваше право. Писать показания за другого человека — нет.

Она посмотрела на пустое место внизу, понимая, что Павел тоже его заметил.

— Я даже не знаю, какой у неё почерк, и не собираюсь его копировать.

— Как предусмотрительно.

Павел снова взял лист, и теперь его серьёзность уже начинала действовать ей на нервы. Вчера он заставил её отказаться от одной идеи. Сегодня, судя по всему, собирался проделать то же самое со второй.

— Тогда в чём проблема? — спросила Анна.

— В том, что это подделка. Вы написали показания от имени человека, которого никогда не видели, со слов человека, которому эти показания должны помочь.

Она ожидала чего угодно, только не настолько неприятного слова.

Несколько секунд Анна молчала.

От его формулировки Марфа Ивановна не переставала существовать. Не исчезал хутор. Не исчезал разговор с Иваном. Но бумага на столе внезапно стала выглядеть совсем иначе.

— Значит, по-вашему, нужно просто ничего не делать?

— Я этого не сказал. Но вчера вы хотели уничтожить настоящий документ, а сегодня решили создать ненастоящий. Боюсь представить, что вы придумаете завтра.

Анна едва не улыбнулась, но вовремя вспомнила, что сердится.

— Завтра, возможно, вам повезёт, и я вообще не стану спрашивать вашего мнения.

— Сегодня вы тоже не спрашивали.

С этим спорить было трудно.

Анна забрала у него лист, снова села и потянулась за пером.

Павел явно не ожидал этого.

— Вы всё равно собираетесь его закончить?

— Вы назвали это подделкой. Я не согласилась.

— Анна, это не вопрос мнения. Если вы поставите здесь имя Марфы Беловой, вы подпишете за неё показания, которых она не давала.

Впервые он произнёс её имя без титула.

Анна заметила это сразу, хотя совершенно не собиралась замечать подобные вещи в разгар ссоры. Павел, кажется, сам не обратил внимания.

Она посмотрела на оставленное внизу место.

Вот об этом Анна до сих пор предпочитала не думать. Пока подписи не было, можно было считать бумагу просто записанным рассказом Ивана. После неё это объяснение становилось гораздо слабее.

Правильное решение было очевидным. И совершенно бесполезным.

— Вчера вы сказали, что из-за меня может пострадать человек, который ни в чём не виноват, — произнесла Анна. — Я вас услышала. Сегодня никто другой ничего не потеряет и ничего не будет делать за меня. Если выяснится, откуда появилась эта бумага, я сама скажу правду.

— Тогда она перестанет иметь какую-либо ценность.

— Только если выяснится.

Павел хотел что-то ответить, но Анна уже обмакнула перо в чернила.

Первые буквы получились чуть крупнее, чем ей хотелось. Она продолжила, стараясь не менять нажим.

Марфа Белова.

Чужое имя выглядело на бумаге удивительно обыкновенно.

Анна отложила перо. Только теперь она почувствовала неприятный холод где-то под рёбрами. До этой секунды всё ещё можно было остановить и выбросить. Теперь перед ней лежал документ, который должен был заставить незнакомых людей поверить, будто его написала другая женщина.

Павел тоже смотрел на подпись.

— Теперь это действительно подделка, — сказал он наконец. — И если вы всё ещё намерены положить её к документам Иванова, я, видимо, зря рассчитывал, что вчерашний разговор хоть чему-нибудь вас научил.

Анна сложила лист пополам.

— Научил. Именно поэтому я сделаю это сама и никого больше не стану просить о помощи.

На этот раз Павел не стал спорить.

Несколько секунд Анна действительно размышляла, не разорвать ли бумагу. Можно было вернуться к Наталье, выпить чай, вечером выслушать Ольгу Владимировну, а завтра снова прийти в госпиталь. Дальше Иваном займутся люди, которые для этого существуют. И если его накажут, Анна всегда сможет сказать себе, что ничего сделать не могла. Но теперь это уже было неправдой, потому что она могла.

Анна убрала бумагу в карман.

— Я всё равно это сделаю.

Павел смотрел на неё уже без раздражения. Скорее так, будто пытался понять, каким образом его вчерашнее объяснение привело именно к этому результату.

— Вы действительно всё решили.

— Да.

Теперь оставалось самое сложное: понять, где находятся бумаги Ивана и как добраться до них, не привлекая никого постороннего. Вчера она, вероятно, первым делом спросила бы лакея или сестру. Сегодня этот путь уже не казался безобидным. Любой человек, который поможет ей, окажется частью истории, даже если сам об этом не знает.

Павел словно угадал её мысли.

— Вы хотя бы знаете, где его документы?

— В госпитале.

— Это довольно широкое понятие, — заметил он. — И даже если найдёте нужную комнату, вам наверняка понадобится ключ.

Анна посмотрела на него.

— Я разберусь. И, прежде чем вы снова начнёте, я не прошу вас помогать.

— Я заметил.

В его голосе было что-то такое, отчего Анне снова захотелось спорить. Но она удержалась.

— Тогда прошу считать, что наш разговор закончен.

Анна направилась к двери.

На этот раз Павел её не остановил.

***

К вечеру госпиталь становился беспокойнее.

Начинался обход, из кухни несли ужин, сестры меняли воду и бельё. По коридорам постоянно кто-нибудь проходил, поэтому Анна решила, что сейчас её присутствие привлечёт меньше внимания.

Оказалось, наоборот.

За первые десять минут ей поклонились семь раз. Один молодой санитар едва не уронил таз.

Анна начала подозревать, что план требует доработки.

Зато нужную комнату она нашла сама. На двери рядом с кабинетом старшего врача висела небольшая табличка. За ней, как Анна выяснила ещё днём, держали бумаги тех, кого готовили к передаче военным.

Оставалась одна проблема — дверь была заперта.

Анна подёргала ручку ещё раз, словно второй раз мог дать другой результат. Но не дал.

Она отошла на шаг.

Просить ключ означало объяснять, зачем он ей нужен. Приказать открыть дверь было ещё хуже: после этого человек прекрасно запомнит и её, и время.

Анна стояла перед дверью и впервые подумала, что Павел, возможно, рассчитывал именно на это. Она отогнала эту мысль.

В конце коридора находилось окно. Рядом стоял небольшой стол, на котором днём сестра заполняла журналы. Сейчас там никого не было, и Анна подошла ближе.

На столе лежали карандаши, несколько листов и связка ключей.

Она остановилась. Всё складывалось почти оскорбительно просто.

Анна оглянулась — коридор пустовал. До сих пор всё происходившее можно было хотя бы объяснить хорошими намерениями. Взять чужие ключи, открыть запертую комнату и подложить поддельную бумагу в военное дело было уже значительно труднее представить случайностью.

Анна протянула руку.

— Даже не думайте.

Она замерла и медленно обернулась.

Павел стоял в нескольких шагах от неё.

— Вы следите за мной? Я же просила этого не делать.

— Вы много чего просили.

Он подошёл ближе и посмотрел на связку ключей.

Анна убрала руку.

— Вы специально ждали?

— Нет. Решил проверить, насколько далеко вы зайдёте.

Анне это совершенно не понравилось.

— И?

— Достаточно далеко.

Она почувствовала, что снова начинает сердиться, но теперь к раздражению примешивалось другое чувство. Ей действительно хотелось доказать ему, что она способна довести дело до конца без его надзора.

Анна взяла ключи, и в этот раз он не остановил её.

Это оказалось неожиданнее всего.

— Не будете отбирать?

— Зачем? Вы всё равно возьмёте другие.

Анна посмотрела на связку. Ключей было шесть.

— Какой?

— Не знаю.

Она не поверила. По её лицу это, видимо, стало понятно.

— Хорошо, — признался Павел. — Знаю. Но не скажу.

— Тогда зачем пришли?

На этот вопрос он ответил не сразу.

— Сам ещё не понял.

Анна отвернулась и попробовала первый ключ — не подошёл. Второй тоже. Третий вошёл в замок, но не повернулся.

Павел стоял рядом и молчал.

На четвёртом Анна начала подозревать, что он получает от происходящего удовольствие.

— Если знаете, могли бы хотя бы не смотреть.

— Боюсь оставить вас без присмотра.

Анна попробовала пятый ключ, и раздался щелчок.

Она победно посмотрела на Павла.

— Видите?

— Вижу.

Радости он почему-то не разделял.

Комната оказалась совсем маленькой. У стены стояли два шкафа, посередине — стол, заваленный папками. Анна ожидала чего-то более внушительного.

Она вошла, но оглянулась на оставшегося в коридоре Павла.

— Вы не идёте?

— Нет.

— Прекрасно.

Анна сама не поняла, почему его отказ немного задел.

Она подошла к столу с папками и посмотрела на корешки: Белов. Кравцов. Мельников. Иванов.

«Конечно».

Из всех фамилий ему досталась именно та, которых здесь могло оказаться десяток.

Анна раскрыла первую папку Иванова — не тот. Вторую — тоже. Третья оказалась нужной. Она узнала дату поступления и описание ранения.

Внутри лежало несколько листов.

Тот самый тоже был здесь.

«Самовольно оставил расположение части...»

Анна почувствовала прежнее раздражение. Несколько строк — ни Марфы Ивановны, ни дороги обратно, ни ранения.

Она достала свой лист. Теперь оставалось только положить его внутрь.

Анна уже раздвинула бумаги, когда Павел появился в дверях.

— Стойте.

Она обернулась.

— Что теперь?

Он вошёл в комнату и взял у неё лист.

Анна даже не успела возразить.

Павел быстро прочитал текст ещё раз. Взгляд на мгновение задержался внизу, на чужом имени, написанном рукой Анны.

— Вы всё-таки подписали.

— Вы это уже видели.

— Я надеялся, что передумаете.

— Напрасно.

Он не стал отвечать и посмотрел на раскрытую папку.

Несколько секунд ничего не происходило.

Анна ждала очередного объяснения, почему всё, что она делает, неправильно. Павел, вероятно, мог продолжать до утра.

Но он спросил совсем другое:

— Куда вы собирались его положить?

— Сюда.

— Куда именно?

Анна показала на середину папки.

Павел покачал головой.

— Тогда заметят, что он появился позже остальных.

Анна посмотрела на него. Только сейчас она поняла, что произошло.

— Вы мне содействуете?

— Нет. Я указал на ошибку.

— В моей подделке.

Павел закрыл глаза на секунду.

— Не называйте её так с таким удовольствием.

Анна едва сдержала улыбку.

Ещё несколько секунд Павел мог просто положить лист на стол и уйти.

Анна была уверена, что именно так он и поступит, но вместо этого он взял папку.

— Если это обнаружат, я никогда не признаюсь, что участвовал добровольно.

Анна уже улыбалась.

— Разумеется.

Он нашёл нужное место среди бумаг. Анна наблюдала, как его тонкие пальцы остановились на краю листа.

— Последний раз спрашиваю. Вы уверены?

Вчера она бы ответила сразу. Сегодня Анна посмотрела на первоначальное донесение, потом на подпись Марфы Беловой, которую несколько часов назад вывела собственной рукой.

Теперь она прекрасно понимала, что делает.

— Да.

Павел вложил бумагу и одним движением закрыл папку.

Несколько мгновений оба молчали.

Ничего особенного не произошло. Не прозвучал сигнал тревоги, никто не распахнул дверь. На столе по-прежнему лежали папки, за окном шумели деревья, из коридора доносились шаги.

Но теперь внутри одной из папок находилась поддельная бумага, которую написала Анна, а Павел спрятал.

И об этом знали только они двое.

— Всё? — тихо спросила Анна.

— Всё.

Она забрала ключи и вышла первой.

Павел запер дверь и вернул связку на стол точно туда, где она лежала. Он делал всё неторопливо, хотя несколько минут назад сам помог ей подложить в чужое дело бумагу, которой там быть не должно.

Он проверил, до конца ли повернулся ключ, поправил связку, чтобы она лежала так же, как прежде, и только после этого убрал руку.

Анна почему-то продолжала смотреть.

Пальцы у него были длинные, с выступающими костяшками. На правой руке, возле большого пальца, белел тонкий старый шрам, которого она раньше не замечала. Павел провёл ладонью по краю стола, словно проверяя, не сдвинул ли чего-нибудь ещё, и Анна поймала себя на том, что следит за этим совершенно ненужным движением.

Она подняла взгляд выше.

Он дышал удивительно ровно для человека, который только что сознательно сделал именно то, от чего весь день пытался её удержать.

Анна прислушалась к собственному дыханию и обнаружила, что у неё с этим дела обстояли несколько хуже. Наверное, потому что она всё ещё боялась услышать шаги за дверью.

Они пошли по коридору рядом. Теперь каждый встречный казался подозрительно внимательным, хотя никто не обращал на них особого внимания. Дважды им поклонились, из дальней палаты вышла сестра с пустым подносом, а у лестницы мимо пробежал санитар.

Никто их не остановил.

Только спустившись на несколько ступеней, Анна почувствовала, что начинает улыбаться.

«Всё получилось».

Пока ещё ничего не было решено. Иван оставался в госпитале, бумага могла ничего не изменить, а если её обнаружат, последствия Анна представляла довольно смутно. Но несколько минут назад всё это было только её затеей. Теперь Павел тоже знал, что лежит в папке Иванова. Более того, сам положил туда поддельное свидетельство и закрыл папку.

Анна покосилась на него. Ещё вчера он объяснял ей, почему нельзя вмешиваться в чужие документы, а сегодня запирал за ними дверь.

У самой лестницы Павел остановился.

— Никому, — тихо сказал он.

Анна посмотрела на него.

— Особенно вашей матери.

На этот раз он всё-таки улыбнулся.

И Анна тоже.

Глава 6. Огонь

Утро было настолько хорошим, что Анна решила считать вчерашний день крайне удачным. Разумеется, если отбросить подделку чужой подписи, незаконно взятые ключи и проникновение в запертую комнату. Но ведь об этом, кроме них с Павлом, никто не знал.

При мысли о проделанном Анна улыбнулась и тут же повернулась к Наталье, с которой они шли к госпиталю по нижней аллее.

Ночью в очередной раз прошёл дождь, как это часто бывало к концу лета, и воздух ещё пах мокрой землёй. Пожилой садовник уже успел привести в порядок дорожки возле дворца. Анна помнила его столько же, сколько сам сад, и в детстве была уверена, что он появился здесь одновременно с деревьями. Дальше по аллее его старания становились менее заметны: между клумбами ещё стояли лужи, а мокрые листья то поблёскивали на солнце, то снова темнели, когда оно скрывалось за облаками.

Навстречу им прошли трое молодых офицеров. Двоих Анна видела прежде, третий был незнаком — высокий, с аккуратно подстриженными усами и почти платиновыми волосами. Все трое поклонились. Наталья ответила им привычным движением головы и продолжила идти.

Анна проводила их взглядом.

— Ты видела того, что слева?

Наталья обернулась, но офицеры уже скрывались за поворотом.

— Видела. Он высокий.

— Это я заметила, — сказала Анна и подождала продолжения, которого не последовало.

Это было уже совсем необычно. Ещё недавно Наталья непременно заметила бы нового человека раньше неё и к воротам госпиталя уже выяснила бы если не фамилию, то хотя бы полк. Сейчас она лишь придержала юбку, обходя очередную лужу, и беловолосый офицер явно больше её не занимал.

— Возможно, тебе больше нравятся тёмные, — предположила Анна.

Наталья остановилась и посмотрела на неё.

— Что с вами сегодня, Ваше Высочество?

— Ничего. Просто я проявляю интерес к твоей судьбе.

— С самого утра?

— Да. Судьба не обязана непременно начинаться после обеда, — заметила Анна.

Наталья рассмеялась, а Анна с удовлетворением решила, что объяснение прозвучало вполне убедительно.

На самом деле офицер показался ей довольно красивым. Во всяком случае, достаточно красивым, чтобы Наталья могла проявить хоть какой-нибудь интерес. Странным было другое: до сегодняшнего утра Анна никогда не чувствовала необходимости специально искать для своей фрейлины подходящих мужчин.

Впрочем, причина лежала на поверхности. Наталье нравился Павел. Она сама сказала об этом два дня назад, и было бы странно ожидать, что к пятнице её интерес исчезнет. Однако именно этого самой Анне почему-то хотелось.

Ничего необъяснимого в этом тоже не было. Павел совершенно не подходил Наталье по всем параметрам. Чрезмерно серьёзный, молчаливый и постоянно чем-нибудь недовольный кузен совсем не походил на тех, кто обычно привлекал её подругу. Наталья любила людей весёлых.

Вот беловолосый офицер выглядел куда веселее.

— А тот поручик, который приехал позавчера? — вспомнила Анна через несколько шагов. — С кавалерийской частью. По-моему, он тоже вполне ничего.

— Какой поручик? — Наталья искренне удивилась.

Анна посмотрела на неё уже с настоящим беспокойством.

— Наташа, ты заболела? Я второй раз за пять минут указываю тебе на вполне приличного мужчину, а ты даже не пытаешься узнать его фамилию.

Наталья одёрнула край светлой лайковой перчатки на запястье.

— Может быть, я просто отвлеклась. Но обещаю исправиться.

Подобная перемена едва ли могла произойти настолько быстро, но расспрашивать дальше Анна не стала.

К госпиталю они подошли почти одновременно с военным врачом, которого Анна уже не раз встречала во время своих посещений. Он был немолод, носил короткую седую бороду и никогда не торопился, даже когда вокруг торопились все остальные.

Именно это Анне в нём и нравилось.

Она несколько раз видела, как сёстры звали его к больному и по их лицам было понятно, что дело серьёзное. Врач неизменно шёл тем же ровным шагом, каким сейчас поднимался по ступеням. Однажды Анна спросила сестру, неужели он никогда не волнуется. Та ответила, что волнуется постоянно, просто больным незачем об этом знать.

С тех пор Анна смотрела на него почти с восхищением.

Доктор поздоровался, придержал для них дверь и сразу направился наверх.

Внутри всё было как обычно: пахло лекарствами и чистым бельём, в дальней палате кто-то смеялся, по коридору прошла сестра с тазом. Один из больных, заметив Анну, попытался подняться с кровати, и она привычным жестом велела ему оставаться на месте.

Анна первым делом заглянула в дальнюю палату, туда, где лежал Иванов.

Его кровать была ровно застелена. Одеяло заправили под матрас, на белой наволочке не осталось даже вмятины от головы, а на тумбочке, где вчера стояла кружка, теперь тоже ничего не было.

Анна остановилась.

Это даже не показалось странным. Вероятно, его перевели или отправили на осмотр. Вчера говорили, что состояние ноги улучшалось.

— Подожди меня здесь, — сказала она Наталье и направилась к койке.

На соседней кровати лежал пожилой солдат с перевязанным плечом. Он узнал её и, как и все, попытался приподняться.

— Доброе утро, Матвей Петрович, а где же ваш сосед? — спросила Анна.

Матвей Петрович, уже собиравшийся что-то ответить, вдруг замер. Он отвёл глаза и неловко потянул край одеяла здоровой рукой.

Анна сразу почувствовала неладное.

— Его перевели? — спросила она.

Солдат открыл рот, но так ничего и не сказал.

Неподалёку сестра поправляла повязку одному из раненых. Услышав вопрос, она подняла голову, на мгновение задержалась на месте, а затем подошла к ним.

— Ваше Высочество...

Обычно после этих слов сразу следовало объяснение. Но сестра замолчала, словно не могла решить, как именно его дать.

Анна посмотрела сначала на неё, потом на Матвея Петровича. Тот по-прежнему не поднимал глаз. Больше спрашивать, что случилось, не требовалось.

Горло мгновенно пересохло.

— Когда? — только и смогла произнести Анна.

— Ночью. Ближе к утру.

Кровать была заправлена идеально, без единой складки. Ещё вчера на ней сидел Иван, поправлял повязку и смущённо объяснял, почему его зовут Иваном Ивановым. Теперь о том, что он вообще занимал эту койку, ничего не напоминало.

— Но вчера ему было лучше, — прошептала Анна.

Она сама услышала, насколько по-детски это прозвучало. Будто если человеку стало лучше вчера, он каким-то образом получал обязательство не умереть сегодня.

Сестра чуть помедлила.

— Началась горячка. Рана оказалась хуже, чем думали сначала. Доктор был здесь почти всю ночь.

Анна кивнула, вспоминая их вчерашний разговор и его слова:

«Отца тоже Иваном звали».

И её собственный совершенно дурацкий ответ:

«Тогда это многое объясняет».

Иван тогда улыбнулся, а потом спросил, поможет ли ему свидетельство Марфы. Она сказала, что не знает, но оказалось, правильным ответом было совсем другое — не поможет уже ничего.

Анна хотела задать сестре следующий вопрос, но слова не вышли. В горле словно что-то мешало. Она сглотнула, сделала ещё одну попытку и только тогда услышала собственный голос — непривычно хриплый и тихий.

— Семье сообщили?

— Пока нет, Ваше Высочество. Сегодня должны подготовить бумаги.

Сестра продолжала что-то говорить о том, что Иван почти не мучился, что ночью ему дали лекарство и доктор оставался рядом. Анна слышала отдельные слова, но они не складывались в цельную картину.

Она знала Ивана всего несколько дней, а до прошлой недели даже не подозревала о его существовании. У него было самое обычное лицо, самая обычная фамилия и ничем не примечательная жизнь. И всё-таки вчера он был жив.

Глаза защипало, и это оказалось настолько неожиданно, что сначала она просто моргнула.

— Анна? — Наталья подошла ближе.

Анна отвернулась, но поздно. Первая слеза уже скользнула по щеке. Она быстро стёрла её пальцами и зачем-то сразу оглянулась на остальных больных.

— Всё хорошо, — сказала она.

Наталья ничего не ответила, а старшая сестра посмотрела на Анну с такой мягкой жалостью, что стало только хуже. Умер Иван, а жалели почему-то её.

— Ваше Высочество, вы очень близко всё принимаете, — проговорила сестра.

Анна кивнула. Объяснять, что дело совсем не в чувствительности, не хотелось. Сестра не знала, что вчера Анна сидела совсем недалеко отсюда и подделывала свидетельство ради человека, который теперь лежал где-то в другой части госпиталя мёртвым. Не знала, что Анна была почти уверена: если достаточно сильно чего-то захотеть и не отступить, в конце концов всё получится. И уж точно не знала, в каком прекрасном настроении Анна шла сюда сегодня утром.

Наталья осторожно коснулась её локтя.

— Пойдём отсюда.

Анна хотела возразить, но вдруг поняла, что совершенно не представляет, что собиралась делать здесь дальше.

— Мне нужно подышать, — проговорила она.

— Я пойду с вами.

— Не нужно.

