Read the book: «Смерть в изумрудных глазах»

* * *

© Литвинова А.В., Литвинов С.В., 2025

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

* * *

Он любил, когда звезды и ночь.

Поселок спит, на улицах и во дворах тишина. Даже собаки не лают. Привыкли за много лет, что каждый четверг он проходит мимо. И знают: если выигрывает, всегда мурлычет себе под нос.

За преферанс компания садилась в десять вечера, пульку расписывали длинную, поэтому редко получалось возвращаться раньше двух. Воздух в это время особенно свеж и луна сияет ярче, чем тусклое уличное освещение. Идешь один, видят тебя лишь небесные светила, а в голове веселый бардак из непойманного мизера и восьми взяток на тройных распасах.

Конечно, он не обратил внимания, что за ним наблюдают. Не увидел настороженных глаз в щели забора. А когда зашипела рация, был метрах в десяти и тоже ничего не услышал.

– Прошел, – коротко сказал наблюдатель.

– Принял, – ответил его собеседник.

Ни единой машины, ни одного прохожего. В поселке принято вставать рано, да и ночных развлечений не имелось.

Он приблизился к федеральной трассе. Пешеходный светофор на ночь отключали, и, хотя фары светили совсем в отдалении, надеяться на сознательность водителя не стал. Лучше пропустить. Мотор ревет надсадно – именно такие потом на суде оправдываются, что «не заметили человека на переходе».

Сделал шаг назад – судя по скорости, лихач и с управлением может не справиться.

Сразу вспомнилась дочка. В груди защемило.

А дальше – всплеск фар прямо в лицо. Звезды с неба посыпались, луна грохнулась, ослепила, боль совсем мимолетная – и вот он парит, парит в теплой тьме. Успел почувствовать, как сладко пахнет сиренью. А дальше все потухло.

Машина, «уазик» без номеров, резко сдала назад и продолжила сумасшедшую гонку. В домах поблизости зажигались огни, хлопали двери. Люди наконец проснулись, бежали к нему. Но он их уже не видел.

* * *

Местные в сувенирный магазинчик не заглядывали, а туристы сползались после полудня, поэтому продавщица весьма удивилась, когда в девять, едва открылись, вошла девчонка. Лет десяти, бледненькая, по виду своя, мурманчанка. Выглядит прилично, но когда товары в открытом доступе, глаз спускать нельзя.

Продавщица неохотно отодвинула кофе, встала навстречу:

– Что тебя интересует?

– Где у вас шоколадки?

Разных сладостей, с ледоколом «Ленин» или видами Териберки, у них целый стеллаж. Но цены, понятное дело, на приезжих рассчитаны. А девчуле местной зачем сувенирная продукция? Если сладкого захотелось, так в супермаркете через дорогу можно втрое дешевле купить.

Хотя с продаж процент, продавщица честно предупредила:

– У нас недешево. Может, тебе в «Пятерочку»?

– Я сама знаю, куда мне лучше, – ответила грубо.

И хватает две самые большие, по тысяче.

– Эти горькие.

– А, тогда не подходит. Мне сладкие нужно.

– Тогда вот. – Показала на молочный.

– Он точно самый сладкий?

– Конечно! Видишь, всего тридцать процентов какао.

– Беру.

Сначала схватила две плитки, секунду подумала, добавила третью.

Достала было «детскую» карточку, но потом передумала.

– Обычными деньгами заплачу.

– Тысяча двести.

Вынула пачечку аккуратно расправленных сотен и полтинников. Копилку, что ли, разбила? Впрочем, в кассе мелкие купюры всегда нужны, поэтому ворчать, что долго пересчитывать, продавщица не стала.

Девчонка бережно, будто драгоценность, положила шоколадки в портфель.

– Школьную жизнь подсластить? – улыбнулась продавщица.

– Чего?

– Ну ты ведь в школу сейчас?

– А, да.

Не попрощалась, вышла молча.

«Странная», – подумала сотрудница.

И еще больше удивилась бы, увидев, куда отправилась покупательница дальше. Пошла она не в школу, а в сквер с памятником треске. Народу там – только редкие собачники, на дворе ноябрь, короткая золотая осень давно сменилась стойким минусом, ветром и колючим снегом. Девчонка долго брела, пока не отыскала самую уединенную лавочку. Села – прямо на мокрое. Достала шоколадку. Развернула. Понюхала. Долго смотрела – будто сомневалась, есть или нет. Но потом начала глотать – огромными кусками. Почти не разжевывала, давилась, едва закончила с одной плиткой, принялась за вторую. Но совсем при этом не выглядела счастливой девчонкой, дорвавшейся до вкусняшек. Глаза испуганные, дыхание прерывистое. А едва начала третью шоколадку, смертельно побледнела. Губы шевелились – кажется, пыталась звать маму.

Но из горла вырывался только надсадный свист.

* * *

В девять тридцать прозвенел звонок перед вторым уроком. Маша неохотно спрыгнула с подоконника в коридоре: пора было идти в класс.

– Че, нету Ольки? – подбежали к ней девчонки из свиты.

Дернула плечом:

– Да не придет она. Я вам сразу сказала.

Даже те, кто не входил в ближний круг, перед заводилой Машей выслуживались. Одна из прихлебательниц доложила:

– Я классуху спросила: может, заболела? Та говорит: нет, отец не предупреждал.

– Прогуливать будет, ссыкло. Ну ничего. Все равно поймаем.

Противостояние между девочками началось первого сентября.

Пятый класс, учеников зачем-то перемешали, и Оля Можаева в новом коллективе никого не знала.

Сразу после линейки отправились – по расписанию – на физкультуру. Форму в первый учебный день многие не взяли, и молодой учитель, несмотря на праздник, влепил всем пары. А Оле – хотя та