Наталья нахмурилась. Анна знала это выражение: ещё немного — и та начнёт спорить. Поэтому она сама взяла её за руку и крепко сжала ладонь.

— Правда. Я хочу немного пройтись одна. Вернусь во дворец.

Наталья посмотрела на неё, затем на выход, словно пыталась решить, что хуже: нарушить просьбу Анны или действительно отпустить её одну. Губы уже приоткрылись для очередного возражения, но в последний момент она передумала.

— Хорошо, Ваше Высочество.

Анна вышла прежде, чем кто-нибудь ещё успел её остановить.

***

Сначала она просто свернула с аллеи, потому что навстречу ехал экипаж и ей не хотелось ни с кем здороваться. Потом решила срезать через сад, а ещё через несколько минут оказалась на узкой тропинке, которой обычно пользовались садовники.

После ночного дождя земля здесь не успела просохнуть.

Анна наступила прямо в грязь.

Светлая туфля сразу стала коричневой почти до пряжки, а на подоле появились тёмные брызги. Она глянула вниз.

«Срань».

В другой день даже мысленного употребления хватило бы, чтобы её развеселить, но сейчас Анна просто пошла дальше, и через несколько шагов вторая туфля стала не лучше первой.

Анна шла, почти не выбирая дороги, и думала об Иване, который испугался, ушёл, потом передумал и пошёл обратно. Попросил воды у Марфы Беловой, рассказал ей, куда направляется, получил пулю и всё-таки не дошёл до своих.

Анна так и не узнала, была ли у него мать, жена или младшие братья. Кто-нибудь наверняка ждал письма. И что теперь им напишут?

Она остановилась.

«Сегодня должны подготовить бумаги».

Вчера эта фраза означала совсем другое.

Анна хотела, чтобы дело Ивана прочитали люди, которые будут решать его судьбу. Хотела дать им ещё одну версию произошедшего. Теперь решать было нечего, но бумаги оставались. И в них оставалась формулировка, которую Анна успела запомнить почти дословно:

«Самовольно оставил расположение части...»

Если документы отправят дальше, эти слова переживут Ивана. Возможно, именно их прочитают, прежде чем написать семье. А через несколько лет от всей его жизни останется папка, в которой будет сказано главное: дезертировал.

Анна пошла быстрее.

К тому времени, когда показался дворец, она уже знала, что собирается делать. Слава богу, на этот раз ей не требовалось, чтобы Павел объяснял, правильно это или нет. Она и сама лучше него знала, что нет.

***

Павла в его комнатах не оказалось. Лакей сообщил, что тот недавно прошёл в библиотеку, и Анна направилась туда.

Только у дверей она вспомнила о платье и опустила взгляд: подол был испачкан почти до щиколоток, одна туфля промокла насквозь — спасибо той самой срани, — а волосы, вероятно, выглядели немногим лучше. В обычный день пришлось бы сначала вернуться к себе. Наталья позвала бы горничную, платье отправили бы чистить, а Анна потратила бы четверть часа на переодевание. Сегодня всё это казалось жизнью какого-то другого человека.

В библиотеке было тепло, и после сырого сада Анна сразу ощутила жар от камина. Несколько окон оставались приоткрыты, но огонь всё равно горел — небольшой, скорее для того, чтобы убрать из комнаты почти осеннюю сырость. Пахло старой бумагой и древесным дымом.

Павел стоял у дальнего стеллажа с раскрытой книгой. Он обернулся на звук двери, посмотрел сначала на лицо Анны, затем на испачканный подол и тут же закрыл книгу.

— Что случилось, Ваше Высочество?

Анна заметила титул. После вчерашнего «Анна» он прозвучал особенно официально.

Пока она шла сюда, в голове успела сложиться вполне достойная речь. Анна собиралась спокойно рассказать о случившемся, объяснить, что будет с бумагами Иванова, и только потом перейти к тому, зачем пришла. Но перед ней стоял единственный человек, который знал всё. И заготовленные слова исчезли махом.

На мгновение ей даже захотелось просто подойти к Павлу, уткнуться лицом ему в грудь и наконец позволить себе разреветься так, как не позволила в госпитале. Эта мысль испугала Анну почти сильнее слёз.

Но они не были настолько близки, да и вообще она не знала, что Павел сделает, если она вдруг подойдёт. Поэтому Анна осталась у двери, заставила себя вдохнуть и произнесла единственное, что получилось:

— Иван умер.

Павел нахмурился.

— Иванов?

Анна кивнула. Горло снова сжалось, но теперь она уже знала, как с этим справиться. Несколько секунд нужно просто ничего не говорить.

Павел положил книгу на ближайший стол.

— Мне жаль.

Всего два слова, неожиданно отрезвившие её.

«Разумеется».

С чего Анна вообще решила, что Павел почувствует то же самое? Он видел Иванова, кажется, один раз. Для него это был незнакомый солдат, из-за которого кузина несколько дней подряд совершала одну глупость за другой.

Ещё минуту назад ей хотелось подойти ближе. Теперь Анна сама отвернулась и направилась к камину.

«Сухарь».

Слово было несправедливым, но подходило. Раньше она просто не придавала этому значения. Павел любил рассуждать о последствиях, бумагах и правилах, и до сих пор это даже забавляло. Но Иван Иванов был уже не отвлечённым примером для очередного спора.

Он умер!

Анна протянула к огню озябшие руки. Только теперь обнаружилось, насколько замёрзли пальцы.

— Его бумаги сегодня будут готовить дальше. Потом сообщат семье, — произнесла она уже почти деловым тоном, словно сама заведовала всей канцелярией госпиталя.

Павел стоял за её спиной. Анна не видела его лица, но была уверена, что он уже понял, зачем она пришла.

— Донесение всё ещё там.

— Нет, — оборвал Павел.

Анна обернулась.

— Но я ещё ничего не предложила.

— Не нужно говорить. Вы хотите вернуться в госпиталь, забрать его и уничтожить.

Он произнёс это всё тем же спокойным тоном, словно речь шла о книге, которую Анна собиралась взять без разрешения. В другой раз одного этого хватило бы для новой ссоры. Сейчас она лишь выпрямилась. Раз уж Павел решил разговаривать с ней официально, Анна вполне могла ответить тем же.

— Да, — сказала она. — Хочу.

Павел отошёл от стола.

— Вы пытались спасти живого человека от суда. Теперь, очевидно, суда не будет. Зачем снова вмешиваться?

Анна посмотрела на огонь. На одном из поленьев треснула кора, вверх поднялась короткая россыпь искр.

Как она вообще умудрилась вчера довериться ему? Не только рассказать о своей затее, но и позволить участвовать. Тогда ей почему-то казалось важным, что именно Павел оказался рядом. Сейчас же он снова превращал Ивана в задачу, которую следовало рассмотреть со всех сторон и решить наиболее разумным способом.

Наверное, так было проще. Когда-то Анна тоже не слишком часто задумывалась о людях, которых не знала. Но Иван уже не был для неё одним из десятков солдат в одинаковых рубахах.

— Потому что бумага никуда не делась, — ответила она. — Они напишут его семье, и я не знаю, что именно напишут. Но знаю, что лежит в его деле.

Павел подошёл немного ближе.

— Мы не знаем, что сообщат семье.

— Нет. Не знаем, — согласилась Анна. — И я не хочу потом узнать, что могла что-то сделать сейчас.

Она отвернулась от огня и посмотрела на него.

Теперь Анна говорила медленно, чётко разделяя слова:

— Я хочу забрать донесение и сжечь его. Можете сказать, что это незаконно. Можете снова объяснить, почему я не имею права вмешиваться. На этот раз я всё это уже знаю.

Павел долго не отвечал.

Анна демонстративно отвернулась к окну. Снаружи снова начинал накрапывать дождь. Мелкие капли собирались на стекле и медленно стекали вниз. Совсем недавно она сама шла под такими же каплями и даже не заметила.

— Вы знаете только его версию произошедшего, — наконец проговорил Павел. — И то, что он рассказал вам о Марфе Беловой. Саму Марфу мы оба никогда не видели.

— Знаю.

— Он действительно мог дезертировать.

Анна посмотрела на него.

— Дезертировал. Я и с этим не спорю.

Кажется, Павел ожидал другого ответа.

Она отошла от него и опустилась в кресло возле камина. Только теперь ноги начали неприятно ныть после долгой ходьбы.

— Он испугался и ушёл, — продолжила Анна. — Потом передумал и пошёл обратно. Одно не отменяет другого. Но в бумаге осталось только первое.

Павел прислонился ладонью к краю стола.

— И поэтому вы решили сами выбрать, какая часть его истории должна сохраниться?

За последние дни Анна слишком часто слышала от него слова «право», «последствия» и «ответственность». Ей уже начинало казаться, что Павел видит мир как огромную папку с документами, где у каждого поступка обязательно имеется правильное место. Возможно, поэтому ей так упорно хотелось показать ему что-нибудь, что в эту папку не помещалось.

— Нет, — ответила она после небольшой паузы. — Я вообще больше не уверена, что имею на это право.

Павел поднял на неё глаза.

— Но вы ведь всё равно это сделаете?

— Да.

Анна произнесла это спокойно.

— Я пыталась придумать, почему всё, что делаю, на самом деле правильно. Больше не буду. Я знаю, что нельзя брать чужие документы, знаю, что нельзя их уничтожать, и знаю, что мы уже положили туда бумагу, которой там быть не должно.

Она немного помолчала и продолжила:

— Но Иван умер. Он уже ничего не сможет объяснить. А я могу сделать так, чтобы несколько строк не решили за него всё остальное.

После этого говорить больше не хотелось.

Анна и сама не знала, кому пыталась всё это доказать: Павлу, который случайно оказался рядом с самого начала этой истории, или себе самой.

Отец наверняка пришёл бы в ярость. Мать сначала выслушала бы её до конца, а потом очень спокойно объяснила, сколько правил Анна нарушила за два дня. И от этого спокойствия стало бы значительно хуже, чем от отцовского гнева.

Ни один из них не принял бы объяснение: «Мне показалось, что так будет правильно». И Анна понимала почему. Она не считала свой поступок правильным. Просто всё равно собиралась его совершить.

Анна снова посмотрела в камин и только через несколько секунд заметила, что Павел молчит слишком долго.

Она повернулась.

Кузен смотрел на неё не так, как обычно. Раньше в его взгляде почти всегда присутствовало ожидание следующей неприятности. Будто Анна была задачей, которую следовало сначала понять, а потом по возможности не дать ей натворить глупостей.

— Что? — спросила она.

Павел чуть качнул головой.

— Ничего.

— Вы опять так делаете.

— Как?

— Смотрите, молчите и как будто осуждаете.

На мгновение ей показалось, что он сейчас улыбнётся.

Но Павел только оттолкнулся от стола.

— Идёмте.

Анна не сразу поняла.

— Куда?

Он взял лежавшие рядом перчатки, подошёл к двери и нажал на ручку. Потом остановился в проходе, ожидая её.

— За донесением.

Несколько секунд Анна просто смотрела на него.

***

Во второй раз открыть ту же дверь оказалось значительно страшнее.

Накануне всё происходило почти как игра. Да и перебор ключей казался частью приключения, которое обязательно должно закончиться удачно. Теперь Анна знала, что находится за дверью и зачем они пришли.

Павел сам взял ключ.

Анна осмотрелась: коридор был пуст, из дальней палаты доносился кашель, потом чей-то голос, где-то звякнул металл о металл.

Павел повернул ключ и пропустил её внутрь.

Комната ничуть не изменилась. Те же два шкафа, тот же стол, те же папки. Именно это почему-то оказалось неприятнее всего. Иван умер, а здесь даже не стало тише.

Павел прикрыл дверь и остался возле неё, пока Анна подошла к столу. Теперь она уже знала, где искать. Пальцы прошлись по корешкам и остановились на знакомой фамилии: Иванов.

Анна вынула папку.

Она оказалась такой же лёгкой, как накануне. Несколько листов — всё, что здесь знали о человеке, которого больше не было.

Анна раскрыла её, и бумаги тихо зашелестели в руках.

Подделка лежала там же, куда её положил Павел. Подпись Марфы Беловой сразу бросилась в глаза. Столько усилий ради нескольких слов.

Она перевернула лист — под ним лежало то самое донесение.

Анна достала его и на секунду прижала папку к краю стола, чтобы остальные бумаги не сдвинулись.

— Уверены? — спросил Павел.

Она подняла голову.

— Вы второй день подряд задаёте мне этот вопрос.

— И второй день надеюсь услышать другой ответ, — проговорил он.

Анна закрыла папку.

— Тогда, дорогой кузен, вам не везёт.

В уголках его губ что-то едва заметно дрогнуло, но Анна уже отвернулась.

Она вернула папку точно на прежнее место.

Поддельное свидетельство осталось внутри — бесполезное теперь для самого Ивана, но всё ещё способное изменить то, что прочитают о нём другие.

А донесение Анна сложила вдвое и спрятала в карман платья.

***

За время их отсутствия огонь в библиотеке успел осесть.

Павел снял перчатки, положил их на стол и подбросил в камин полено. Потом наклонился, поправляя его кочергой.

Анна почему-то задержала на нём взгляд. В таком положении тёмные волосы упали ему на лоб, и Павел естественным движением отвёл их рукой назад. Обычно всё в нём казалось слишком аккуратным — воротник, движения, выражение лица. Сейчас выбившаяся прядь неожиданно делала его моложе. Почти тем самым Полем, которого она никак не могла в нём узнать.

Он выпрямился и посмотрел на неё.

Анна сразу вспомнила о бумаге.

Теперь, когда всё уже было сделано, оставался один совершенно простой поступок — разжать пальцы.

Она достала донесение.

Тонкая бумага в руке дрогнула.

Анна нахмурилась. Она не боялась. Во всяком случае, именно так ей хотелось думать.

Павел посмотрел сначала на лист, потом на неё.

— Передумали?

— Нет. Конечно нет, — ответила Анна.

Она подошла к камину и протянула руку.

Жар сразу коснулся пальцев. Ещё немного — и край бумаги должен был загореться. Но Анна остановилась.

Она могла сделать это сама. Именно этого хотела с той секунды, когда поняла, что бумаги Иванова переживут его.

Нужно было всего лишь отпустить, но пальцы предательски не разжимались.

Позади послышалось движение — Павел подошёл на шаг ближе. Не вплотную, но достаточно, чтобы Анна почувствовала его присутствие ещё до того, как рядом появилась его рука.

— Дайте мне, — тихо проговорил он.

Анна повернула голову и встретилась с его тёмными глазами.

— Зачем? — спросила она.

— Потому что вы уже сделали достаточно.

Теперь он стоял совсем близко, и Анна могла рассмотреть его лицо, не всматриваясь специально. В почти чёрных глазах у самого зрачка проступал более тёплый коричневый оттенок. Между бровями залегла едва заметная складка.

Почему-то вспомнился белый шрам возле большого пальца, который она заметила накануне.

Анна опустила взгляд.

Его рука всё ещё была протянута.

— Тогда отвечать будете вы, — сказала она.

Павел тоже посмотрел на их руки.

— Будем оба.

Всего два слова.

Анна снова посмотрела на донесение.

Отдать его Павлу означало совсем не то же самое, что позволить ему вчера помочь с папкой. Тогда он вмешался в последний момент, и ещё можно было сделать вид, что Павел просто пытался не оставить кузину одну разбираться с последствиями собственной глупости.

Теперь он сам предлагал разделить с ней поступок, который считал неправильным.

Можно было отказаться.

Бумага принадлежала этой истории Ивана, а вся история — Анне гораздо больше, чем Павлу. Она нашла солдата, расспрашивала его, написала свидетельство и решила уничтожить донесение. Наверное, закончить тоже следовало самой.

Но Анна неожиданно поняла, что не хочет.

Ей захотелось, чтобы Павел сделал это вместе с ней.

Она медленно протянула ему бумагу, и их пальцы соприкоснулись.

Наверное, следовало сразу убрать руку.

Несколько мгновений они продолжали держать один и тот же край листа. Его пальцы были тёплыми, хотя почему-то Анна ожидала обратного.

Она подняла глаза.

Павел уже смотрел на неё. Что-то в лице кузена изменилось, и Анна слишком отчётливо почувствовала, насколько близко они стоят. Раньше она могла спорить с ним почти нос к носу и не придавать этому никакого значения. Сейчас расстояние между ними почему-то стало иметь значение.

Первым руку убрал Павел, и бумага осталась у него.

Он ещё раз посмотрел на Анну, оставляя ей последнюю возможность остановить его.

Она едва заметно качнула головой.

Павел одним быстрым движением бросил донесение в огонь.

Сначала загорелся угол. Пламя быстро прошло по краю, добралось до строки с фамилией, и лист начал сворачиваться внутрь. Несколько секунд ещё можно было разобрать отдельные слова. Потом исчезли и они.

Анна продолжала смотреть на пламя, когда вдруг заметила, что Павел рядом не двигается.

Она повернулась.

Он следил не за горящим листом, а за ней. Точно так же, как несколько часов назад, когда она говорила об Иване.

Анна не знала, что именно изменилось. Возможно, ничего. Но прежнего выражения — терпеливого ожидания очередной её выходки — больше не было.

Несколько секунд никто из них не двигался.

От камина становилось жарко, но Анна не отступила. Павел тоже оставался на месте.

В огне от донесения остался только тёмный скрученный край.

— Теперь уже точно никому, — тихо проговорил он.

Анна хотела ответить сразу, но в этот момент Павел чуть повернул голову.

Она почувствовала его дыхание возле своего лица и замерла. Несколько мгновений назад это был просто Павел. Её кузен. Тот самый невыносимо серьёзный Поль, с которым она спорила почти при каждой встрече.

— Особенно вашей матери, — ответила она.

Слова прозвучали тише, чем Анна собиралась.

Как правило этой фразы хватало, чтобы его развеселить.

Но Павел не улыбнулся, и Анна тоже.

Глава 7. Никому

За неделю не произошло ровным счётом ничего интересного. Никто не пришёл спрашивать о ключах, и никто не обнаружил поддельную подпись Марфы Беловой.

Госпиталь продолжал жить своим обычным распорядком, согласно которому одних раненых выписывали, а других привозили. Кровати ненадолго освобождались и вскоре снова оказывались заняты. Даже место Иванова уже отдали другому солдату.

После его смерти первые дни Анна ждала последствий постоянно, но потом стала вспоминать о них только по утрам, когда собиралась в госпиталь. К концу недели тревога и вовсе настолько притупилась, что она могла провести несколько часов, совсем не думая ни о донесении, ни о чём-то, связанном с этим делом.

В этом немало помогла мать. Татьяна Андреевна приехала в резиденцию через день после смерти Иванова и сразу заняла всё её время. Анна сопровождала Императрицу на встречах, дважды ездила вместе с ней в госпиталь, присутствовала за обедом с представителями благотворительного комитета и один бесконечно долгий вечер разбирала письма, на которые матушка по каким-то неубедительным причинам собиралась ответить лично.

В предпоследний день Татьяна Андреевна сообщила, что к концу сентября вся семья наконец вернётся в Андреевский.

— Значит, ещё три недели до моего возвращения, — подсчитала Анна.

Мать улыбнулась, добавив сразу:

— И до окончания твоей работы в госпитале, полагаю, тоже.

Анна знала, что с возвращением в Андреевский жизнь, как и прежде, приобретёт привычный порядок: появятся занятия, обязательные приёмы и визиты. Императрица считала, что за лето Анна и без того провела среди раненых достаточно времени и принесла колоссальную пользу там, где могла.

Ещё месяц назад Анна, наверное, даже обрадовалась бы грядущему. Но теперь мысль о том, что скоро она перестанет каждое утро ходить по знакомой дороге к госпиталю, показалась неожиданно неприятной.

Сегодня утром матушка уехала снова, и после нескольких дней, проведённых постоянно рядом с ней, дворец оказался непривычно свободным.

Анна даже позавтракала позже обычного и только после десяти спустилась вниз, где её уже ожидала Наталья.

— Отныне я предоставлена самой себе, — объявила Анна, едва увидев её.

— И как вы намерены распорядиться этой внезапной свободой?

— Матушка решила, что в конце месяца моя медицинская карьера закончится, поэтому я планирую всецело посвятить себя ей.

Брови Натальи поползли вверх:

— Какая именно?

Анна посмотрела на неё с укором.

— Вообще-то, я умею накладывать повязку.

— Одного вида, — не без оснований заметила фрейлина.

— Зато очень хорошо, знаешь ли, — серьёзно возразила Анна.

— Разумеется, — согласилась Наталья, но улыбка не сошла с её лица.

Они вышли из дворца и направились по знакомой тропинке.

Сентябрь пока ничем не отличался от последних августовских дней. Солнце продолжало греть, но в тени начинала чувствоваться прохлада, а по утрам роса на траве держалась заметно дольше. Сад постепенно менял цвет: кое-где среди зелени появлялись первые жёлтые листья, а под яблонями в траве валялись перезревшие, уже начавшие гнить яблоки.

Пока они шли, Анна рассуждала о том, что ей предстояло за три недели совершить как можно больше медицинских подвигов.

Наталья слушала вполуха, старательно обходя опавшие листья.

— Ваш кузен вернулся, — довольно неожиданно сообщила она.

Анна сбилась как раз на рассуждении о том, можно ли научиться накладывать повязку одной рукой, если второй приходится придерживать раненого.

— Какой кузен?

Наталья повернула к ней голову.

— Разве у вас их так много?

— Ну уж точно не мало, — ответила Анна.

— Павел, Ваше Высочество.

— Ааа, — протянула Анна.

Она сделала ещё пару шагов.

— Когда?

Прозвучало быстрее, чем она собиралась спросить. Пришлось пожалеть, что она не выдержала хотя бы небольшую равнодушную паузу.

— Сегодня утром, кажется. Я слышала от горничной. — Торопливо произнесла Наталья.

Анна кивнула, словно ничего особенно интересного ей не сообщили.

Павел уехал на следующий день после того, как они сожгли донесение. За завтраком Ольга Владимировна сама сообщила об этом между рассказом о том, что Мими ночью плохо спала, и рассуждением о несъедобных здешних грушах. Анна позволила себе уточнить причину, дабы продолжить разговор, и выяснила, что кузен отбыл ещё утром по вызову отца.

Когда он должен был вернуться, Анна не спросила. Во всяком случае вслух.

О князе Княжинском при дворе говорили осторожно, но о его отношениях с сыном осторожность обычно не требовалась. Все знали, что он следит за каждым назначением Павла и решает, где тот должен служить, с кем встречаться и когда приезжать. Даже поездки Павла к отцу больше походили не на семейные визиты, а на явку по требованию.

Анна слышала об этом с детства и никогда особенно не задумывалась. Княжинский приходился её отцу кузеном: их отцы были братьями, и у них был общий дед. Отец Павла был человеком влиятельным и неприятно уверенным в том, что лучше остальных знает, как им следует жить. К счастью, большая часть этого влияния пока распространялась лишь на небольшой круг его собственной семьи. Анна боялась представить, что было бы, если бы однажды Княжинский получил возможность распоряжаться кем-нибудь ещё.

Павлу отгородиться от отцовского влияния не удавалось. Пожалуй, на сыне Княжинский особенно последовательно воплощал собственное представление о том, как должна быть устроена чужая судьба.

Вспомнилось, как с утра по дороге к Наталье Анна случайно услышала двух лакеев у боковой галереи, которые не сразу её заметили.

— Вернулся всё-таки?

— С рассветом.

— Видел?

— Лучше бы не видел. По лицу сразу понятно, как съездил.

Только после этих слов один из них заметил Анну, и разговор оборвался одновременно с двумя поклонами. Она прошла мимо, даже не задумавшись, о ком они говорили.

Теперь утренний разговор приобрел смысл.

— И что? — спросила у неё Анна.

— Что «и что»? — непонимающе переспросила фрейлина.

— Ты ведь не просто так сообщила мне, что Павел вернулся.

Наталья улыбнулась.

— Я думала, вам будет интересно. Вы в последнее время часто с ним разговариваете.

Анна едва не сказала, что ничего подобного не происходит, но вовремя вспомнила, что это было бы неправдой.

— Мы родственники.

— Несомненно.

Анна взглянула на Наталью, пытаясь понять, что именно она имела в виду. Это была ревность? Укол? Или фрейлина действительно дразнила её?

Наташа выдержала взгляд и рассмеялась.

— Я пошутила, Ваше Высочество. Ну что вы!

Это было похоже на правду и было даже к лучшему. Анна понятия не имела, что могла бы ей ответить.

Они как раз дошли до госпиталя, у стен которого стояла незнакомая коляска. Рядом курил кучер, а на ступенях разговаривали двое мужчин в военной форме. Один держал под мышкой папку.

Анна замедлила шаг.

— Кто это? — спросила Наталья.

— Понятия не имею, — прошептала княжна.

Внутри было по-особенному тихо. Сначала Анна не поняла, что конкретно изменилось: сёстры, как и всегда, занимались своими делами, больные лежали на своих койках, а из дальней палаты доносились голоса. Но возле комнаты, где хранились документы, стоял ещё один мужчина с папкой, одетый в такую же форму, как те двое у входа.

Дверь в комнату была открыта, и Анна подошла поближе. За столом сидел госпитальный писарь, которого она видела много раз. Молодой человек лет двадцати пяти, худой, с длинным носом и вечно испачканными чернилами пальцами. Обычно он не поднимал головы от бумаг, а при появлении Анны вскакивал так резко, словно его застали за чем-то предосудительным.

Сейчас он понуро сидел перед раскрытой книгой. Увидев Анну, писарь попытался подняться, но мужчина в форме что-то спросил, и тот уставился в страницы, торопливо ему отвечая.

Анна не разобрала слов, но голос его звучал заметно выше обычного.

Мужчина тем временем задал ещё один вопрос, и писарь сбивчиво начал что-то объяснять.

Анна задержалась возле открытой двери, продолжая наблюдать.

— Что такое? — тихо спросила Наталья.

— Ничего.

Писарь провёл ладонью по лбу и заговорил. До Анны донеслось:

— ...не мог я его вынести. Я говорю вам, все дела были на месте.

Мужчина перебил его.

— Кроме одного листа.

У Анны похолодели руки. Она ещё какое-то время смотрела в открытую дверь, хотя уже прекрасно понимала, о каком листе идёт речь.

«Нашли».

Странно, но именно это слово первым пришло в голову.

— Анна? — голос Натальи донёсся будто из-под воды.

Фрейлина коснулась её локтя.

Повернувшись к ней, Анна жестом остановила следующий вопрос.

— Мне нужно узнать, что происходит, — прошептала она, и не дожидаясь ответа, направилась к старшей сестре, которую заметила в конце коридора.

Необходимо было срочно найти ответы на вопросы, которые роем кружились в голове: кто? Когда? Что знают?

— Доброе утро, Ваше Высочество, — поприветствовала её сестра.

Анна не стала даже пытаться сдерживаться:

— Доброе. А что здесь происходит?

Сестра глянула в сторону открытой комнаты.

— Да документа одного в деле не хватает, — равнодушно ответила уставшая женщина.

Усилием воли Анна заставила себя не смотреть в сторону комнаты. Каким бы нелепым ни казался этот допрос, оставить всё как есть она уже не могла.

— Какого?

— Донесения. Из дела того солдата, что на прошлой неделе умер. Молоденький такой, бравенький...

— Потеряли? — спросила Анна.

— Да кто ж его знает, — сестра пожала плечами, а затем понизила голос. — История неприятная. В книге документ записан, а в деле его нет. Остальные бумаги все на месте.

— И что теперь будет? — Анна не могла остановиться.

— Да кто ж их знает, Ваше Высочество. Разберутся, поди...

Сестра говорила об этом так спокойно, словно речь шла о потерянной наволочке.

— А он? — Анна кивнула в сторону писаря.

— Фёдор Алексеевич-то?

У обвиняемого ещё и имя появилось.

— Он отвечал за бумаги?

— И он тоже. Только бумаги эти не у него одного бывали. Вот и выясняют, кто комнату открывал да кому дела выдавали.

Взгляд нашел писаря. Угрюмый Фёдор Алексеевич что-то доказывал проверяющему. Его вытянутое лицо покраснело, а руки начали двигаться в воздухе хаотично.

Неделю назад Павел стоял напротив неё в библиотеке и говорил почти то же самое: «Если бумага исчезнет, отвечать будете не вы».

Анна тогда рассердилась, а потом, как ей казалось, она придумала идеальный способ сделать так, чтобы никто другой не отвечал.

— Его накажут? — она наконец задала вопрос, который вертелся у неё на языке.

Сестра пожала плечами.

— Коли выяснится, что он потерял, значит, наверное, и накажут.

Внутри поднималось знакомое упрямство, на этот раз направленное уже не на Павла, а на себя.

Сестра несколько раз покосилась то на писаря, то на Анну, словно опасаясь новых вопросов. Поэтому, когда её окликнули из палаты, она, кажется, даже обрадовалась возможности уйти и, поспешно извинившись, удалилась.

Анна повернулась к открытой комнате. Фёдор Алексеевич продолжал что-то говорить. До неё доносились лишь отдельные слова: ключи, вечер, дежурство, кто входил, кто выходил. Все они относились к тому вечеру. А если точнее — к ней и Павлу.

На ум пришло, как легко тогда нашла связку на столе, как перебирала ключи, пока Павел стоял в коридоре. А еще вспомнилось и о свидетельстве Марфы, которое по-прежнему лежало в папке.

— Пойдёмте, — тихо сказала Наталья.

Анна впилась в неё взглядом.

— Куда?

— К больным. Вы ведь для этого пришли.

Анна почти забыла.

— Да. Конечно.

***

В палате она провела меньше получаса.

Дважды переспросила то, что прекрасно слышала. Неправильно подала сестре бинт. Один из офицеров рассказал какую-то историю, и Анна улыбнулась только потому, что заметила, что остальные смеются.

За стеной продолжалась проверка, и каждый раз, когда в коридоре раздавался незнакомый мужской голос, Анна прислушивалась.

В конце концов Наталья закрыла книгу, которую читала одному из раненых:

— Вы сегодня совсем не здесь, — заметила она.

— Здесь.

— Телом — безусловно.

Анна не ответила.

Наталья некоторое время ждала, потом спросила:

— Вас по какой-то причине беспокоит эта проверка?

Анна тут же подняла на неё глаза.

— Почему она должна меня беспокоить, Наташа?

— Не знаю.

Наталья сказала это спокойно. Пожалуй, защищаться так поспешно не стоило.

— После смерти Иванова вы сами не своя.

Это объяснение было настолько близко к правде и одновременно настолько далеко от неё, что спорить не хотелось.

Анна отвернулась.

— Мне просто жаль его, — только и смогла проговорить она.

***

Наталья шла рядом и что-то рассказывала о письме, полученном утром от ее матушки. В нём было что-то про соседку, которая заказала из Парижа шляпу, а получила не тот цвет лент и теперь считала это личным оскорблением. Анна искренне старалась слушать и время от времени кивала, надеясь, что делает это в подходящих местах. Один раз Наталья вопросительно посмотрела на неё, и пришлось пробормотать что-то неопределённое. К счастью, этого хватило.

Мысленно Анна обдумывала своё решение во всём признаться, которое далось ей неожиданно легко. Ещё в госпитале она пыталась придумать выход. К примеру, можно было дождаться конца проверки, и тогда, возможно, ничего не произойдёт. А возможно, Фёдор Алексеевич вспомнит кого-нибудь ещё, кто заходил в комнату. Но каждое новое «возможно» делало ей только хуже, потому что Павел предупреждал об этом.

Анна была дочерью императора. И если исчезнет бумага, первым делом никто не подумает на неё. Будут искать писаря, дежурного, сестру или человека с ключами — да кого угодно, только не великую княжну, которая решила ночью исправить чужое дело по собственной прихоти. А теперь Фёдор Алексеевич отвечал на вопросы вместо неё.

Анна ускорила шаг. Ей отчаянно хотелось поскорее остаться одной. Закрыть дверь, избавиться хотя бы на полчаса от Натальи, сестёр, раненых, Фёдора Алексеевича и спокойно решить, как именно она признается. За размышлениями Анна не заметила, как знакомая дорога закончилась и впереди показался дворец.

Внутри было непривычно оживлённо. После отъезда императрицы прислуга приводила комнаты в порядок, по галереям носили коробки и корзины, возле лестницы двое лакеев спорили, куда убрать оставленные вещи и нужно ли вообще их убирать.

У лестницы Анна рассталась с Натальей и поднялась на второй этаж.

Она смотрела под ноги, зачем-то считая ступени. Поднявшись на последнюю, Анна сделала пару-тройку шагов по галерее и только тогда подняла голову.

Прямо навстречу ей шёл Павел.

Сначала она остановилась.

Неделя оказалась вполне долгим сроком, чтобы Анна успела забыть некоторые мелочи. Например, его походку или то, как он чуть опускал голову, когда о чём-то думал.

Но другое она заметила сразу: лакеи нисколько не преувеличивали. Павел действительно вернулся хмурым. Не таким, каким был всегда, — просто серьёзным. Сейчас в его лице появилось незнакомое напряжение. Лицо выглядело уставшим, губы были плотно сжаты, даже двигался он как будто жёстче обычного.

Анна подумала, что хочет спросить совершенно не то, о чём ей следовало сейчас думать.

В этот момент Павел поднял голову и тоже увидел её. Он замедлил шаг, а потом совсем остановился.

Последний раз Анна видела его слишком близко возле камина. Она вспомнила это раньше, чем успела подумать об Иванове, проверке или Фёдоре Алексеевиче.

Павел, кажется, тоже что-то вспомнил, потому что выражение его лица чуть изменилось. Но уже через секунду его лицо снова стало непроницаемым.

— Ваше Высочество.

«Опять появился титул».

— Павел.

Она сама не знала, почему не ответила столь же официально, но это сработало.

— Что-то случилось? — спросил он.

Вопрос мгновенно вернул всё на место.

— Да, — самым деловым тоном, на который была способна, ответила Анна.

Она оглянулась, когда по галерее прошли две горничные.

— Нам нужно поговорить.

Павел не стал спрашивать о чём и просто кивнул в сторону боковой гостиной.

***

Небольшая комната с двумя высокими окнами во двор и светло-зелёными стенами оказалась пустой. У одного окна стояли два кресла, у другого — круглый стол с вазой начавших увядать цветов. Последнее было почти удивительно: с самого приезда Ольга Владимировна взяла на себя заботу о цветах во всех гостиных и следила за их свежестью с такой серьёзностью, словно от этого зависел весь порядок в резиденции. Видимо, отъезд сына всё-таки отвлёк её даже от этой обязанности.

Павел пропустил Анну внутрь и прикрыл дверь, оставив её не до конца закрытой.

— Как ваш отец? — спросила она вдруг.

«Идиотка».

Павел явно не ожидал.

— Что?

— Вы ездили к нему, — попыталась исправить ситуацию Анна.

— Откуда вы знаете?

Она пожала плечами, на ходу придумывая правдоподобную причину, по которой вообще могла об этом знать.

— Об этом знает весь дворец.

Прозвучало вполне убедительно, и Анна мысленно поздравила себя: всё-таки может, когда захочет.

— Разумеется, — сухо ответил он.

Она окончательно убедилась, что спрашивать дальше не следует. Но всё равно спросила:

— Всё настолько плохо?

«Ну вот зачем?»

Павел посмотрел на неё.

— Что именно?

— Поездка.

На его лице появилось что-то, отдалённо напоминающее улыбку, но исчезло сразу.

— Вы решили заняться ещё и моими семейными делами?

— Нет. Мне вполне хватает собственных, — быстро нашлась она.

— Рад слышать, — ответил он.

— И совершенно напрасно, — парировала Анна.

Павел чуть приподнял брови.

Анна наконец вспомнила, зачем пришла, и, пытаясь заглушить панику в голосе, сообщила:

— Донесение заметили.

Подобие улыбки исчезло с его лица.

— Когда?

— Не знаю. Сегодня в госпитале уже идёт проверка.

Она рассказала о двух мужчинах, открытой комнате и Фёдоре Алексеевиче. Чем дальше говорила, тем внимательнее становился Павел.

— Его допрашивают, — закончила Анна. — Того писаря, который отвечает за бумаги.

— Не допрашивают.

— А что тогда делают? — непонимающе возразила она.

— Выясняют обстоятельства.

— Он стоял перед двумя военными и объяснял, где находился вечером. Для меня это вполне похоже на допрос.

Павел отошёл к одному из окон, и Анна проводила его взглядом.

— Вы опять это делаете.

Он чуть склонил голову.

— Что же? — спросил он.

— Думаете вместо того, чтобы говорить. И у меня остаётся ощущение, что меня держат за дуру.

Павел резко повернулся к ней и задержал на ней взгляд.

Анна невольно поёжилась. Он смотрел на неё так пристально, что захотелось отвернуться.

— Вы же ничего им не сказали? — уточнил он.

— Пока нет.

— Хорошо.

— Нет, Павел. Это всё совсем не хорошо, — голос дрогнул, но Анна понадеялась, что он не услышал.

Павел нахмурился.

— Анна...

Снова имя без титула. Это обнадёжило.

— Я собиралась вернуться и сказать, что брала дело Иванова.

— Нет.

— Вы меня даже не дослушали.

— Потому что знаю, чем закончится предложение. Вы скажете, что вошли в комнату, взяли папку, а потом...

— Я скажу правду.

Павел развернулся к ней всем корпусом.

— Всю?

Он попал точно в десятку, потому что всю правду означало рассказать не только о донесении. Нужно было рассказать и о Марфе Беловой, и о свидетельстве, которое Марфа никогда не писала.

Павел увидел ответ по её лицу.

— Именно, — резюмировал он.

— Тогда я скажу только про донесение.

— И каким образом объясните, зачем взяли его?

Он продолжал задавать неудобные вопросы, и это страшно нервировало.

— Это уже моя проблема.

— Нет. Как раз не только ваша.

Анна почувствовала знакомое раздражение, медленно разливавшееся внутри.

— Вы неделю отсутствовали, а вернулись и через пять минут начали мной командовать.

На этот раз упоминание поездки задело его сильнее, чем Анна рассчитывала. Скулы Павла едва заметно напряглись.

— Я вами не командую. Я пытаюсь не позволить вам сделать ситуацию хуже.

— А Фёдор Алексеевич?

Павел замолчал.

— Это ещё кто?

— Писарь. Его зовут Фёдор Алексеевич.

Анна сама узнала имя меньше часа назад, но ей было важно его произнести.

— Он сейчас отвечает на вопросы о бумаге, которую взяла я. Вы об этом предупреждали меня в первый раз. Помните? Значит, я должна сказать.

— Нет, Анна, не должны.

Павел секунду смотрел на неё.

Потом произнёс:

— Потому что я уже сказал, что работал с делом Иванова.

Она уставилась на него.

— Кому? — только и смогла произнести Анна.

— Человеку, который занимается проверкой. До того, как встретил вас.

Анна почувствовала, как внутри всё медленно переворачивается.

— Вы же только приехали.

— Несколько часов назад.

— И сразу пошли в госпиталь?

— Да.

— Зачем?

На последний вопрос он не ответил, тем самым подтвердив, что тоже об этом думал. Всю эту неделю, находясь у отца, Павел помнил о том, что они сделали.

От осознания этого стало одновременно и легче, и гораздо тревожнее.

— И что вы сказали? — наконец спросила она.

— Что интересовался делом Иванова и просматривал документы.

— Но вы не брали донесение.

— Я держал папку в руках. И это правда.

— Но не вся.

— Как и ваша версия про Марфу.

Анна сжала губы. Возразить было нечего. Сколько бы она ни пыталась найти выход сама, Павел опять видел в её решении то, чего она не предусмотрела.

Он продолжил уже спокойнее:

— Теперь Фёдор Алексеевич не последний человек, который признаёт, что имел доступ к делу. Этого достаточно, чтобы перестать рассматривать пропажу исключительно как его ошибку.

Анна молчала.

— А вместо него будут рассматривать вас. Разве вас это устраивает?

— Больше, чем если накажут человека, который ничего не делал.

Она смотрела на Павла.

Он сделал за неё то, что она сама собиралась сделать несколько минут назад: не позволил Фёдору Алексеевичу отвечать за чужой поступок. Только отвечать предстояло ему самому.

— Нет, — сказала Анна.

— Что «нет»?

— Так не будет. Я скажу, что была с вами.

Павел резко зыркнул на неё.

— Не скажете. — Его тон стал серьёзнее.

— Вы только что признались, что работали с его делом. Я скажу, что тоже его видела.

— И после этого небольшая проверка пропавшего листа превратится в расследование того, почему дочь Императора интересовалась делом рядового Иванова.

Анна не знала, что возразить, хотя очень хотелось. И желательно чем острее, тем лучше, но, как назло, в голову ничего не приходило.

— Анна, подумайте, — продолжил он уже спокойнее. — Не нужно сначала что-то решать, а потом уже об этом думать.

Она шагнула к нему.

— А вы вообще не вправе решать за меня. Невозможно предусмотреть все варианты развития событий наперёд и пытаться идти только по благоприятной дорожке!

— Именно это и нужно делать, чтобы избежать неприятностей! — не выдержал он.

Они замолчали, но ещё какое-то время смотрели друг на друга. Потом Павел первым отвёл глаза и провёл рукой по волосам.

Из галереи донеслись шаги. Кто-то прошёл мимо двери, затем голоса удалились, и снова повисла тишина.

Анна опустила взгляд на свои руки и медленно выдохнула.

Страх стал другим. До этого существовала возможность признаться и закончить всё одним поступком. Получить выговор от матери, гнев отца, наказание — хотя какое вообще можно было придумать наказание для великой княжны.

Но признание уже не принадлежало только ей.

— Значит, мы ничего не можем сделать?

— Можем, к примеру, не делать хуже.

Анна подняла на него глаза.

— Ненавижу, когда вы это говорите. И этот ваш спокойный тон тоже.

— Это мне известно.

— И то, что вы всегда оказываетесь правы.

Павел всё-таки улыбнулся.

Анна увидела это и неожиданно вспомнила слова лакея: «По лицу сразу понятно, как съездил».

За весь разговор она забыла о Княжинском.

— Он решал, что вам делать? — спросила она.

Улыбка исчезла.

— Кто?

— Ваш отец.

— Это не имеет отношения к Иванову.

— Я знаю.

— Тогда зачем спрашиваете?

Анна и сама не знала. Наверное, потому что Павел уже второй раз за эту неделю влезал в её неприятности, хотя собственных у него, судя по всему, хватало.

Анна нахмурилась.

— Вы невыносимы.

— Мне говорили.

— Вероятно, отец?

Павел посмотрел на неё так, что Анна сразу поняла: шутка оказалась неудачной.

— Простите.

Анна собиралась оставить всё как есть, но ей не понравилось, что разговор с Павлом закончился там, где он сам поставил границу.

— Все знают, что он вами командует, — сказала она.

— Очень приятно.

— Я не хотела вас задеть.

— Тогда у вас странный способ этого не делать.

Анна попыталась сформулировать.

— Вы не позволяете мне отвечать за собственные решения, потому что считаете, что можете всё устроить лучше. А потом едете к человеку, который делает с вами то же самое.

Она поняла, что сказала, только когда закончила и тут же пожелала забрать слова обратно, но было поздно.

— Это разные вещи, — произнёс он.

— Возможно.

— Абсолютно разные, Анна.

— Хорошо, Павел.

Ещё неделю назад они уже начали бы спорить, но сегодня желания не возникало.

— Тогда больше не будем об этом, — сказала она.

Павел кивнул. Но Анне показалось, что хмурость, с которой он вернулся, стала немного понятнее.

Она отвернулась к окну. Павел остался стоять сбоку от неё, прислонившись плечом к простенку.

Во дворе менялся караул. По галерее прошли солдаты, и их шаги на несколько секунд заглушили всё остальное.

— Что будет с проверкой? — нарушила она тишину.

— Скорее всего, ничего, — ответил он.

— Это не очень убедительно звучит, не находите?

— Потому что я не могу вам этого обещать.

— А с Фёдором Алексеевичем?

— Если не выяснится, что он действительно нарушил порядок хранения документов, оснований обвинять только его теперь нет.

Анна кивнула и повернулась от окна к Павлу.

— А если спросят вас ещё раз?

— Отвечу. То, что уже сказал.

— Вы не будете отвечать за это один.

— Мы уже обсудили.

— Нет. Вы объяснили мне, что я должна делать, а я пока не согласилась. Если вас спросят прямо, брали ли вы донесение, вы не будете говорить, что брали.

— Я и не собирался.

Она немного успокоилась.

— А если спросят, знаете ли вы, куда оно делось?

— Не знаю. Я ещё не решил.

Кажется, впервые Анна услышала от него простое «не знаю». Странно, но эти слова сделали его моложе. На мгновение перед ней оказался не человек, который всегда заранее видел последствия и с раздражающей уверенностью объяснял их ей, а её ровесник — почти мальчишка, которого за вечной серьёзностью Павла обычно было не разглядеть.

Анна сделала шаг к нему. Между ними оставалось совсем немного места.

— Тогда решите сейчас.

Он посмотрел на неё сверху вниз.

— Вы очень любите отдавать распоряжения человеку, которого только что обвиняли в том, что он распоряжается вами.

— Это другое, — ответила она.

Павел усмехнулся.

— Ну разумеется. А я ничего не понимаю.

Он впервые с начала разговора действительно стал похож на себя прежнего.

Анна тоже едва удержалась от улыбки. Но вопрос оставался.

— Обещайте, что не станете брать всё на себя.

Павел перестал улыбаться.

— Если придётся выбирать между этим и тем, чтобы в истории появилась дочь Императора...

Анна не отступила.

— Это началось с меня.

— Но в огонь бумагу бросил я.

— Потому что я вам её дала.

— Свидетельство в папку тоже положил я.

— После того как я его написала и подписала чужим именем.

Павел помолчал, но затем добавил:

— Получается довольно бессмысленный спор.

— Наконец-то мы в чём-то согласны.

Он поднял на неё глаза.

Она втянула Павла, а он помог ей. Она придумала, а он не остановил. Она отдала ему донесение, а он бросил его в огонь. Разделить всё на отдельные поступки не получалось. Они сделали это вместе. И если когда-нибудь кто-нибудь спросит, нельзя будет честно указать на одного.

— Значит, никому, — сказала Анна.

— Никому, — ответил он.

Слово прозвучало совсем не так, как в тот вечер возле лестницы. Тогда они шутили, а сейчас Анна знала имя человека, который мог пострадать из-за их тайны, и знала, что Павел уже сказал ровно настолько, чтобы отвести подозрение от другого.

«Никому» больше не было шуткой. С этого момента оно стало обещанием.

Анна только сейчас заметила, что всё это время сжимала правую руку в кулак. Ногти впились в ладонь настолько сильно, что кожа побелела. Она разжала пальцы.

Павел опустил взгляд.

— Что вы сделали?

Она попыталась спрятать ладонь, но тщетно.

— Покажите.

Он уже протянул руку.

И Анна послушалась.

Павел взял её за запястье и осторожно развернул ладонь к свету. На бледной коже остались четыре красных полумесяца, один глубже остальных. Вокруг него кожа уже начинала розоветь.

— Это ваше «ничего»?

Он провёл большим пальцем по одному из следов, и от этого внезапного движения по руке Анны пробежала горячая волна.

Неделю назад их пальцы уже соприкасались. Тогда возле камина между ними была бумага, но сейчас всё было не так.

Павел замер, словно и сам вдруг почувствовал перемену. В этот раз он смотрел на неё совсем не так, как обычно. Без привычной серьёзности и даже без едва заметной насмешки, которая появлялась после очередной её выходки. В его взгляде было что-то непривычно мягкое и вместе с тем осторожное, будто он ждал от неё разрешения продолжать держать её руку.

Анна могла отнять ладонь. Более того, наверное, именно это и следовало сделать. Только вот совершенно не хотелось, и от одной этой мысли становилось немного страшно.

Павел всё ещё держал её руку, и уже глупо было притвориться, будто он всего лишь рассматривает следы от ногтей. Его ладонь была горячей, большой палец едва касался основания её пальцев, и Анна вдруг слишком хорошо чувствовала каждое это прикосновение.

Она вспомнила, как тогда возле камина убеждала себя, что перед ней всего лишь кузен Павел — тот самый не в меру серьёзный Поль, с которым она когда-то играла в детстве и с которым теперь постоянно спорила.

Мысль показалась абсурдной.

Анна лукаво взглянула на него, будто собиралась сказать что-нибудь, что вернуло бы всё на привычное место, но ничего подходящего не нашлось. Да и Павел почему-то не спешил ей в этом помогать.

Он стоял не настолько близко, как тогда возле камина, и всё же казалось, что стоит кому-нибудь сейчас войти — и объяснить, почему они молча держатся за руки, будет гораздо сложнее, чем исчезновение донесения.

От этой мысли захотелось улыбнуться.

Павел медленно разжал руку, и желание улыбаться сразу исчезло.

Его пальцы ещё мгновение скользили по её ладони, прежде чем окончательно отпустить её.

На её ладони остались лишь красные полумесяцы от собственных ногтей и ощущение его прикосновения.

— Значит, договорились, — сказал Павел.

— Никому, — повторила она.

Он отступил на шаг. Анна неосознанно сжала ладонь и ещё несколько секунд стояла неподвижно, глядя на Павла.

Глава 8. Не в меру серьёзный

С утра, когда горничная застёгивала манжету платья, Анна увидела едва заметные следы на ладони. Четыре бледно-розовых полумесяца уже практически исчезли, и только один из них — самый глубокий — ещё выделялся отчётливо.

Она провела по нему пальцем.

Вчера Павел осторожно держал её запястье, будто боясь сделать больно. Затем провёл большим пальцем по одному из следов. В этот момент было необходимо и правильно одёрнуть руку, но Анна этого не сделала. А самым вопиющим было то, что ей хотелось, чтобы это продлилось дольше.

Анна нахмурилась и отвернулась.

Горничная продолжила помогать с нарядом.

Но ведь ничего особенного не произошло. Кузен увидел следы, взял руку кузины и проверил, не повредила ли она кожу. Да любой другой на его месте мог сделать то же самое!

На этом рассуждение следовало закончить.

Анна глянула на последнюю пуговицу.

«Любой другой».

Она попыталась представить на его месте кого-нибудь ещё — того дальнего кузена по матушке, то ли Жоржа, то ли Жана. Или совсем дальнего родственника по отцу — наверняка Борис сделал бы то же.

— Спасибо, — сказала она служанке, как только та закончила работу.

Необходимо было немедленно перестать об этом думать и заняться делами.

Этого решения хватило приблизительно до завтрака.

За столом Наталья рассказывала о вчерашнем письме матери. История с парижской шляпой получила неожиданное продолжение: соседка всё-таки потребовала заменить ленты, однако выяснилось, что заказанный ею цвет существовал только в её собственном воображении и ни одна из двух модисток не смогла понять, чего именно от них требуется.

Анна слушала внимательнее, чем вчера, но, потянувшись за чашкой, снова увидела оттопыренный манжет — и тут же вспомнила его прикосновение.

Она перевернула руку.

— Что? — спросила Наталья.

— Где? — невинно хлопая ресницами, спросила Анна.

Фрейлина перестала размешивать сахар.

— Вы только что разглядывали свою руку так, будто обнаружили там что-то крайне неприятное.

Анна отрицательно помотала головой и, взяв чашку обеими руками, сделала слишком большой глоток. Горячий чай обжёг губы.

Наталья ещё немного смотрела на неё, но расспрашивать не стала.

Анна осторожно поставила чашку на блюдце. Можно было расслабиться хотя бы ненадолго.

***

С раннего утра к госпиталю приехали сразу две подводы.

Первая стояла у главного входа, а вторая не поместилась рядом и остановилась чуть дальше, возле хозяйственного корпуса. Между ними туда-сюда сновали солдаты и двое растерянных мужчин в одинаковых серых пиджаках. На земле стояло не меньше десятка деревянных ящиков, тюки и большая корзина, из которой торчали связанные ремнями свёрнутые одеяла.

Анна остановилась посреди дороги.

— Кажется, медицинские подвиги начали без меня.

Наталья осмотрела ящики.

— Возможно, решили воспользоваться последними неделями тепла.

У входа их встретила старшая сестра. Обычно спокойная женщина держала в одной руке лист бумаги, а другой пыталась одновременно руководить двумя санитарами.

— Осторожнее! Дак там стекло! — крикнула она и только после этого повернулась к Анне. — Доброе утро, Ваше Высочество.

— Что привезли? — подойдя ближе, спросила Анна.

— Да коли бы я знала.

Анна склонилась к ближайшему ящику. На крышке чёрной краской было выведено: «БЕЛЬЁ».

— Здесь ведь написано.

— А внутри-то перевязочный материал, — устало сообщила сестра. — В том, где написано «ПЕРЕВЯЗОЧНЫЙ», нашли шерстяные чулки. А ещё три ящика как в воду канули.

Один из мужчин в сером пиджаке подбежал к ним с бумагами.

— Простите, пожалуйста. Вот опись от комитета, а вот накладная со склада. По описи должно быть двадцать два места.

Сестра оглянулась на двор.

— Но их тут двадцать семь, никак не меньше.

— Именно, — подтвердил мужчина.

— Дак почему? — спросила сестра.

Мужчина беспомощно развёл руками.

— Так и выясняем.

После вчерашней проверки, Фёдора Алексеевича и бесконечных мыслей о донесении эта путаница была по-своему обыденно приятной. Никому не грозило наказание, и никто не спрашивал о пропавших бумагах. Нужно было всего лишь понять, где бинты, где бельё и кому принадлежат лишние пять ящиков.

Это занятие просто идеально подходило для того, чтобы занять им утро и мысли. Мысли в особенности.

— Давайте откроем остальные, — предложила Анна.

Мужчина с описью растерялся.

— Ваше Высочество, мы как раз пытаемся сначала установить...

— Если открыть ящик, станет понятно, что внутри, — твёрдо сообщила Анна.

— Это не всегда помогает понять, кому он предназначен.

Знакомый голос раздался за спиной, и Анна обернулась.

Павел шёл со стороны второй подводы. В руках у него была ещё одна бумага, рукава светлой рубашки оказались закатаны до локтей, а на правой манжете виднелось небольшое серое пятно. Обычно аккуратно уложенные волосы сегодня растрепались, и тёмные курчавые пряди выбились на лоб.

Пальцы сами согнулись, пряча следы на ладони.

Анна тут же разжала их.

«Глупость какая».

Павел подошёл так, будто вчера между ними ничего не происходило.

— Доброе утро, Ваше Высочество.

Он церемониально поклонился.

«Вот и всё».

Ни задержавшегося взгляда, ни неловкости, ни даже слабенького намёка на те минуты возле окна.

— Доброе утро, кузен, — ответила Анна.

Павел протянул лист мужчине в сером.

— Часть груза предназначалась полевому лазарету. При погрузке перепутали номера. Их ящики должны быть отмечены красным крестом на боковой стенке.

Анна указала на ближайший.

— Никакого креста здесь нет, — заметила она.

— Потому что этот наш, — сухо бросил Павел, не поднимая головы.

— Откуда вы знаете?

Он указал на едва заметные цифры возле нижней доски.

— Номер совпадает с описью, — так же не глядя ответил Павел.

Анна присела и присмотрелась — цифры и правда были.

— Очень удобно. Особенно если ящик стоит на земле этой стороной вниз.

— Вероятно, тот, кто их подписывал, рассчитывал на более наблюдательных получателей.

Она выпрямилась и уставилась на него.

— Вы назвали меня ненаблюдательной?

Все вокруг замолчали. Казалось, даже куры у хозяйственной постройки перестали кудахтать, хотя не умолкали всё утро.

Павел наконец поднял голову.

— Я говорил о получателях в целом.

Наталья тихо кашлянула рядом.

Анна покосилась на неё. Фрейлина прижала губы друг к другу, явно стараясь сохранить невозмутимое выражение лица, и с большим интересом рассматривала дальнюю подводу.

Ну конечно. Ей было смешно.

Павел повернулся к ящикам.

— Этот можно открывать.

С крышкой начали возиться два санитара, и, как только гвозди поддались, Анна заглянула внутрь первой.

Там лежали аккуратно сложенные шерстяные вещи.

Она достала одну из них и рассмотрела — это оказался маленький белый чулок.

— Бельё?

Павел сверил надпись на крышке с чулком.

— Возможно, очень узкое.

Он произнёс это с тем же выражением лица, с каким пять минут назад разбирался с накладными.

Анна секунду смотрела на него и неожиданно для себя рассмеялась.

Павел тоже смягчился.

Анна открыла рот, чтобы что-то сказать, но Наталья подошла ближе.

— Я нашла крест, — сообщила она, указывая на дальний ящик. — Если, конечно, это тот самый.

Павел пошёл проверить, оставив Анну с чулком в руках.

Наталья проводила его глазами, и лицо её оживилось. Такая улыбка уже появлялась на лице фрейлины, когда речь заходила о Павле. До этого Анна не придавала ей особого значения, а сегодня почему-то сразу вспомнила её недавнее признание: «Он действительно привлёк моё внимание».

Анна проследила за Павлом, который тем временем присел возле дальнего ящика и что-то объяснял одному из мужчин.

«Что она в нём нашла?»

С этой мыслью Анна вернула чулок обратно.

***

Оставшуюся путаницу разбирали до самого обеда. Пять лишних ящиков предназначались другому лазарету, два нужных, напротив, не приехали вовсе, а шерстяные чулки числились одновременно и бельём, и зимним обмундированием.

Анна успела открыть четыре ящика, один раз получила занозу и дважды была отстранена Павлом от попытки самостоятельно передвинуть тяжёлую крышку.

Во второй раз она упёрлась ладонями в край прежде, чем он успел её остановить.

— Я вполне могу её поднять, — уверенно сообщила она.

— Не можете.

Анна не сдвинулась с места.

— Откуда вам известно? — спросила она.

— Потому что минуту назад её поднимали двое солдат, — спокойно ответил Павел.

— Возможно, я сильнее.

Он оглядел сначала её, потом крышку.

— Безусловно.

Анна убрала руки.

— Вы опять издеваетесь.

— Совсем немного.

Раньше она непременно продолжила бы спор, но вместо этого отошла в сторону и позволила санитарам заняться ящиком.

Наталья неподалёку пересчитывала вместе с сестрой свёртки марли. Она подняла голову, поочерёдно оглядела Павла и Анну и снова вернулась к работе.

Когда последний чужой ящик отнесли к подводе, Павел сложил бумаги и передал их одному из мужчин.

— Двадцать два, — подтвердил тот с облегчением.

— Видите? — Павел повернулся к Анне. — Иногда полезно сначала разобраться с бумагами.

Намёк был настолько очевидным, что захотелось запустить в него тем самым белым чулком.

— Не начинайте.

— Я ничего не сказал.

— Вот именно поэтому особенно нервирует.

С этими словами Анна задержалась на нём дольше, чем собиралась. Лёгкая улыбка заметно меняла его лицо— исчезала привычная строгость, которая ещё недавно раздражала её больше всего. Странно, что раньше она этого не замечала. И ещё страннее было то, что замечала теперь.

***

Через день они столкнулись в саду. По крайней мере, Анна называла это именно так.

Она умело улизнула от Ольги Владимировны, вознамерившейся продемонстрировать княжне новые ленты для собачонки, присланные из города. Посоветовав княгине обратиться к сведущей в ленточном деле Наталье, Анна отправилась на прогулку под веским предлогом осенней хандры.

И она правда пошла гулять, выбрав в первый раз за всё время в Весеннем вместо короткой дороги к резиденции дальнюю, огибавшую сад и выходившую к тропинке, по которой Павел не раз возвращался после обеда.

А что такого? Она тоже имела право ходить по любым дорогам и тропинкам дворца. В конце концов, это был её дом. И совершенно не имело значения, что последние месяцы Анна неизменно возвращалась одним и тем же маршрутом. Привычки иногда следовало менять.

Объяснение выглядело вполне логичным и приличным. По крайней мере, пока впереди между деревьями не показался Павел.

Он шёл по поперечной дорожке со стороны хозяйственных построек и, заметив Анну, вместо того чтобы продолжить путь к резиденции, свернул к ней.

Её шаг сам стал медленнее, и через минуту Павел оказался рядом.

— Ваше Высочество, — произнёс он и чуть склонил голову.

— Павел.

Он поравнялся с ней, и дальше они пошли вместе.

Некоторое время оба молчали. Под ногами шуршали сухие листья, хотя большинство деревьев ещё оставались зелёными.

Анна первой нарушила тишину:

— Вы всегда такой серьёзный?

Павел повернул голову.

— Какой?

— Не в меру серьёзный.

Он чуть прищурился.

— Кажется, вы говорили мне это.

В памяти возник боковой вход госпиталя и совершенно невыносимый человек, который не хотел пропускать её внутрь.

— Возможно, вы правы, — с сомнением произнесла Анна.

— Тогда я ещё не предполагал, что это превратится в мой постоянный диагноз.

— За прошедшее время появилось достаточно наблюдений для его подтверждения, — невозмутимо добавила она.

— Ваша медицинская карьера развивается стремительно, — усмехнулся Павел.

Анна рассмеялась.

— Между прочим, мне осталось всего три недели. Нужно пользоваться случаем.

— Госпиталь, должно быть, готовится к тяжёлой утрате.

— Вы второй человек, который сегодня сомневается в моих способностях.

— Кто первый?

— Наталья.

— Тогда я в хорошем обществе.

Анна покосилась на него.

— Удивительно, как быстро вы находите союзников.

— Я даже не знал, что мне требуются союзники.

— Против меня они вам точно понадобятся.

— Учту.

Дорожка сделала плавный поворот. Павел придержал ветку, нависавшую над тропинкой, пропуская Анну вперёд, а затем снова пошёл рядом.

— Впрочем, долго терпеть мои медицинские способности вам не придётся, — сказала она. — В конце месяца мы вернёмся в Андреевский, и ежедневные походы сюда закончатся.

— Почему?

— Матушка считает, что я принесла достаточно пользы.

— Возможно, Её Величество права, — предположил Павел.

— Вы могли хотя бы сделать вид, что сомневаетесь.

— Я сомневаюсь.

— В чём же? — спросила она.

— В слове «достаточно».

Анна остановилась.

Павел прошёл ещё шаг и тоже остановился. Насмешка исчезла. Он смотрел на неё спокойно и открыто, и в этом взгляде не было ничего от привычной снисходительности старшего кузена.

Анна первой отвела глаза и пошла вперёд. Но он догнал её.

Сегодня Иванов не понадобился, как не понадобились ни донесение, ни проверка, ни Княжинский. Они спорили о госпитале, потом о книгах, затем о том, можно ли считать верховую езду отдыхом, если после неё болит всё тело.

Павел утверждал, что можно.

— Вы просто никогда не сидели на моей кобыле, — сказала Анна.

— Она вас не любит? — спросил он.

— Она никого не любит.

— Тогда зачем вы на ней ездите? — искренне удивился Павел.

— Из принципа.

— Это многое объясняет.

Анна толкнула его локтем, но сразу убрала руку.

Павел повернулся к дороге, пряча улыбку.

— Вы невыносимы, — сообщила Анна.

— Я ничего не сказал.

— Вот именно.

***

— Кажется, вы всё-таки нашли общий язык, — заметила Наталья вечером, когда они остались вдвоём.

Анна оторвалась от книги.

Они сидели в небольшой гостиной рядом со спальней. Наталья устроилась возле окна с вышивкой, а Анна добрых десять минут возвращалась к одному и тому же абзацу.

— С кем? — тут же нашлась княжна.

Наталья подняла глаза.

— Вы прекрасно знаете с кем, Ваше Высочество.

Анна перевернула страницу. Предыдущая так и осталась недочитанной.

— Мы просто разговаривали.

Она посмотрела на Наталью. Фрейлина продела иглу сквозь ткань и потянула нить — ни обиды, ни раздражения.

Анна снова опустила глаза в книгу, в которой строки бесповоротно перестали складываться в слова.

— Он оказался не таким неприятным, как мне сначала показалось, — сказала она.

Наталья улыбнулась.

— Я же говорила.

— Ты говорила, что он говорит то, что думает. Это другое.

— Хорошо, Ваше Высочество, — Наталья явно забавлялась. — Но я рада, что вы смогли рассмотреть в нём хоть что-то хорошее. Всё-таки он ваш брат.

Проговорив это, Наталья вернулась к вышивке как ни в чём не бывало. Анна тоже попыталась читать.

«Ваш брат».

Она пробежала глазами несколько строк.

«Брат».

Перевернув страницу, она тут же вернулась обратно, потому что не помнила ни одного слова. Смысл расплывался и окончательно ускользал. Закрыв книгу, Анна отложила её на стол.

«Это нелепо».

***

В последние дни Павел попадался ей подозрительно часто.

Раньше их распорядки редко пересекались. За первые недели они могли не видеть друг друга по несколько дней, а потом встретиться за обедом или ужином. Анна никогда не задумывалась об этом — в Весеннем хватало людей, с которыми она виделась столь же редко.

Но до сих пор каждой встрече находилось разумное объяснение, и искать в них что-то ещё было бы глупо. Но на этот раз всё оказалось сложнее.

Анна вышла из госпиталя позже обычного. Наталья осталась внутри помогать сестре разбирать книги для раненых, а Анна собиралась подождать её снаружи. День выдался тёплым, и возвращаться в душные палаты не хотелось.

Павел стоял возле ограды.

Ни бумаг, ни поручений, ни людей рядом. Он наблюдал за рабочими, которые переносили что-то возле хозяйственного корпуса, хотя происходящее явно не требовало такого пристального внимания и надзора.

Анна замедлила шаг.

Можно было остаться возле крыльца или сделать вид, что она его не заметила. Но Павел повернул голову, и теперь пройти мимо означало бы приложить значительно больше усилий, чем просто поздороваться.

— Вы кого-то ждёте? — спросила Анна, подойдя ближе.

Павел отвлёкся от рабочих и повернулся к ней.

Сегодня на нём был тёмный сюртук, застёгнутый почти до самого воротника. После утренней сырости волосы завивались у висков. Раньше Анна считала, что слишком строгая одежда делает его ещё серьёзнее, но сегодня тёмный цвет неожиданно шёл к его лицу.

Она задержалась на нём чуть дольше, чем следовало, и Павел прищурился.

Спохватившись, Анна поспешно глянула на хозяйственный корпус.

«Неужели он всегда так выглядел?»

— Нет, никого не жду, — ответил Павел. После короткой паузы добавил: — Решил немного прогуляться.

Анна снова огляделась. С одной стороны стоял госпиталь. С другой тянулась дорога к постройкам, а в самом её конце всё ещё виднелась та самая грязь. Если Павел выбрал именно это место для прогулки, вкус ему явно изменил.

— Здесь? — Анна посмотрела на него с сомнением. — Прекрасное место, конечно. Особенно живописна сра... обочина.

Павел опустил глаза, но улыбку спрятать не успел.

— Значит, вам не нравится? А я рассчитывал на более восторженный отзыв.

— Тогда вам стоило выбрать место хотя бы без безобразных построек, — посоветовала Анна. — Или вы надеялись, что я их не замечу?

Павел огляделся, будто впервые решив оценить выбранный им пейзаж.

— Разумное замечание.

— Я иногда их делаю, — гордо похвалилась она.

— Именно иногда.

Анна прищурилась.

— Осторожнее, кузен. Вы опять начинаете.

Павел наконец перестал притворяться, будто рабочие представляют для него хоть какой-то интерес.

— Тогда, может быть, вы покажете мне более подходящее место? Всё равно собирались ждать Наталью на улице. Пройдёмся до сада и обратно.

Ответ был готов слишком быстро.

Анна заставила себя повернуться к госпиталю. Наталья могла закончить через пять минут. А могла и через полчаса. В конце концов, они собирались лишь немного пройтись.

— Хорошо, — согласилась она. — Но недолго. Я обещала дождаться.

Они пошли в сторону сада.

Поначалу Анна собиралась дойти только до ближайшей развилки и повернуть обратно. Это намерение казалось вполне осуществимым, пока Павел не спросил, дочитала ли она книгу, о которой они спорили два дня назад.

К развилке они подошли, обсуждая главного героя. По мнению Павла, тот поступал разумно: сначала оценивал последствия и лишь потом принимал решение. Анна считала, что автор просто потратил слишком много страниц, пытаясь красиво назвать трусость осторожностью.

— Вы слишком легко называете людей трусами, — заметил Павел, когда они миновали поворот, на котором Анна собиралась возвращаться. — Иногда человек отступает не потому, что боится, а потому, что понимает, чем закончится следующий шаг.

— А вы слишком легко находите людям оправдания, — возразила Анна. — Если полкниги думать о каждом следующем шаге, можно вообще никуда не дойти.

— Я всего лишь пытаюсь понять причины поступков.

— Вот именно.

Она посмотрела на него снизу вверх.

Когда Павел о чём-то размышлял, его лицо становилось особенно сосредоточенным: между бровями появлялась складка, а глаза устремлялись вперёд, словно правильный ответ можно было обнаружить где-нибудь в конце дорожки. Анна хорошо знала это выражение. Но в последние дни замечала и другое. Стоило ей сказать что-нибудь, что Павел считал нелепым, складка исчезала, а в глазах появлялось весёлое, почти мальчишеское выражение.

Раньше ей доставался главным образом первый Павел. Но второй нравился значительно больше.

— Иногда можно просто что-нибудь сделать, — продолжила Анна, — и не тратить полчаса на размышления о том, что случится после.

На лице Павла появилось то самое выражение.

— Это ваше правило я успел изучить. Причём на весьма убедительных примерах.

Иванова называть и не требовалось.

— Даже не пытайтесь, — предупредила Анна. — Мы сегодня прекрасно обходились без этой истории.

— Я ничего о ней не сказал.

— Вы громко подумали.

Павел не стал отрицать.

Анна покачала головой, но не смогла сохранить серьёзность.

Они миновали ещё одну развилку.

К этому моменту возвращение к госпиталю само собой перестало быть срочным. Разговор перескочил с книги на госпиталь, с госпиталя — на Ольгу Владимировну, а от неё совершенно непонятным образом на Мими. Павел признался, что собака его недолюбливает.

— Наконец-то я обнаружила в ней настоящее достоинство, — заявила Анна. — До этого случая у меня были серьёзные сомнения.

— Несправедливо. Псинка относится к вам значительно лучше.

— Она однажды укусила меня за туфлю.

Павел опустил глаза к её обуви.

— Возможно, у неё просто хороший вкус.

— Павел!

Он рассмеялся. Не привычно сдержанно, одним уголком губ, а в голос. Анна даже на секунду забыла, что собиралась возмутиться.

Ей снова пришла в голову странная мысль: почему она раньше не видела его таким?

К госпиталю они повернули гораздо позже, чем собирались. Солнце успело заметно сдвинуться к деревьям.

— Сколько мы ходим? — спросила Анна.

Павел достал часы.

— Пятьдесят две минуты.

Она остановилась.

— Вы хотите сказать, почти час?

— Именно это обычно означают пятьдесят две минуты.

Анна глянула туда, где за деревьями едва виднелась крыша госпиталя.

«Наталья».

Обратно они пошли значительно быстрее.

Фрейлина встретилась им на дороге. Она торопилась, придерживая одной рукой юбку, и по её лицу было понятно, что возле госпиталя Анну она искала не первую минуту.

Анна обнаружила, что теребит пальцами край собственного платья, и сразу отпустила ткань.

— Я думала, вы ждёте меня, — произнесла Наталья, переводя дыхание. — Сестра сказала, что вы вышли почти час назад.

— Я и ждала, — ответила Анна и тут же услышала, насколько неубедительно это прозвучало. — Просто Павел оказался рядом, и мы решили немного пройтись.

Наталья перевела глаза с Павла на Анну.

— Вижу, — только и сказала она.

Почему-то этого оказалось достаточно, чтобы Анне захотелось объясниться ещё подробнее.

— Мы совершенно случайно встретились возле госпиталя.

Рядом Павел поднял бровь.

Анна медленно повернула к нему голову. Если он сейчас хотя бы улыбнётся, она его ударит. Конечно, не сильно, но совершенно заслуженно.

Павел выдержал её взгляд.

— Совершенно случайно, — с безупречно серьёзным видом подтвердил он.

Наталья рассмеялась.

— Ваше Высочество, я ведь ни о чём вас не спрашивала.

— Вот и прекрасно, — ответила Анна чуть быстрее, чем следовало. — Значит, вопрос исчерпан.

Они втроём направились к резиденции.

Анна больше не смотрела на Павла. В этом не было необходимости: по одной только подозрительной тишине рядом она была уверена, что он едва сдерживает смех.

***

На следующий день случайность пришлось организовывать ей самой.

За завтраком Ольга Владимировна между рассказом о Мими и жалобой на здешний чай упомянула, что Павел после обеда собирается к конюшням. Она сразу перескочила на другую тему, а Анна продолжила завтрак, не задав ни одного вопроса.

Только уже через сорок минут ей пришло в голову, что она давно не навещала свою кобылу. Мысль была настолько удобной, что разумнее было не рассматривать её слишком внимательно.

Кобыла встретила хозяйку без особенного восторга. Если признаться честно, она не то, чтобы не любила Анну — скорее ненавидела всеми фибрами своей лошадиной души. И, если уж быть совсем справедливой, было за что. Анна с детства отличалась удивительной природной расположенностью почти ко всему на свете, кроме верховой езды. Лошади словно чувствовали её опасения ещё до того, как княжна успевала сесть в седло, и принимались терроризировать её заранее. Эта кобыла была солидарна с сородичами.

— Могла бы хотя бы сделать вид, что рада меня видеть, — упрекнула Анна кобылу и протянула ей половину яблока.

Лошадь прожевала угощение и демонстративно отвернулась.

Анна попыталась погладить её по морде, но в ответ получила лишь требовательный взгляд на оставшуюся половину.

— Неблагодарная. Вторую половину теперь не получишь.

Она сама понимала бессмысленность угрозы. Кобыла, которая даже не шелохнулась, судя по всему, тоже.

Анна собиралась всё-таки отдать яблоко, когда за спиной раздался знакомый голос:

— Это жестоко. Она явно раскаялась.

Павел стоял у соседнего денника. Видимо, он был там достаточно давно: сюртук лежал на перегородке, рукава рубашки были закатаны, а в руках он держал кожаный ремень.

— Вы давно здесь? — спросила Анна.

— Достаточно, чтобы стать свидетелем вашего бессердечия, — ответил Павел. — Но если вас интересует точное время — не больше минуты.

Он подошёл ближе и кивнул на яблоко.

Кобыла тут же сделалась приличной и ткнулась мордой Анне в плечо.

— Вот видите, — сказал Павел. — Просит прощения.

— Ничего подобного. Она пытается вас убедить, что ведёт себя образцово.

Павел осмотрел кобылу, которая и впрямь выглядела настолько смирной, что Анна заподозрила её в намеренной подлости. Ещё пара слов — и Павел решит, что никакого террора не существует, а княжна просто имеет личные счёты со всем лошадиным родом и с этой его представительницей в частности.

— Вы уверены? — спросил он.

— Абсолютно. Вы слишком легко верите женщинам.

Брови Павла поднялись.

— Я говорила о лошади, — уточнила она и протянула кобыле оставшееся яблоко.

— Разумеется.

Он сказал это совершенно спокойно, что только усилило подозрение, что смысл фразы от него не ускользнул.

Анна сосредоточилась на гриве.

— А вы здесь зачем? Неужели тоже решили навестить лошадь, с которой у вас сложные отношения?

— Нет. У меня действительно есть дело. Нужно проверить сбрую перед поездкой, — ответил он.

Пальцы Анны на секунду замерли в гриве. Конечно, у Павла были собственные дела. Было бы довольно самонадеянно предполагать, что после вчерашней прогулки он должен проводить дни в ожидании следующей встречи с ней.

— Разумеется, — сказала она.

Павел чуть помедлил.

— Вы произнесли это так, будто мой ответ вас разочаровал.

Анна продолжила перебирать гриву. Прядь, которую она старательно приглаживала, всякий раз возвращалась на прежнее место. Кобыла следила за происходящим с таким изумлением, будто ещё пара подобных движений — и даже она не выдержит этого внезапного приступа нежности.

— Не представляю, с чего вы это взяли. Я просто спросила.

— И получили крайне неудачный ответ.

— Павел, не придумывайте.

Он вернулся к соседнему деннику. Какое-то время Анна занималась кобылой и старалась не смотреть в его сторону. Получалось плохо. Как только Павел исчез из поля зрения, животное вновь решило продемонстрировать своё истинное отношение к княжне: сначала фыркнуло, а затем повернулось к ней задом.

Наконец Анна оставила террористку в покое и стала краем глаза наблюдать за Павлом.

Он проверил один ремень, потом второй, поговорил с конюхом и что-то записал в небольшой книжке.

Никакой видимой причины задерживаться у конюшен у Анны не оставалось. Кобыла получила яблоко, внимание и даже незаслуженное прощение. Можно было уходить, но этого делать она не собиралась.

Павел наконец закончил с записями и снова подошёл.

— Я заканчиваю, — сказал он, забирая сюртук с перегородки. — Если вы не торопитесь обратно, можно пройтись.

Анна повернулась к нему.

Значит, всё-таки не зря она столько времени потратила на эту копытную негодяйку.

— Если вам больше нечем заняться, я могу составить компанию, — ответила она, стараясь придать словам должное равнодушие.

Павел надел сюртук.

— Найду время.

На этот раз Анна не стала скрывать своего удовольствия.

Они снова выбрали дальнюю дорожку, и на этот раз ни один из них не пытался объяснить, почему именно её.

Сначала Павел рассказывал о предстоящей поездке. Анна слушала, иногда задавала вопросы, но куда больше её занимало само ощущение, что им больше не требуется никакого повода. Вчера он ждал её у госпиталя. Сегодня она пришла к конюшням, потому что знала, что он будет там.

Оба это понимали, но никто не произносил вслух.

— Значит, всё-таки ждали меня? — спросил Павел, когда конюшни скрылись за деревьями.

Анна повернула к нему голову.

— Я ждала, пока вы закончите дела. Не приписывайте этому лишнего значения.

— Я и не собирался. Просто пытаюсь понять причины ваших поступков.

Она сразу узнала собственные слова из вчерашнего разговора.

— Это начинает походить на издевательство.

— Всего лишь наблюдение.

— Тогда наблюдайте молча.

Павел послушно замолчал.

Анна выдержала всего пару шагов.

— Вы нарочно?

На его лице появилось самое невинное выражение.

— Вы сами попросили меня молчать.

Спорить с человеком, который выполнял её собственные требования, оказалось неудобно. Анна решила сменить тему и рассказала про Александру, которая однажды нашла котёнка и целый день прятала его в шкафу.

История Павла заинтересовала.

— Неужели за целый день никто ничего не заметил? — спросил он.

— Котёнка — нет. Но к вечеру матушка заметила запах, а Александра всё равно продолжала утверждать, что в шкафу ничего нет. Даже когда оттуда начало мяукать.

Павел рассмеялся.

Анна продолжила, не скрывая веселья:

— Она плакала и уверяла, что котёнок сирота, а выгнать сироту на улицу — страшный грех. Отец сдался первым и разрешил оставить его до утра.

— А утром?

Анна выдержала паузу.

— Он исчез.

Павел повернул к ней голову.

— Котёнок?

— Отец.

Какое-то время Анна сохраняла невозмутимое выражение лица, но выражение Павла оказалось слишком красноречивым.

— Конечно, котёнок, — призналась она, рассмеявшись. — Его забрала одна из служанок. Отец остался.

— Жаль. Я начал лучше понимать вашу семью.

— Даже не надейтесь. Для этого вам понадобится значительно больше времени.

В ответ Павел рассказал о собственном училище. Однажды несколько кадетов вернулись позже положенного и обнаружили ворота запертыми. Каким образом они всё-таки оказались внутри, Павел намеренно опустил.

Анна выслушала историю и сразу прищурилась.

— Вы полезли через окно.

— Почему именно через окно? — спросил Павел.

— Потому что иначе вы бы сразу сказали, как попали внутрь. А раз вы старательно обходите эту часть истории, значит, там произошло что-то недостойное вашего нынешнего образа.

— Моего нынешнего образа?

— Конечно. Рассудительного человека, который сначала составляет перечень возможных последствий, а потом решает, можно ли ему сделать следующий шаг.

Павел помолчал.

— Мне было пятнадцать, — наконец признался он. — И я не составлял никаких перечней.

Анна даже остановилась.

— Так это правда?

— Я этого не говорил.

— Но вы действительно лазили через окно!

— Допустим, окно в той истории присутствовало.

Анна слушала его с неподдельным интересом. Представить пятнадцатилетнего Павла, который среди ночи карабкается по стене училища, оказалось удивительно трудно.

— Не верю, — сказала она. — Вы, наверное, стояли внизу и объясняли остальным, почему это плохая идея.

— Хотите верьте, хотите нет, но я был не всегда таким, каким вы меня знаете.

Анна снова пошла рядом.

— Не в меру серьёзным?

— Именно.

Эта фраза её развеселила.

В первые дни она произносила её как обвинение. Сейчас в ней не было прежнего раздражения.

Они дошли до конца сада и повернули обратно. У первой развилки Павел без объяснений выбрал левую дорожку.

Анна прекрасно знала, что направо было короче, но продолжила идти за ним.

Чуть дальше Павел повернулся к ней.

— Вы ведь знаете, что к резиденции быстрее в другую сторону?

— Конечно знаю. Я здесь живу, если вы забыли.

— Тогда почему пошли за мной? — без тени насмешки спросил он.

Анна уставилась на дорожку впереди. Ответ существовал, но произносить его не требовалось.

— Возможно, мне тоже захотелось изменить привычный маршрут.

Павел кивнул и ничего не сказал.

Они шли дальше. Павел продолжил рассказ об училище, но Анна постепенно перестала следить за подробностями. Её взгляд всё чаще задерживался на его лице.

Когда Павел говорил о чём-то важном, возвращалась знакомая складка между бровями. Тёмные глаза при этом меняли цвет: переставали казаться чёрными, и в них проступал тёплый шоколадный оттенок.

Время от времени он поворачивался к ней, и Анне приходилось вспоминать, о чём он вообще говорил последние минуты.

«Не в меру серьёзный».

Она не могла вспомнить, почему когда-то считала это исключительно недостатком.

Между деревьями показалась крыша резиденции. Только тогда Анна заметила, насколько длинными стали тени.

— Который час? — спросила она.

Павел достал часы и сверился с циферблатом.

— Без нескольких минут семь.

Анна решила, что ослышалась.

— Этого не может быть. Я должна была вернуться гораздо раньше.

— Боюсь, часы с вами не согласны.

Анна ускорила шаг. Павел без труда пошёл рядом.

Наталья наверняка искала её. После вчерашней истории объяснить второе подряд исчезновение будет значительно сложнее.

— Если она спросит, где я была почти два часа, что мне ей сказать? — спросила Анна.

— Правду, — спокойно предложил Павел. — Мы гуляли.

Анна недоверчиво вскинула брови.

— Два часа?

— Очевидно, нам попалась очень длинная дорога.

— Которая как нарочно оказалась самой длинной из всех возможных.

— Случайности вообще происходят с нами подозрительно часто.

Анна хотела возразить, но Павел явно забавлялся.

— Вчера, между прочим, именно вы стояли возле госпиталя и якобы любовались хозяйственными постройками, — напомнила она. — Так что если кто-то и злоупотребляет совпадениями, то точно не я.

— А сегодня вы совершенно случайно вспомнили о своей кобыле.

Вот этого он знать не мог.

Анна резко повернула к нему голову.

Павел выглядел слишком довольным.

— Я давно её не навещала.

— Да, — с явным удовольствием согласился он.

— Не произносите это таким тоном.

— Каким именно? — спросил он.

— Вы прекрасно знаете каким.

До резиденции они дошли всё ещё споря.

У ступеней пришлось остановиться.

В окнах первого этажа зажигали свет. Где-то внутри хлопнула дверь, затем послышались быстрые шаги кого-то из слуг. Обычный вечер продолжался своим порядком, и от этого почти двухчасовая прогулка вдруг показалась Анне чем-то существовавшим отдельно от всего остального дня.

Она поставила ногу на первую ступень.

— Завтра вы снова пойдёте в госпиталь? — спросил Павел.

Анна обернулась.

Он спросил, как будто, между прочим, но не смотрел ни на окна, ни на дорогу. Только на неё.

Ещё недавно вопрос показался бы невинным. Павел мог интересоваться госпиталем, поставками или чем угодно ещё.

Сейчас оба прекрасно понимали, что речь не об этом.

— Разумеется, — ответила Анна.

Павел слегка улыбнулся.

— Разумеется.

Он попрощался и пошёл прочь.

Анна поднялась ещё на две ступени и остановилась.

Никакой встречи они не назначили, но она знала, что завтра после госпиталя короткой дорогой точно не пойдёт.

Глава 9. Сын Княжинского

С утра обнаружилось, что вчерашние два часа имели одно крайне неприятное последствие. А именно такие, что о них хотелось рассказать.

Раньше с этим не возникало никаких сложностей. Наталья знала почти всё, что происходило с Анной в Весеннем, с ней она делилась тем, кто рассердил её в госпитале, что сказала матушка в очередном письме, какую глупость совершила Александра и почему новая горничная совершенно не умеет укладывать волосы. Некоторые из историй Наталье приходилось выслушивать дважды — сначала вечером, а затем утром, когда Анна вспоминала подробности, которые с утра казались колоссально важными для понимания ситуации.

Только вот сегодня всё было иначе.

— Так что вы делали два часа? — спросила Наталья.

Фрейлина стояла возле зеркала и самостоятельно пыталась закрепить небольшую брошь у воротника. Застёжка никак не поддавалась, и после третьей попытки, когда иголка кольнула её палец, Наталья недовольно вздохнула и отложила украшение.

Анна сидела у окна, ожидая, пока горничная закончит с её волосами.

— Гуляли.

Наталья посмотрела на неё через отражение.

— Это я от вас слышала ещё вчера.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Потому что мне любопытно, чем можно заниматься на прогулке почти два часа.

Анна собиралась сказать — просто разговаривать. Но это оказалось бы не совсем правдой. Вчера они успели обсудить котёнка, училище Павла, его ночное возвращение через окно, лошадей, госпиталь и ещё с десяток вещей, которые вспоминались отдельными кусочками. Можно было рассказать Наталье про пятнадцатилетнего Павла, карабкавшегося куда-то вопреки всем правилам. Эта история наверняка её развеселила бы, но Анна воздержалась.

— Ничем особенным, — сказала она. — Павел рассказывал про училище.

— И всё?

— Нет, конечно. Но я не вела запись нашего разговора.

Наталья взяла брошь в руки и на удивление с первого раза справилась с застёжкой. Она повернулась.

— Жаль. Мне кажется, было бы интересно почитать.

Анна улыбнулась, но тут же отвернулась к зеркалу, чтобы горничной было удобнее закрепить последнюю шпильку.

В сущности, ничего странного в этом не было. Наталья ведь не требовала подробного отчёта. Она спросила о прогулке, а Анна ответила. Рассказывать каждую реплику Павла было бы куда страннее, и тем более не обязательно было упоминать, что к конюшням она вчера пошла после слов его матери. А про то, что Павел выбрал самую длинную дорогу и у ступеней спросил, пойдёт ли она сегодня в госпиталь, вообще стоило помалкивать.

Анна опустила глаза на собственные руки, и в памяти возникло его лицо и последнее, что он сказал ей:

«Разумеется».

Почему именно это слово она помнила так отчётливо, Анна предпочла не обдумывать.

Сегодня она действительно собиралась в госпиталь. Как собиралась вчера и позавчера, да и почти каждый день с начала лета. Ничего в её распорядке не изменилось. Разве что раньше Анна не задумывалась, какой дорогой будет возвращаться.

— Готово, Ваше Высочество, — сказала горничная.

Анна поднялась.

— Благодарю, Лиза.

Наталья ждала её у двери.

— Кстати, — сказала она, когда они вышли в коридор, — Павел сегодня тоже будет за завтраком?

Вопрос был задан совершенно обыденно.

Анна повернула голову.

— Откуда мне знать, Наташа. Я не его камердинер.

— Я думала, вы теперь знаете его распорядок лучше меня.

Наталья произнесла это со смехом и сразу пошла дальше.

Анна задержалась всего на секунду. Вот именно это было ещё одной весомой причиной, почему не стоило рассказывать ей лишнего.

***

За завтраком он был.

Анна заметила это ещё с порога и тут же рассердилась на себя за то, что вообще обратила на это внимание.

Павел сидел рядом с матерью и что-то слушал с терпеливым выражением лица, которое появлялось у него из раза в раз, когда Ольга Владимировна рассказывала историю, не имевшую ни начала, ни конца. Сегодня речь шла о какой-то женщине из столицы, вроде как её племяннице, её неудачной помолвке и, непостижимым образом, о новых бантах Мими.

— А я сразу сказала, что голубой ей совершенно не подходит, — продолжала Ольга Владимировна. — Белой собаке вообще нельзя голубое. Это делает её бледной.

Павел поднял чашку.

— Мама, она просто белая собака.

— Вот именно.

Он заметил Анну, и серьёзное лицо изменилось — совсем немного, но достаточно, чтобы вчерашний вопрос у ступеней всплыл в памяти.

Павел поднялся вместе с остальными.

— Доброе утро, Ваше Высочество.

— Доброе утро.

Анна заняла своё место, и только после этого Павел снова сел.

Наталья устроилась рядом, и несколько минут разговор продолжался вокруг несчастной Мими. Анна почти не слушала. Павел тоже больше не участвовал, и один раз их взгляды встретились.

Она знала, что после госпиталя не пойдёт короткой дорогой. Мысль вызвала такое нелепое удовлетворение, что Анна потянулась за хлебом для того, чтобы чем-нибудь занять руки.

В столовую вошёл лакей и, подойдя к Павлу, негромко сказал:

— Павел Викторович, только что доставили для вас.

В руке у него был небольшой конверт, который Павел сразу вскрыл.

Анна сначала не придала этому значения. Письма приходили постоянно, а фамилия Княжинских сама по себе обеспечивала такое количество переписки, что Ольга Владимировна регулярно жаловалась на невозможность спокойно позавтракать.

Она подняла взгляд на кузена — он не нахмурился и не произнёс ни слова. Павел перечитал последние строки, а затем аккуратно сложил лист. Но тонкие длинные пальцы, державшие бумагу, сжались чуть сильнее.

— От отца? — спросила Ольга Владимировна.

— Да.

— Что-нибудь случилось?

Павел положил письмо возле тарелки.

— Ничего. Он изменил дату поездки.

— Вы поэтому вчера были у конюшен? — спросила Анна.

Павел повернулся к ней.

— Поэтому, Ваше Высочество.

— Я думала, вы собирались ехать позже.

Нет, она не думала, потому что, если честно, он вообще не называл дату.

— Собирался, — ответил Павел. — Пятнадцатого.

— А теперь? — спросила Ольга Владимировна.

— Сегодня.

Ольга Владимировна перестала намазывать масло на хлеб.

— Сегодня? Но ты говорил, что у тебя ещё два дня.

— Я тоже так думал.

И хотя слова прозвучали спокойно, Анна снова уловила то же раздражение.

— Куда ты едешь? — спросила княгиня.

Павел коротко объяснил. Несколько недель назад отец договорился о передаче части принадлежавших семье лошадей для нужд военного ведомства. Окончательно вопрос должны были решить при личной встрече с представителем управления. Сам Княжинский приехать не мог и поручил это сыну. Встреча предполагалась через два дня, но теперь её перенесли, а вместе с ней отец перенёс и отъезд Павла.

— Значит, поедешь сегодня, — заключила Ольга Владимировна таким тоном, будто ничего особенного не произошло.

Павел перевёл глаза на письмо и кивнул.

Больше мать на него не смотрела, спокойно вернувшись к завтраку.

— Хорошо, что вчера проверил лошадей. Представляешь, если бы это выяснилось сегодня? Хотя я всё равно не понимаю, почему твой отец не может предупредить хотя бы за день. Передашь ему от меня, что это совершенно невыносимая привычка.

— Непременно.

— Нет, не передашь, — как ни в чём не бывало сказала она.

— Нет.

Княгиня вздохнула.

Анна улыбнулась, но Павел даже не попытался ответить улыбкой.

Он снова развернул письмо.

— Вы надолго? — неожиданно спросила Наталья.

Павел поднял на неё голову.

— Надеюсь, на несколько дней.

— То есть вернётесь когда?

— Если всё пройдёт так, как запланировано, семнадцатого.

«Четыре дня».

Анна автоматически посчитала и тут же удивилась тому, что вообще стала считать. Сегодня тринадцатое. Завтра четырнадцатое. Потом пятнадцатое, шестнадцатое. Семнадцатого он вернётся. Всего-то несколько дней.

— Жаль, — сказала Наталья. — Ольга Владимировна обещала устроить прогулку на неделе.

— Устроим после его возвращения, — немедленно решила княгиня. — Ничего с нами за четыре дня не случится.

Анна отпила чай.

Разумеется, ничего, ведь четыре дня были ничтожным сроком. Она преспокойно проводила без Павла почти всё лето и даже не замечала этого. Ещё совсем недавно могла несколько дней не встретить его во дворце и не задуматься, где он находится. Поэтому особенно глупым было ощущение, будто кто-то без всякого предупреждения вычеркнул из её ближайших дней что-то важное.

Павел сложил письмо и убрал его.

— Придётся передать дело с госпитальными ящиками управляющему, — сказал он.

Анна мгновенно нашла удобное объяснение своему разочарованию.

«Вот оно. Конечно».

Сегодня они собирались разобраться с оставшимися ящиками. Поэтому его отъезд нарушал её планы и заставлял грустить.

— Те два, которые не приехали? — спросила она.

— Да. Со склада должны были прислать исправленную накладную и человека, который объяснит, куда они исчезли.

— Значит, теперь придётся разбираться без вас.

— Боюсь, придётся.

Павел задержал на ней взгляд чуть дольше необходимого.

Анна тоже не отвела глаз и внезапно подумала, что разговор идёт вовсе не о ящиках. Мысль оказалась настолько ни к месту, что она первой потянулась к чашке.

«Глупости».

Разумеется, о них. О чём же ещё?

***

В госпитале Анну уже ждали всё те же злополучные ящики. Вместо Павла разбираться с ними пришёл помощник управляющего, который принёс бумаги и долго объяснял старшей сестре, что груз, вероятно, остался на промежуточном складе. Никакой катастрофы не случилось. Недостающего перевязочного материала пока хватало, а зимние вещи вообще понадобятся нескоро.

Анна выслушала вполне логичное объяснение и почувствовала раздражение. Получалось, всё можно было решить и без Павла. Это должно было успокаивать, но действовало иначе.

К полудню она вернулась в резиденцию. Уже в передней один из лакеев, принимавший у неё плащ, между прочим, сообщил, что Павел Викторович с самого утра распоряжается у конюшен и, кажется, собирается выезжать после обеда.

Анна направилась туда, даже не потрудившись придумать вескую причину.

Возле входа стояли две осёдланные лошади, чуть дальше слуга закреплял небольшой дорожный багаж — суета царила во всём.

Павел разговаривал с конюшим и одновременно просматривал какие-то бумаги.

Вчера всё здесь выглядело совершенно иначе — та же деревянная перегородка, те же денники, и даже её кобыла высунула голову и с привычным недовольством следила за происходящим. Вот только вчера Анна пришла сюда, заранее зная, кого встретит, и потом они почти два часа гуляли по саду.

Сегодня Павел собирался уехать.

Анна остановилась в нескольких шагах и некоторое время наблюдала. Раздражение, которое утром едва угадывалось, теперь стало очевиднее. Павел говорил спокойно, никого не торопил и не повышал голоса, но всё делал как будто резче обычного. Дважды переспросил слугу о вещах, которые тот наверняка и так знал, проверил подпругу одной из лошадей, хотя конюший уже сделал то же самое.

Анна нахмурилась. Стало любопытно, что именно так его злит. Поездка и впрямь была неожиданной, но не настолько же.

— Если вы продолжите проверять всё по два раза, до вечера точно не уедете, — сказала она, подойдя ближе.

Павел обернулся и склонил голову.

— Ваше Высочество.

— Павел.

Он передал бумаги слуге и подошёл ближе.

— Как госпиталь?

— Выжил без вас. Даже ящики пережили ваше отсутствие.

Павел усмехнулся, но быстро посерьёзнел.

— Нашлись?

— Нет. Но оказалось, что из-за двух ящиков никто не собирается объявлять чрезвычайное положение. Ваш управляющий вполне справляется.

— Я не сомневался.

Анна пригляделась к нему внимательнее.

— Тогда я совсем ничего не понимаю.

— Что именно вы не понимаете? — удивился он.

— Почему вы с утра такой раздражённый.

Павел чуть поднял брови.

— Я раздражённый? Вы преувеличиваете.

— Нисколько. За завтраком вы смотрели на письмо так, будто оно лично вас оскорбило. Сейчас третий раз проверяете лошадь. И, судя по лицу вашего слуги, он предпочёл бы следующие полчаса провести где-нибудь подальше от вас.

Павел бросил короткий взгляд в сторону мужчины, укладывавшего вещи. Слуга был худой, седоватый и настолько серьёзный, что напоминал самого Павла, если бы тот разом постарел лет на сорок и окончательно разочаровался в окружающих. Почувствовав взгляд хозяина, мужчина с ещё большей сосредоточенностью занялся ремнём.

— Значит, мне стоит извиниться перед ним.

— Стоит. Но я всё равно не понимаю. Если дело в госпитале, то там ничего срочного. Два ящика могут преспокойно подождать до вашего возвращения.

Павел ответил не сразу.

— Дело не в ящиках.

Анна ждала продолжения, которого не последовало.

Вокруг них по-прежнему двигались люди. Конюший вывел из дальнего денника ещё одну лошадь. Вдалеке хлопнула дверь. Слуга спросил, брать ли второй дорожный плащ, и Павел, не поворачиваясь, ответил, что одного достаточно.

Но фраза повисла между ними.

Анна слишком хорошо вспомнила вчерашний вечер: ступени, его вопрос и собственное решение после госпиталя снова выбрать длинную дорогу. Она всё утро думала о том, что их встреча не состоится, но ни разу не пришло в голову, что Павел мог думать о том же.

До сих пор Анне было удобно считать, что всё происходящее существует главным образом с её стороны. Она сама замечала его в комнатах, и сама выбирала дальние дорожки. Да, он ждал возле госпиталя, а вчера и вовсе спросил о сегодняшнем дне. Но каждое из этих обстоятельств по отдельности ещё можно было объяснить.

Теперь объяснения начали мешать друг другу.

«Дело не в ящиках».

Но если не в них, тогда в чём?

Анна почувствовала, как становится жарко, хотя день был прохладнее вчерашнего.

Она могла спросить простое: «А в чём?», но произнести его означало бы заставить Павла ответить. А ещё хуже было бы признать, что она сама услышала в его словах то, что, возможно, он вовсе не собирался говорить.

Анна отвела глаза к лошадям.

— Тогда тем более странно, — сказала она наконец. — Если вы так не хотите ехать сегодня, зачем едете?

Павел помолчал.

— Потому что должен.

Ответ разочаровал своей простотой.

— Кому вы должны? Ваш отец решил перенести поездку. Не вы.

— Это не меняет самого поручения.

— Но меняет ваши планы.

Анна повернулась к нему.

Он был недоволен, и это было очевидно. Но одновременно говорил так, словно всё уже решено и обсуждать совершенно нечего.

Ещё вчера эта черта Павла казалась ей почти забавной. Он всегда находил объяснение, почему следует поступить разумно. Сегодня это раздражало.

— Тогда поезжайте завтра.

— Встреча назначена на завтра утром.

— Пусть её перенесут обратно.

Павел едва заметно улыбнулся.

— Боюсь, всё устроено несколько сложнее.

— Почему? Ваш отец сам её перенёс. Значит, может перенести ещё раз.

— Может. Но не станет.

— Тогда напишите ему, что вы не успеваете.

— Анна.

В его голосе впервые появилось предупреждение.

Она скрестила руки, заставив Павла оглянулся на людей рядом.

— Пройдёмте.

Они отошли к дальнему краю двора, где разговор не могли слышать ни слуги, ни конюшие. За невысокой оградой начинался сад.

— Отец договорился об этой встрече от имени семьи, — сказал Павел. — Люди изменили собственные планы, чтобы принять меня завтра утром. Я не могу вечером сообщить им, что решил приехать через два дня потому, что первоначально собирался тогда.

— Почему не можете?

— Потому что это будет невежливо как минимум.

— Тогда пусть ваш отец объяснит, что снова передумал.

— Он не передумал.

— Но вы можете.

Павел промолчал.

Анна сама услышала, насколько упрямо это прозвучало, но отступать не собиралась.

— Вы не хотите ехать сегодня, — продолжила она. — Это очевидно. У вас были другие планы. Вы сами сказали, что собирались пятнадцатого. Почему все вокруг могут менять ваши планы, а вы должны кивая соглашаться?

— Потому что речь не только о моих планах. А о людях, которые ждут меня завтра, и о слове, которое дал отец. И о фамилии, которую в данном случае представляю я.

Анна нахмурилась.

— Каким образом ваша фамилия пострадает, если вы приедете на два дня позже?

— Вероятно, никак. Один раз. Но если каждый Княжинский начнёт считать, что договорённости действуют до тех пор, пока не мешают его личным желаниям, довольно скоро с Княжинскими перестанут вовсе договариваться.

Аргумент был разумным и поэтому раздражал сильнее.

— Вы всегда так делаете.

— Как?

— Находите десять причин, почему нельзя поступить так, как хотите, вы сами.

Павел нахмурился.

— Мы сейчас говорим не об этом.

— Именно об этом. Вы злитесь с самого утра, но всё равно собираетесь ехать. Даже не попытались ничего изменить.

— Откуда вам известно, что я хочу что-то менять?

Анна открыла рот и замерла.

«Дело не в ящиках».

Вот откуда. Но повторять его собственные слова как аргумент против него самого не хотелось.

— По вам видно, — вместо этого сказала она.

Павел тихо выдохнул.

— Допустим.

— Тогда почему вы просто не скажете ему нет?

Анна ожидала очередного объяснения о встрече, лошадях, обязательствах или фамилии.

Но Павел не ответил. По его лицу Анна не могла понять, сердится он или удивлён её вопросом.

— Вы правда считаете, что всё настолько просто? — спросил он наконец.

— А что именно сложно? Написать одно слово?

— Написать можно что угодно. Вопрос в том, что произойдёт после.

— Отец рассердится? И?

Павел усмехнулся, но без веселья.

— Вот это ваше «и» как раз всё и объясняет.

Анна почувствовала себя задетой.

— Что оно объясняет?

— То, что вы можете позволить себе не задумываться о последствиях отказа.

— Я задумываюсь о последствиях своих поступков.

— Иногда, — поддел её он.

— Павел.

— Хорошо. С недавних пор чаще, чем раньше.

Несмотря на раздражение, Анна едва не улыбнулась. Но разговор был слишком серьёзным, и она не позволила этому проявиться.

— Я не понимаю, почему вы защищаете его, если сами злитесь.

— Я не защищаю отца.

— Тогда кого?

Павел провёл ладонью по затылку и отвернулся к саду.

— Себя, вероятно. Свою фамилию. Его слово, раз уж теперь выполнять обещанное приходится мне. Да какая разница?

— Большая. Потому что это он решил за вас.

— Да.

Простое признание неожиданно обезоружило.

Анна ждала возражений.

— И вас это устраивает?

— Нет.

— Тогда тем более...

— Анна, — перебил Павел, но не резко. — То, что мне не нравится решение, не означает, что я могу сделать вид, будто его не существует. Потому что не всякое «нет» что-нибудь меняет.

Фраза прозвучала спокойно.

Анна не сразу нашла ответ.

— Если никогда его не говорить, то точно ничего не изменится.

На этот раз Павел совсем немного улыбнулся.

— Возможно.

— Тогда скажите отцу.

— И что именно вы предлагаете написать?

Анна задумалась.

— Что вы собирались ехать пятнадцатого и поедете пятнадцатого, — придумала она.

— Прекрасно.

— Вы издеваетесь.

— Нисколько. Я пытаюсь представить продолжение.

— И какое же?

— Отец получит письмо. Решит, что я окончательно потерял рассудок. Напишет снова. Я повторю, что не поеду. Он, вероятно, отправит кого-нибудь вместо меня, а затем при первой возможности объяснит, что Княжинские не отказываются от обязательств из-за того, что одному из них захотелось провести день иначе.

Последние слова зацепили сильнее остальных. Анна вгляделась в Павла.

Он тоже понял, что сказал, потому что замолчал.

Ей опять стало слишком тепло. Вот теперь можно было спросить: как именно? И опять она не спросила.

— После чего, — продолжил он уже спокойнее, — я всё равно выполню следующее его поручение. Но к этому добавится ещё одна бессмысленная ссора.

— Значит, вы будете делать всё, что он говорит?

— Нет.

— Но сейчас делаете.

— Сейчас я не вижу причины превращать перенос поездки на два дня в войну с собственным отцом.

— Потому что для вас это всего два дня?

Анна тут же пожалела о вопросе, прозвучавшем не так, как она собиралась, а слишком лично.

— Нет, — ответил Павел после короткой паузы. — Не поэтому.

Анна отвернулась.

«Вот и прекрасно».

Если он решил говорить загадками, она не обязана их разгадывать. Несколько секунд она рассматривала ветви ближайшего дерева, хотя ничего интересного там не было и быть не могло — ветви как ветви.

— Вы сказали, что я могу не думать о последствиях отказа, — напомнила она. — Почему?

Павел явно тоже был рад вернуться к безопасной части разговора.

— Потому что вы дочь Императора. И очень немногие люди могут позволить себе заставить вас сделать то, чего вы действительно не хотите.

Анна рассмеялась.

— Вы плохо знаете моего отца.

— Напротив. Думаю, именно поэтому и говорю.

— Отец вполне способен запретить мне что угодно.

— Разумеется. Но если вы откажетесь?

— Он рассердится.

— И? — спросил он.

Теперь Павел вернул ей её собственное слово.

— Вас лишат содержания? — продолжил он. — Отправят куда-нибудь одну? Вы перестанете быть его дочерью? Ваша фамилия станет значить меньше?

— Это нечестно.

— Почему?

— Потому что я не выбирала, кем родиться.

— Я тоже.

Это остановило её.

Павел говорил по-прежнему спокойно, но теперь в голосе не было ни тени насмешки.

— Возможность сказать «нет» и заставить остальных считаться с этим «нет» — тоже привилегия, Анна. Вы можете ею не пользоваться. Можете даже не замечать, что она у вас есть. Но от этого она никуда не исчезает.

— Вы говорите так, будто я делаю всё, что хочу.

— Нет. Я говорю, что цена вашего отказа может оказаться другой.

Анна хотела возразить, но не смогла сообразить чем. В памяти начали появляться неуместные вещи: отец решает, когда семья возвращается в Андреевский дворец, матушка сообщает, что в конце сентября Анна прекращает ежедневную работу в госпитале. Никто из них не спрашивает, хочет ли она возвращаться. Но ведь это нормально — они всегда переезжали вместе.

Она не могла одна остаться в Весеннем потому, что ей нравилось работать в госпитале, и это не имело никакого отношения к Павлу.

— А вы часто говорите им «нет»? — спросил он.

— Кому? Родителям?

Анна чуть не ответила сразу: «Конечно!»

Но слово остановилось. Она попыталась вспомнить хотя бы одно её настоящее «нет». Решение отца или матери, которое касалось её жизни и которому она отказалась подчиниться. Как назло, ничего не приходило в голову.

— Просто мне никогда не было необходимости, — сказала Анна и тут же заметила его взгляд. — Не смотрите на меня так.

— Как?

— Будто я только что подтвердила вашу правоту.

— Но я ничего вам не сказал.

Павел всё-таки улыбнулся.

Анна тоже едва заметно улыбнулась, но неприятное ощущение не исчезло.

От конюшен донёсся голос слуги:

— Павел Викторович, всё готово.

— Мне нужно закончить, — сказал Павел.

— Конечно.

Анна сделала шаг назад.

Павел словно собирался что-то добавить, но передумал.

— Если всё пройдёт нормально, вернусь семнадцатого.

— А если ненормально?

— Тогда позже.

И хотя его ответ ей не понравился, Анна кивнула.

Она могла уйти, но, помедлив, спросила:

— Значит, сегодня после госпиталя вас не ждать?

Слова вырвались прежде, чем она успела решить, стоит ли их произносить.

Павел замер.

Анна почувствовала, как щёки начинают гореть. Можно было исправить и срочно добавить что-нибудь про ящики или про документы. Да про что угодно наконец.

— Боюсь, сегодня не получится, — сказал он.

Теперь Анна окончательно поняла, что вчерашний вопрос у ступеней действительно был приглашением.

Никакого госпиталя или ящиков. Он собирался увидеть её.

Это оказалось одновременно приятным и настолько неудобный, что Анна не знала, куда деться.

— Тогда счастливого пути, Павел, — прошептала она.

— Спасибо.

Анна развернулась и пошла к резиденции.

Дойдя до края двора, она поняла, что улыбается. Это было ни к месту, потому что они спорили, Павел уезжал, а она была недовольна его отцом, и самим Павлом, и вообще всем устройством семьи Княжинских.

Улыбаться было решительно нечему.

***

Анна стояла у окна малой гостиной и без особого интереса рассматривала сад.

Наталья сидела рядом и читала вслух письмо сестры, в котором подробно описывалась болезнь какого-то незнакомого Анне ребёнка, затем внезапное выздоровление и последовавшая за ним семейная ссора из-за гувернантки.

Анна мученически старалась слушать. Ещё недавно она бы расспросила Наталью о мнении врача и течении болезни, а уж про гувернантку и вовсе устроила бы допрос, но сейчас не хотелось ничего из перечисленного.

Во дворе послышались голоса. Анна присмотрелась и увидела Павла.

Он уже сидел в седле. Рядом были слуга и ещё двое мужчин. Ольга Владимировна вышла проводить сына и что-то говорила, придерживая одной рукой Мими.

Павел наклонился к матери, и она, едва коснувшись, поцеловала его в щёку.

Потом он выпрямился, взял поводья и неожиданно поднял голову к окнам.

Анна не успела отойти.

Несколько секунд они смотрели друг на друга через стекло и расстояние между дворцом и дорогой. Павел слегка склонил голову, и Анна ответила тем же.

Лошади тронулись, и она проследила, как всадники пересекли двор, миновали ворота и скрылись за деревьями.

— Вы так и будете стоять у окна? — спросила Наталья.

Анна обернулась слишком быстро.

— Что?

Наталья глядела на неё с лёгким недоумением, но без всякого подозрения.

— Я говорю, ваш кузен всего на четыре дня уехал.

— Я знаю.

Анна вернулась к креслу, делая вид, что абсолютно к этому равнодушна, и взяла оставленную книгу. Но вместо текста увидела другую картину: Павел возле конюшен, осёдланные лошади и его спокойное:

«Потому что не всякое «нет» что-нибудь меняет».

Их разговор не давал покоя совсем не по той причине, по которой следовало. Конечно, было приятно узнать, что Павел тоже рассчитывал на сегодняшнюю встречу. Настолько приятно, что думать об этом становилось опасно. Поэтому значительно разумнее было сосредоточиться на другой части разговора.

На той, где он несправедливо решил, будто Анна не понимает, что такое чужая воля. Она прекрасно понимала. Вот, например...

Анна задумалась.

Несколько лет назад отец решил, что ей больше не следует ездить верхом без сопровождающего. После падения Ивана он внезапно сделался особенно строг ко всему, что касалось лошадей. Верховую езду Анна никогда особенно не любила, но прямые запреты любила ещё меньше. Ей было пятнадцать, она считала себя достаточно взрослой и несколько дней заранее представляла, как объяснит отцу, что это безумное ограничение.

Их разговор состоялся за ужином, и Император сообщил решение. Анна, открыв рот, посмотрела на него и сказала: «Хорошо, папа».

Воспоминание оказалось неудачным.

Она порыскала в памяти ещё.

В один из раз матушка решила, что Анне следует прекратить занятия с преподавателем живописи. Уроки отнимали слишком много времени, а успехи всё равно оставались чуть лучше среднего. Анне нравилось рисовать, хотя собственные картины нравились значительно меньше.

Она расстроилась, но согласилась — тоже плохой пример.

Всё это ничего не доказывало. Она ведь действительно не умела рисовать, а ездить верхом одной было опасно, и отец был прав.

Павел говорил о совершенно другом. Его заставили изменить планы ради прихоти Княжинского.

Её родители никогда так не поступали. И даже если принимали решения за неё, то исключительно потому, что знали лучше.

Анна остановилась на этой мысли.

«А Княжинский, вероятно, считает то же самое».

Она тут же нашла возражение:

Но отец не Княжинский, отец любит её, и матушка любит. Они никогда не потребовали бы от неё чего-нибудь действительно ужасного. Следовательно, сравнение не имело смысла.

Анна снова открыла книгу.

Через несколько минут Наталья закончила письмо и спросила, что она думает о гувернантке.

Анна понятия не имела, о какой гувернантке идёт речь.

***

События следующего дня были одно лучше другого: сначала Ольга Владимировна сообщила, что Мими отвратительно спала всю ночь, затем Наталья получила новое письмо за завтраком, а к приезду Анны в госпиталь нашлись даже два потерянных ящика.

Как и предполагалось, они остались на промежуточном складе и должны были приехать завтра.

— Вот и всё, — удовлетворённо сказала сестра. — А столько шуму было.

Анна перевела взгляд на исправленную накладную.

— Да. Столько шуму, — согласилась она.

Она провела в госпитале несколько часов. Помогла сменить повязки, отнесла книги в дальнюю палату, выслушала историю пожилого солдата о его дочери и дважды ходила за сестрой.

Работы хватало, но день всё равно казался каким-то неправильным.

Анна долго не могла понять почему, ведь всё было на своих местах. Кроме человека, который ещё вчера вообще не входил в число обязательных составляющих её дня.

После этой мысли она занялась работой усерднее.

К выходу из госпиталя Анна устала достаточно, чтобы рассчитывать на полное отсутствие ненужных размышлений.

Наталья осталась внутри поговорить с сестрой.

Анна спустилась с крыльца одна и сразу взглянула к ограде — там не было никого. Она знала, что Павла нет в Весеннем, видела вчера, как он уехал, и знала даже предполагаемый день возвращения.

И всё равно посмотрела.

Анна постояла секунду, затем пошла к саду.

На первой развилке свернула налево, сделала несколько шагов и остановилась. Дальняя дорога уходила между деревьями и делала крюк, который ещё несколько дней назад казался ей совершенно бессмысленным.

Сегодня он снова был бессмысленным.

Справа короткая дорожка вела прямо к резиденции. Можно было сэкономить добрых двадцать минут, но Анна продолжила идти налево.

«Мне просто некуда торопиться».

Вчера Павел был рядом. Вот здесь они спорили о книге, а чуть дальше он придержал ветку.

Она помнила даже места, и это было уже совсем нелепо.

Четыре дня, а не четыре месяца. Не война, не неизвестность, а уехавший выполнить поручение собственного отца человек. И если всё пойдёт по плану, семнадцатого он вернётся.

Анна сорвала с куста маленький лист и покрутила его между пальцами.

Мысли опять вернулись к их разговору.

«А вы часто говорите им «нет»?»

Нет, не часто. Если быть честной — почти никогда.

Но Павел всё равно был неправ. Её родители не давали ей повода. Если отец или матушка что-то решали, на то обычно имелась причина.

Анна покрутила лист между пальцами и раздражённо отбросила его.

Во всяком случае, до сих пор имелась.

Дорожка сделала поворот, и впереди между деревьями показалась крыша резиденции.

До возвращения Павла оставалось три дня.

Глава 10. Великая княжна

К полудню шестнадцатого Весенний приобрёл вид, который появлялся всякий раз, когда в резиденции ожидали официальных гостей. Лакеи быстрее двигались по коридорам, стараясь при этом не производить лишнего шума, двери малой гостиной стояли распахнутыми, а на столе уже второй раз меняли приборы, хотя Анна не видела между первым и вторым вариантом никакой разницы.

Представителей попечительского совета ожидали к часу.

Новый председатель совета, Алексей Сергеевич Воронцов, вступил в должность в начале месяца и пожелал лично ознакомиться с положением госпиталя. Вместе с ним должны были приехать секретарь совета Мельников и старший врач окружного госпитального управления доктор Соколов. После встречи управляющий собирался отвезти их в госпиталь, а до этого гостям предстояло обсудить в Весеннем зимнее снабжение, расходы и судьбу госпиталя после возвращения императорской семьи в Андреевский дворец.

Присутствие Анны в первоначальный порядок встречи не входило. Однако Воронцов сам выразил желание поблагодарить великую княжну за участие в работе госпиталя, после чего управляющий счёл её присутствие не столько желательным, сколько необходимым.

Анна не возражала. За лето она успела узнать о нуждах госпиталя больше, чем собиралась, и по крайней мере могла отличить реальную нехватку белья от той, которая возникала исключительно на бумаге.

— Жаль, что Павел Викторович не успел вернуться, — сказала Наталья, пока горничная поправляла последнюю складку на её платье. — Ольга Владимировна говорила, ему тоже хотелось познакомиться с новым председателем.

— Он вернётся семнадцатого.

Ответ прозвучал раньше, чем Анна успела решить, стоит ли отвечать настолько точно.

Наталья повернулась к ней.

— А мне казалось, шестнадцатого. Я всё время путаю эти два дня.

Закончив с платьем, Лиза отошла. Анна мельком посмотрела на Наталью. За время отсутствия Павла та уже не в первый раз упоминала его возвращение. Позавчера она спрашивала Ольгу Владимировну, не прислал ли он вестей из города, а накануне интересовалась, успеет ли он к приезду Воронцова.

Странно, что Наталью так занимало его возвращение.

— Нам пора, — сказала Анна.

В малой гостиной их уже ждала Ольга Владимировна. Мими сидела у неё на коленях с розовым бантом на шее и выглядела единственным существом в Весеннем, которого предстоящий визит нисколько не волновал.

— Наконец-то, — обрадовалась княгиня. — Я уже боялась, что придётся принимать их одной. Алексей Сергеевич, говорят, человек очень серьёзный. Мне всегда трудно с серьёзными людьми, я начинаю говорить ещё больше обычного.

Анна улыбнулась. Большего обычно представить было сложно.

Ольга Владимировна оказалась права – как только Анна подошла к окну, она заметила прибывшую карету.

Воронцов оказался высоким мужчиной лет пятидесяти пяти, плотным, седым, с тяжёлым лицом, но неожиданно мягким голосом. Он представил Мельникова, хотя тот, по всей видимости, уже был знаком с управляющим, а затем поклонился Анне.

Доктор Соколов держался проще. Сухощавый, с аккуратно подстриженной бородой, он производил впечатление человека, привыкшего больше слушать, нежели говорить. Узнав, сколько времени Анна проводит в госпитале, доктор одобрительно кивнул, но расспрашивать подробнее не стал.

За столом разместились семеро: Анна, Ольга Владимировна, Наталья, трое приехавших и управляющий Весеннего. У двери остался дежурный офицер охраны, вдоль стены стояли два лакея.

Первые четверть часа Анне пришлось слушать о себе.

Воронцов говорил о милосердии и прекрасном примере, который участие великой княжны подавало молодым дамам столицы. Анна вежливо благодарила и старалась не смотреть на Наталью. Ей было трудно соотнести эти слова с тем, чем она занималась последние месяцы: считала простыни, носила лекарства, читала солдатам письма и однажды целое утро выясняла, куда исчезли пять пар шерстяных носков.

Когда разговор наконец перешёл к делам, стало легче.

— С двумя ящиками вопрос решён, — сообщил управляющий, раскладывая перед Воронцовым ведомости. — Они прибудут с ближайшей поставкой. Недостачи, насколько нам известно, нет.

— Я видел соответствующую запись, — подтвердил Мельников. — Вопрос скорее в том, как избежать подобных задержек зимой. При нынешнем порядке груз проходит через три склада, прежде чем попадает сюда.

Заметив улыбку Анны, Воронцов слегка повернулся в её сторону.

— Ваше Императорское Высочество, полагаю, вам эта история известна лучше нашего?

— Достаточно хорошо, Алексей Сергеевич. Некоторое время мы даже опасались, что ящики решили начать самостоятельную жизнь.

Мельников засмеялся, а Воронцов впервые за весь разговор позволил себе улыбнуться.

— В таком случае постараемся впредь не предоставлять казённому имуществу подобной свободы.

Разговор продолжился.

Обсуждали расходы на отопление, лекарства и зимнюю одежду. Ближе к концу управляющий вспомнил о ведомостях, которые утром доставили из госпиталя. Доктор Соколов заинтересовался ими, и управляющий предложил показать ему остальные документы, хранившиеся в канцелярии. Они вышли из гостиной.

Воронцов тем временем продолжал говорить о финансировании.

Анна слушала вполуха. В комнате было душно. Сентябрьское солнце било в высокие окна, и один из лакеев уже успел незаметно приоткрыть створку, но прохладнее не стало.

Воронцов дважды провёл пальцами по воротнику.

На третий Анна это заметила.

— Алексей Сергеевич, вам не жарко? — спросила она.

— Благодарю, Ваше Высочество, со мной всё в порядке.

Он потянулся за стаканом воды, но рука остановилась на полпути.

Мельников первым поднялся со стула.

— Алексей Сергеевич?

Воронцов посмотрел на него так, словно не разобрал собственного имени. Лицо его за считаные секунды стало серым. Он попытался встать, опёрся ладонью о край стола и пошатнулся.

Кто-то вскрикнул.

Воронцов сделал шаг и рухнул вместе с маленьким приставным столиком, на котором стоял графин. Стекло разлетелось по ковру.

Анна поднялась.

— Позовите доктора.

Мельников уже опустился рядом с Воронцовым. Один из лакеев бросился к двери, второй попытался отодвинуть разбитый графин.

Анна увидела кровь.

Она шла из длинного пореза на предплечье Воронцова и быстро пропитывала светлый рукав.

Двинувшись к нему, Анна почти дошла до края ковра, но Наталья поймала её за руку.

— Ваше Высочество, не подходите. Здесь стекло.

Дежурный офицер оказался рядом прежде, чем Анна успела освободить руку.

— Прошу вас отойти к окну, Ваше Высочество. Доктор сейчас придёт.

— Он порезал руку.

— Я вижу. Но прошу вас.

Ещё раз взглянув на Воронцова, Анна всё же отошла.

Так было правильнее. Её просили не вмешиваться, потому что никто ещё не знал, отчего Воронцов потерял сознание, под ногами лежало разбитое стекло, а за доктором уже послали. В комнате хватало людей, способных помочь без участия дочери Императора.

Ольга Владимировна прижала Мими к груди и непрерывно спрашивала, дышит ли Алексей Сергеевич.

— Дышит, — ответил Мельников. — Кажется, дышит нормально. Давайте поднимем его.

Он взял Воронцова за плечо.

— Не надо, — сказала Анна.

Мельников не услышал.

Лакей уже наклонился с другой стороны. Анна вспомнила старшую сестру в госпитале, которая однажды долго ругала санитара за попытку поднять потерявшего сознание солдата прежде, чем тот пришёл в себя.

— Не поднимайте его, — повторила она громче. — Оставьте лежать.

Мельников остановился и посмотрел на неё. Офицер тоже обернулся.

Анне на миг показалось, что этого хватит.

Второй лакей приложил к порезу салфетку. Белая ткань быстро стала красной. Он испуганно отнял её, посмотрел на рану и потянулся за другой.

— Не убирайте, — сказала Анна.

Лакей замер, не понимая, кому следует подчиниться.

— Прижмите ткань к ране и держите.

Он сделал, как она велела, но через пару секунд снова приподнял край салфетки. Кровь выступила сильнее.

Анна шагнула вперёд.

Офицер вновь преградил ей дорогу.

— Ваше Высочество, я вынужден просить вас оставаться здесь.

Просьбой это уже не звучало, и она замерла.

Она могла приказать ему отойти, и одного её слова хватило бы, чтобы он подчинился. Но за семнадцать лет ей ни разу не приходилось пользоваться своим положением против человека, который исполнял обязанность и был уверен, что защищает её.

Наталья всё ещё держала Анну за локоть.

— Анна, доктор сейчас придёт.

Наверное, она была права. Можно было подождать.

Воронцов лежал неподвижно. Мельников снова попытался приподнять его за плечи. Лакей в третий раз отнял промокшую ткань от руки и растерянно посмотрел на кровь.

Анна знала, что оба делают неправильно.

И всё равно стояла у окна.

Она знала, что нужно сделать, видела ошибку и по-прежнему позволяла другим действовать вместо неё.

— Ваше Высочество, — повторил офицер, заметив, что она снова двинулась.

Анна встретилась с ним взглядом.

Он был старше её раза в два. Наверняка служил ещё до её рождения. Через несколько минут сюда придёт доктор, всё закончится, а она сможет сказать себе, что поступила разумно и не мешала людям исполнять обязанности.

— Нет, — сказала Анна.

Офицер не понял или не поверил.

— Ваше Высочество?

Собственный голос показался Анне спокойнее, чем она ожидала:

— Я сказала: нет. Отойдите, пожалуйста!

Несколько секунд он оставался перед ней.

Наталья наконец отпустила её локоть.

Анна не знала, что произойдёт, если офицер откажется. Она вообще не знала, вправе ли требовать от человека нарушить собственные обязанности ради её решения. Но выяснять не пришлось, потому что он отступил.

Обойдя его, Анна опустилась возле Воронцова.

— Дайте мне чистое полотно.

Лакей замешкался.

— Полотно, — повторила Анна. — И не трогайте стекло руками.

На этот раз он подчинился.

Анна сложила принесённую ткань и плотно прижала к порезу. Кровь проступила сквозь первый слой, но значительно медленнее.

— Держите здесь, — сказала она лакею, положив его ладонь поверх своей. — Сильно. И не отнимайте руку, пока доктор не скажет.

Воронцов застонал.

Ольга Владимировна ахнула.

— Алексей Сергеевич? — позвал Мельников.

Веки Воронцова дрогнули.

В гостиную вошёл доктор Соколов и, едва взглянув на лежащего мужчину, опустился рядом.

— Не поднимали?

— Нет, — ответила Анна.

Соколов коснулся пальцами шеи Воронцова.

— Хорошо. Оставляем лежать. Окно откройте шире.

Анна отступила, освобождая ему место.

Доктор осмотрел порез, велел принести перевязочный материал и через пару минут сообщил, что непосредственной опасности не видит.

Воронцов уже открыл глаза, пытаясь понять, отчего смотрит на потолок гостиной.

— Алексей Сергеевич, лежите спокойно, — сказал Соколов. — Вам стало дурно, вы упали. Головой не ударились, что уже большая удача.

Воронцов перевёл взгляд на Анну.

— Ваше Высочество...

— Даже не пытайтесь вставать, — предупредила она. — Мне уже пришлось спорить из-за вас с половиной комнаты.

Соколов усмехнулся.

— На этот раз я полностью поддерживаю вас.

Воронцов закрыл глаза и слабо улыбнулся.

***

Через полчаса Алексей Сергеевич уже сидел в соседней комнате и пил крепкий чай под наблюдением доктора.

Приём, естественно, закончился.

Анна ожидала, что после отъезда гостей ей придётся выслушать хотя бы замечание от управляющего или офицера охраны. Она прекрасно помнила, как тот пытался её остановить, и понимала, что формально он был прав.

Однако первым к ней подошёл сам Воронцов.

Рука его была перевязана, лицо всё ещё оставалось бледным.

— Я нахожусь в довольно неловком положении, Ваше Высочество, — признался он. — Приехал выразить вам благодарность от имени попечительского совета, а в итоге вынужден благодарить ещё и лично.

— Благодарите доктора Соколова. Я всего лишь не дала лакею каждые полминуты смотреть, перестала ли идти кровь.

— Доктор Соколов уже объяснил мне, что этим вы оказали мне весьма существенную услугу.

Воронцов поклонился и пообещал приехать снова, когда его следующий визит не будет угрожать мебели Весеннего. Понадеявшись на исчерпывающий инцидент, Анна было расслабилась.

Однако после его отъезда история стала обрастать подробностями с поразительной быстротой.

Мельников успел сообщить управляющему, что великая княжна проявила редкое присутствие духа. Управляющий передал кому-то из прислуги, что Анна взяла положение под контроль до прихода врача. А к ужину Ольга Владимировна рассказывала, как все растерялись и одна Анечка как профессиональный врач спасала без пяти минут скоропостижно покинувшего их Воронцова.

— Я вовсе не одна была, — в третий раз возразила Анна. — Доктор Соколов сделал значительно больше.

— Николай Андреевич врач, ему положено знать. А вам нет.

— Значит, если бы я ничего не знала, это было бы предпочтительнее?

Ольга Владимировна задумалась.

— Нет, конечно. Я не это имела в виду. Татьяне Андреевне непременно нужно написать.

— Вот этого как раз делать не нужно.

— Она будет гордиться.

Анна посмотрела на Наталью в поисках поддержки, но та улыбалась.

В госпитале Анне доводилось делать вещи куда неприятнее. Там подобное называлось помощью сестре. Стоило проделать примерно то же самое в гостиной Весеннего, как помощь успела превратиться в подвиг великой княжны.

Спорить с Ольгой Владимировной было бесполезно.

К счастью, разговор прервал шум в передней.

Сначала послышались быстрые шаги, затем голос дворецкого. Кто-то из слуг прошёл по коридору с дорожным саквояжем.

Ольга Владимировна прислушалась.

— Кто ещё приехал на ночь глядя?

Дверь открылась, и на пороге появился Павел.

На нём ещё был дорожный сюртук, волосы слегка растрепались после дороги, а на лице лежала усталость, которую он, по всей видимости, не успел спрятать прежде, чем вошёл.

Анна поднялась.

— Вы вернулись.

Павел встретился с ней взглядом, и усталое выражение сменилось на другое.

— Как видите. Мне удалось закончить дела раньше, поэтому я решил не оставаться до утра.

— А мы ждали вас завтра, — сказала Наталья и тоже поднялась ему навстречу. — Ваша матушка уже успела пожаловаться, что вы пропустили самое интересное событие за весь сентябрь.

— Не успела, но собиралась, — поправила её Ольга Владимировна. — Павел, ты даже не представляешь, что Анна сделала.

Анна закрыла глаза.

— Ольга Владимировна, прошу вас.

Это не помогло.

За следующие пять минут Павел узнал, что Воронцов едва не умер посреди гостиной, все присутствующие в мгновение лишились способности соображать, а Анна, не дрогнув, спасла председателя попечительского совета практически голыми руками.

Павел слушал мать с тем серьёзным выражением, которое означало, что ему очень хочется рассмеяться.

— Впечатляет, — произнёс он, когда рассказ подошёл к концу. — Мне следовало уехать раньше. Очевидно, моё присутствие мешало событиям развиваться с должным размахом.

— Не поощряйте княгиню, — попросила Анна.

— Я и не думал.

Он улыбнулся ей, и она невольно ответила тем же.

Четыре дня оказались не таким уж большим сроком. Однако видеть его снова было приятно настолько, что отрицать это хотя бы перед собой не имело смысла.

***

Павла отправили ужинать почти насильно.

Ольга Владимировна сначала намеревалась составить ему компанию, но собака, утомлённая насыщенным днём, начала требовать внимания, и вскоре княгиня ушла к себе. Наталья осталась с Анной ещё на некоторое время, после чего вспомнила о письме, которое хотела закончить до сна.

Они разошлись у лестницы.

Возвращаясь к себе, Анна заметила Павла в боковой галерее. Он уже успел переодеться и стоял у открытого окна, впуская внутрь холодный вечерний воздух.

Увидев её, Павел отступил от окна.

— Надеюсь, вы не собираетесь ещё кого-нибудь спасать. Я рассчитывал хотя бы одну ночь провести в Весеннем спокойно.

— Если никто не станет падать передо мной и разбивать графины, обещаю постараться.

— Значит, матушка всё-таки преувеличила?

Анна остановилась рядом.

— В её рассказе от правды остались Воронцов, кровь и моё присутствие. Остальное постепенно обросло подробностями.

Павел рассмеялся.

Анна рассказала ему, как всё произошло на самом деле: как Воронцов побледнел, как попытался встать, как Мельников хотел поднять его с пола и как лакей раз за разом отнимал ткань от раны.

Выслушав её, Павел некоторое время молчал, по-прежнему опираясь плечом на оконную раму.

— Одного я всё же не понял. Матушка упомянула, что вам запретили подходить.

— Не запретили. Меня очень вежливо попросили держаться подальше от человека, которому требовалась помощь.

— Насколько я знаю нашего дежурного офицера, вежливая просьба из его уст мало отличается от приказа.

Анна пожала плечами.

— Возможно. Вначале я его послушалась. Потом увидела, что Воронцова собираются поднять, а ткань всё время убирают с раны. Я читала, что в подобных случаях этого делать нельзя.

Павел задержал на ней взгляд.

— И после этого вы решили, что распоряжение вас больше не касается?

— Я решила, что оно мешает помочь человеку.

— Значит, своё «нет» вы всё-таки сказали.

Анна замолчала.

Разговор у конюшен вернулся в память во всех подробностях: его раздражение, собственная уверенность и вопрос, который в тот момент казался ей исчерпывающим ответом на все его доводы.

Она подняла подбородок.

— Сказала. И, как видите, никаких ужасных последствий это за собой не повлекло. Напротив, ваша матушка намерена сообщить моей, что я проявила исключительное мужество. Боюсь, к моему возвращению в Андреевский дворец выяснится, что я ещё и сама зашила Воронцову руку.

Павел улыбнулся.

— В этом и заключалась половина моего довода.

Анна посмотрела на него с подозрением.

— Не помню, чтобы у вашего довода были половины. Насколько я помню, он занимал целиком весь разговор.

— Вы были слишком заняты тем, чтобы со мной не соглашаться.

— Потому что вы говорили глупости.

— А теперь повторили одну из них на практике.

Анна нахмурилась, но Павел уже продолжил:

— Вы нарушили распоряжение человека, который отвечает за вашу безопасность. В результате вас благодарят за решительность и собираются писать Императрице о вашем самообладании. Если бы лакей с такой же уверенностью проигнорировал приказ управляющего, его поступок оценили бы иначе.

— Но лакей мог бы быть прав.

— Мог бы.

— Значит, дело всё же не в том, кто прав.

— Я никогда этого и не утверждал, — ответил Павел. — Речь шла о последствиях. Для вас они одни, для лакея — другие. Возможность поступить по-своему иногда зависит не от смелости человека, а от того, сколько ему придётся за неё заплатить.

Анна отвернулась к окну.

За стеклом уже стемнело. В саду угадывались верхушки деревьев, дальше начиналась сплошная непроглядная темень.

— Получается, моего решения вообще не было? — спросила она спустя паузу.

— Напротив.

Она повернулась.

Павел стоял совсем близко.

— Вы всё равно решили сами, — продолжил он. — И, на мой взгляд, поступили правильно. Одно другому не мешает.

Возразить хотелось скорее по привычке, чем по существу.

— Странный способ признать, что я была права.

— Я уже начинаю жалеть, что признал.

Она улыбнулась и собиралась пройти мимо него, когда Павел задержал взгляд на её рукаве.

— Подождите.

— Что?

Он коснулся её запястья.

Анна остановилась.

Маленький крючок на манжете расстегнулся, и край ткани отходил от руки. Павел взял застёжку двумя пальцами и попытался вернуть её на место.

— Вы могли об этом сказать, — заметила Анна.

— Я сказал.

— После того как схватили меня за руку.

— Если бы я сначала подробно объяснил намерения, вы успели бы уйти.

— Возможно, я и собиралась.

— Теперь мы уже не узнаем.

Крючок оказался упрямее, чем выглядел. Павел нахмурился, сосредоточившись на нём, и Анна вспомнила совсем другое прикосновение — свою ладонь и его большой палец, медленно прошедший по одному из следов на ней.

Застёжка наконец поддалась, но Павел не отпустил её руку. Ещё секунду его пальцы оставались на её запястье. Или, может быть, две или три.

Анна подняла глаза и встретилась с его чёрными глазами. Он стоял так близко и одновременно так далеко. Она могла бы сделать ещё шаг и оказаться ближе, но ни за что бы этого не сделала.

Павел разжал пальцы.

— Готово.

— Благодарю.

Он слегка кивнул, и Анна отошла.

Глава 11. Граница

К полудню шестнадцатого Весенний приобрёл вид, который появлялся всякий раз, когда в резиденции ожидали официальных гостей. Лакеи быстрее двигались по коридорам, стараясь при этом не производить лишнего шума, двери малой гостиной стояли распахнутыми, а на столе уже второй раз меняли приборы, хотя Анна не видела между первым и вторым вариантом никакой разницы.

Представителей попечительского совета ожидали к часу.

Новый председатель совета, Алексей Сергеевич Воронцов, вступил в должность в начале месяца и пожелал лично ознакомиться с положением госпиталя. Вместе с ним должны были приехать секретарь совета Мельников и старший врач окружного госпитального управления доктор Соколов. После встречи управляющий собирался отвезти их в госпиталь, а до этого гостям предстояло обсудить в Весеннем зимнее снабжение, расходы и судьбу госпиталя после возвращения императорской семьи в Андреевский дворец.

Присутствие Анны в первоначальный порядок встречи не входило. Однако Воронцов сам выразил желание поблагодарить великую княжну за участие в работе госпиталя, после чего управляющий счёл её присутствие не столько желательным, сколько необходимым.

Анна не возражала. За лето она успела узнать о нуждах госпиталя больше, чем собиралась, и по крайней мере могла отличить реальную нехватку белья от той, которая возникала исключительно на бумаге.

— Жаль, что Павел Викторович не успел вернуться, — сказала Наталья, пока горничная поправляла последнюю складку на её платье. — Ольга Владимировна говорила, ему тоже хотелось познакомиться с новым председателем.

— Он вернётся семнадцатого.

Ответ прозвучал раньше, чем Анна успела решить, стоит ли отвечать настолько точно.

Наталья повернулась к ней.

— А мне казалось, шестнадцатого. Я всё время путаю эти два дня.

Закончив с платьем, Лиза отошла. Анна мельком посмотрела на Наталью. За время отсутствия Павла та уже не в первый раз упоминала его возвращение. Позавчера она спрашивала Ольгу Владимировну, не прислал ли он вестей из города, а накануне интересовалась, успеет ли он к приезду Воронцова.

Странно, что Наталью так занимало его возвращение.

— Нам пора, — сказала Анна.

В малой гостиной их уже ждала Ольга Владимировна. Мими сидела у неё на коленях с розовым бантом на шее и выглядела единственным существом в Весеннем, которого предстоящий визит нисколько не волновал.

— Наконец-то, — обрадовалась княгиня. — Я уже боялась, что придётся принимать их одной. Алексей Сергеевич, говорят, человек очень серьёзный. Мне всегда трудно с серьёзными людьми, я начинаю говорить ещё больше обычного.

Анна улыбнулась. Большего обычно представить было сложно.

Ольга Владимировна оказалась права – как только Анна подошла к окну, она заметила прибывшую карету.

Воронцов оказался высоким мужчиной лет пятидесяти пяти, плотным, седым, с тяжёлым лицом, но неожиданно мягким голосом. Он представил Мельникова, хотя тот, по всей видимости, уже был знаком с управляющим, а затем поклонился Анне.

Доктор Соколов держался проще. Сухощавый, с аккуратно подстриженной бородой, он производил впечатление человека, привыкшего больше слушать, нежели говорить. Узнав, сколько времени Анна проводит в госпитале, доктор одобрительно кивнул, но расспрашивать подробнее не стал.

За столом разместились семеро: Анна, Ольга Владимировна, Наталья, трое приехавших и управляющий Весеннего. У двери остался дежурный офицер охраны, вдоль стены стояли два лакея.

Первые четверть часа Анне пришлось слушать о себе.

Воронцов говорил о милосердии и прекрасном примере, который участие великой княжны подавало молодым дамам столицы. Анна вежливо благодарила и старалась не смотреть на Наталью. Ей было трудно соотнести эти слова с тем, чем она занималась последние месяцы: считала простыни, носила лекарства, читала солдатам письма и однажды целое утро выясняла, куда исчезли пять пар шерстяных носков.

Когда разговор наконец перешёл к делам, стало легче.

— С двумя ящиками вопрос решён, — сообщил управляющий, раскладывая перед Воронцовым ведомости. — Они прибудут с ближайшей поставкой. Недостачи, насколько нам известно, нет.

— Я видел соответствующую запись, — подтвердил Мельников. — Вопрос скорее в том, как избежать подобных задержек зимой. При нынешнем порядке груз проходит через три склада, прежде чем попадает сюда.

Заметив улыбку Анны, Воронцов слегка повернулся в её сторону.

— Ваше Императорское Высочество, полагаю, вам эта история известна лучше нашего?

— Достаточно хорошо, Алексей Сергеевич. Некоторое время мы даже опасались, что ящики решили начать самостоятельную жизнь.

Мельников засмеялся, а Воронцов впервые за весь разговор позволил себе улыбнуться.

— В таком случае постараемся впредь не предоставлять казённому имуществу подобной свободы.

Разговор продолжился.

Обсуждали расходы на отопление, лекарства и зимнюю одежду. Ближе к концу управляющий вспомнил о ведомостях, которые утром доставили из госпиталя. Доктор Соколов заинтересовался ими, и управляющий предложил показать ему остальные документы, хранившиеся в канцелярии. Они вышли из гостиной.

Воронцов тем временем продолжал говорить о финансировании.

Анна слушала вполуха. В комнате было душно. Сентябрьское солнце било в высокие окна, и один из лакеев уже успел незаметно приоткрыть створку, но прохладнее не стало.

Воронцов дважды провёл пальцами по воротнику.

На третий Анна это заметила.

— Алексей Сергеевич, вам не жарко? — спросила она.

— Благодарю, Ваше Высочество, со мной всё в порядке.

Он потянулся за стаканом воды, но рука остановилась на полпути.

Мельников первым поднялся со стула.

— Алексей Сергеевич?

Воронцов посмотрел на него так, словно не разобрал собственного имени. Лицо его за считаные секунды стало серым. Он попытался встать, опёрся ладонью о край стола и пошатнулся.

Кто-то вскрикнул.

Воронцов сделал шаг и рухнул вместе с маленьким приставным столиком, на котором стоял графин. Стекло разлетелось по ковру.

Анна поднялась.

— Позовите доктора.

Мельников уже опустился рядом с Воронцовым. Один из лакеев бросился к двери, второй попытался отодвинуть разбитый графин.

Анна увидела кровь.

Она шла из длинного пореза на предплечье Воронцова и быстро пропитывала светлый рукав.

Двинувшись к нему, Анна почти дошла до края ковра, но Наталья поймала её за руку.

— Ваше Высочество, не подходите. Здесь стекло.

Дежурный офицер оказался рядом прежде, чем Анна успела освободить руку.

— Прошу вас отойти к окну, Ваше Высочество. Доктор сейчас придёт.

— Он порезал руку.

— Я вижу. Но прошу вас.

Ещё раз взглянув на Воронцова, Анна всё же отошла.

Так было правильнее. Её просили не вмешиваться, потому что никто ещё не знал, отчего Воронцов потерял сознание, под ногами лежало разбитое стекло, а за доктором уже послали. В комнате хватало людей, способных помочь без участия дочери Императора.

Ольга Владимировна прижала Мими к груди и непрерывно спрашивала, дышит ли Алексей Сергеевич.

— Дышит, — ответил Мельников. — Кажется, дышит нормально. Давайте поднимем его.

Он взял Воронцова за плечо.

— Не надо, — сказала Анна.

Мельников не услышал.

Лакей уже наклонился с другой стороны. Анна вспомнила старшую сестру в госпитале, которая однажды долго ругала санитара за попытку поднять потерявшего сознание солдата прежде, чем тот пришёл в себя.

— Не поднимайте его, — повторила она громче. — Оставьте лежать.

Мельников остановился и посмотрел на неё. Офицер тоже обернулся.

Анне на миг показалось, что этого хватит.

Второй лакей приложил к порезу салфетку. Белая ткань быстро стала красной. Он испуганно отнял её, посмотрел на рану и потянулся за другой.

— Не убирайте, — сказала Анна.

Лакей замер, не понимая, кому следует подчиниться.

— Прижмите ткань к ране и держите.

Он сделал, как она велела, но через пару секунд снова приподнял край салфетки. Кровь выступила сильнее.

Анна шагнула вперёд.

Офицер вновь преградил ей дорогу.

— Ваше Высочество, я вынужден просить вас оставаться здесь.

Просьбой это уже не звучало, и она замерла.

Она могла приказать ему отойти, и одного её слова хватило бы, чтобы он подчинился. Но за семнадцать лет ей ни разу не приходилось пользоваться своим положением против человека, который исполнял обязанность и был уверен, что защищает её.

Наталья всё ещё держала Анну за локоть.

— Анна, доктор сейчас придёт.

Наверное, она была права. Можно было подождать.

Воронцов лежал неподвижно. Мельников снова попытался приподнять его за плечи. Лакей в третий раз отнял промокшую ткань от руки и растерянно посмотрел на кровь.

Анна знала, что оба делают неправильно.

И всё равно стояла у окна.

Она знала, что нужно сделать, видела ошибку и по-прежнему позволяла другим действовать вместо неё.

— Ваше Высочество, — повторил офицер, заметив, что она снова двинулась.

Анна встретилась с ним взглядом.

Он был старше её раза в два. Наверняка служил ещё до её рождения. Через несколько минут сюда придёт доктор, всё закончится, а она сможет сказать себе, что поступила разумно и не мешала людям исполнять обязанности.

— Нет, — сказала Анна.

Офицер не понял или не поверил.

— Ваше Высочество?

Собственный голос показался Анне спокойнее, чем она ожидала:

— Я сказала: нет. Отойдите, пожалуйста!

Несколько секунд он оставался перед ней.

Наталья наконец отпустила её локоть.

Анна не знала, что произойдёт, если офицер откажется. Она вообще не знала, вправе ли требовать от человека нарушить собственные обязанности ради её решения. Но выяснять не пришлось, потому что он отступил.

Обойдя его, Анна опустилась возле Воронцова.

— Дайте мне чистое полотно.

Лакей замешкался.

— Полотно, — повторила Анна. — И не трогайте стекло руками.

На этот раз он подчинился.

Анна сложила принесённую ткань и плотно прижала к порезу. Кровь проступила сквозь первый слой, но значительно медленнее.

— Держите здесь, — сказала она лакею, положив его ладонь поверх своей. — Сильно. И не отнимайте руку, пока доктор не скажет.

Воронцов застонал.

Ольга Владимировна ахнула.

— Алексей Сергеевич? — позвал Мельников.

Веки Воронцова дрогнули.

В гостиную вошёл доктор Соколов и, едва взглянув на лежащего мужчину, опустился рядом.

— Не поднимали?

— Нет, — ответила Анна.

Соколов коснулся пальцами шеи Воронцова.

— Хорошо. Оставляем лежать. Окно откройте шире.

Анна отступила, освобождая ему место.

Доктор осмотрел порез, велел принести перевязочный материал и через пару минут сообщил, что непосредственной опасности не видит.

Воронцов уже открыл глаза, пытаясь понять, отчего смотрит на потолок гостиной.

— Алексей Сергеевич, лежите спокойно, — сказал Соколов. — Вам стало дурно, вы упали. Головой не ударились, что уже большая удача.

Воронцов перевёл взгляд на Анну.

— Ваше Высочество...

— Даже не пытайтесь вставать, — предупредила она. — Мне уже пришлось спорить из-за вас с половиной комнаты.

Соколов усмехнулся.

— На этот раз я полностью поддерживаю вас.

Воронцов закрыл глаза и слабо улыбнулся.

***

Через полчаса Алексей Сергеевич уже сидел в соседней комнате и пил крепкий чай под наблюдением доктора.

Приём, естественно, закончился.

Анна ожидала, что после отъезда гостей ей придётся выслушать хотя бы замечание от управляющего или офицера охраны. Она прекрасно помнила, как тот пытался её остановить, и понимала, что формально он был прав.

Однако первым к ней подошёл сам Воронцов.

Рука его была перевязана, лицо всё ещё оставалось бледным.

— Я нахожусь в довольно неловком положении, Ваше Высочество, — признался он. — Приехал выразить вам благодарность от имени попечительского совета, а в итоге вынужден благодарить ещё и лично.

— Благодарите доктора Соколова. Я всего лишь не дала лакею каждые полминуты смотреть, перестала ли идти кровь.

— Доктор Соколов уже объяснил мне, что этим вы оказали мне весьма существенную услугу.

Воронцов поклонился и пообещал приехать снова, когда его следующий визит не будет угрожать мебели Весеннего. Понадеявшись на исчерпывающий инцидент, Анна было расслабилась.

Однако после его отъезда история стала обрастать подробностями с поразительной быстротой.

Мельников успел сообщить управляющему, что великая княжна проявила редкое присутствие духа. Управляющий передал кому-то из прислуги, что Анна взяла положение под контроль до прихода врача. А к ужину Ольга Владимировна рассказывала, как все растерялись и одна Анечка как профессиональный врач спасала без пяти минут скоропостижно покинувшего их Воронцова.

— Я вовсе не одна была, — в третий раз возразила Анна. — Доктор Соколов сделал значительно больше.

— Николай Андреевич врач, ему положено знать. А вам нет.

— Значит, если бы я ничего не знала, это было бы предпочтительнее?

Ольга Владимировна задумалась.

— Нет, конечно. Я не это имела в виду. Татьяне Андреевне непременно нужно написать.

— Вот этого как раз делать не нужно.

— Она будет гордиться.

Анна посмотрела на Наталью в поисках поддержки, но та улыбалась.

В госпитале Анне доводилось делать вещи куда неприятнее. Там подобное называлось помощью сестре. Стоило проделать примерно то же самое в гостиной Весеннего, как помощь успела превратиться в подвиг великой княжны.

Спорить с Ольгой Владимировной было бесполезно.

К счастью, разговор прервал шум в передней.

Сначала послышались быстрые шаги, затем голос дворецкого. Кто-то из слуг прошёл по коридору с дорожным саквояжем.

Ольга Владимировна прислушалась.

— Кто ещё приехал на ночь глядя?

Дверь открылась, и на пороге появился Павел.

На нём ещё был дорожный сюртук, волосы слегка растрепались после дороги, а на лице лежала усталость, которую он, по всей видимости, не успел спрятать прежде, чем вошёл.

Анна поднялась.

— Вы вернулись.

Павел встретился с ней взглядом, и усталое выражение сменилось на другое.

— Как видите. Мне удалось закончить дела раньше, поэтому я решил не оставаться до утра.

— А мы ждали вас завтра, — сказала Наталья и тоже поднялась ему навстречу. — Ваша матушка уже успела пожаловаться, что вы пропустили самое интересное событие за весь сентябрь.

— Не успела, но собиралась, — поправила её Ольга Владимировна. — Павел, ты даже не представляешь, что Анна сделала.

Анна закрыла глаза.

— Ольга Владимировна, прошу вас.

Это не помогло.

За следующие пять минут Павел узнал, что Воронцов едва не умер посреди гостиной, все присутствующие в мгновение лишились способности соображать, а Анна, не дрогнув, спасла председателя попечительского совета практически голыми руками.

Павел слушал мать с тем серьёзным выражением, которое означало, что ему очень хочется рассмеяться.

— Впечатляет, — произнёс он, когда рассказ подошёл к концу. — Мне следовало уехать раньше. Очевидно, моё присутствие мешало событиям развиваться с должным размахом.

— Не поощряйте княгиню, — попросила Анна.

— Я и не думал.

Он улыбнулся ей, и она невольно ответила тем же.

Четыре дня оказались не таким уж большим сроком. Однако видеть его снова было приятно настолько, что отрицать это хотя бы перед собой не имело смысла.

***

Павла отправили ужинать почти насильно.

Ольга Владимировна сначала намеревалась составить ему компанию, но собака, утомлённая насыщенным днём, начала требовать внимания, и вскоре княгиня ушла к себе. Наталья осталась с Анной ещё на некоторое время, после чего вспомнила о письме, которое хотела закончить до сна.

Они разошлись у лестницы.

Возвращаясь к себе, Анна заметила Павла в боковой галерее. Он уже успел переодеться и стоял у открытого окна, впуская внутрь холодный вечерний воздух.

Увидев её, Павел отступил от окна.

— Надеюсь, вы не собираетесь ещё кого-нибудь спасать. Я рассчитывал хотя бы одну ночь провести в Весеннем спокойно.

— Если никто не станет падать передо мной и разбивать графины, обещаю постараться.

— Значит, матушка всё-таки преувеличила?

Анна остановилась рядом.

— В её рассказе от правды остались Воронцов, кровь и моё присутствие. Остальное постепенно обросло подробностями.

Павел рассмеялся.

Анна рассказала ему, как всё произошло на самом деле: как Воронцов побледнел, как попытался встать, как Мельников хотел поднять его с пола и как лакей раз за разом отнимал ткань от раны.

Выслушав её, Павел некоторое время молчал, по-прежнему опираясь плечом на оконную раму.

— Одного я всё же не понял. Матушка упомянула, что вам запретили подходить.

— Не запретили. Меня очень вежливо попросили держаться подальше от человека, которому требовалась помощь.

— Насколько я знаю нашего дежурного офицера, вежливая просьба из его уст мало отличается от приказа.

Анна пожала плечами.

— Возможно. Вначале я его послушалась. Потом увидела, что Воронцова собираются поднять, а ткань всё время убирают с раны. Я читала, что в подобных случаях этого делать нельзя.

Павел задержал на ней взгляд.

— И после этого вы решили, что распоряжение вас больше не касается?

— Я решила, что оно мешает помочь человеку.

— Значит, своё «нет» вы всё-таки сказали.

Анна замолчала.

Разговор у конюшен вернулся в память во всех подробностях: его раздражение, собственная уверенность и вопрос, который в тот момент казался ей исчерпывающим ответом на все его доводы.

Она подняла подбородок.

— Сказала. И, как видите, никаких ужасных последствий это за собой не повлекло. Напротив, ваша матушка намерена сообщить моей, что я проявила исключительное мужество. Боюсь, к моему возвращению в Андреевский дворец выяснится, что я ещё и сама зашила Воронцову руку.

Павел улыбнулся.

— В этом и заключалась половина моего довода.

Анна посмотрела на него с подозрением.

— Не помню, чтобы у вашего довода были половины. Насколько я помню, он занимал целиком весь разговор.

— Вы были слишком заняты тем, чтобы со мной не соглашаться.

— Потому что вы говорили глупости.

— А теперь повторили одну из них на практике.

Анна нахмурилась, но Павел уже продолжил:

— Вы нарушили распоряжение человека, который отвечает за вашу безопасность. В результате вас благодарят за решительность и собираются писать Императрице о вашем самообладании. Если бы лакей с такой же уверенностью проигнорировал приказ управляющего, его поступок оценили бы иначе.

— Но лакей мог бы быть прав.

— Мог бы.

— Значит, дело всё же не в том, кто прав.

— Я никогда этого и не утверждал, — ответил Павел. — Речь шла о последствиях. Для вас они одни, для лакея — другие. Возможность поступить по-своему иногда зависит не от смелости человека, а от того, сколько ему придётся за неё заплатить.

Анна отвернулась к окну.

За стеклом уже стемнело. В саду угадывались верхушки деревьев, дальше начиналась сплошная непроглядная темень.

— Получается, моего решения вообще не было? — спросила она спустя паузу.

— Напротив.

Она повернулась.

Павел стоял совсем близко.

— Вы всё равно решили сами, — продолжил он. — И, на мой взгляд, поступили правильно. Одно другому не мешает.

Возразить хотелось скорее по привычке, чем по существу.

— Странный способ признать, что я была права.

— Я уже начинаю жалеть, что признал.

Она улыбнулась и собиралась пройти мимо него, когда Павел задержал взгляд на её рукаве.

— Подождите.

— Что?

Он коснулся её запястья.

Анна остановилась.

Маленький крючок на манжете расстегнулся, и край ткани отходил от руки. Павел взял застёжку двумя пальцами и попытался вернуть её на место.

— Вы могли об этом сказать, — заметила Анна.

— Я сказал.

— После того как схватили меня за руку.

— Если бы я сначала подробно объяснил намерения, вы успели бы уйти.

— Возможно, я и собиралась.

— Теперь мы уже не узнаем.

Крючок оказался упрямее, чем выглядел. Павел нахмурился, сосредоточившись на нём, и Анна вспомнила совсем другое прикосновение — свою ладонь и его большой палец, медленно прошедший по одному из следов на ней.

Застёжка наконец поддалась, но Павел не отпустил её руку. Ещё секунду его пальцы оставались на её запястье. Или, может быть, две или три.

Анна подняла глаза и встретилась с его чёрными глазами. Он стоял так близко и одновременно так далеко. Она могла бы сделать ещё шаг и оказаться ближе, но ни за что бы этого не сделала.

Павел разжал пальцы.

— Готово.

— Благодарю.

Он слегка кивнул, и Анна отошла.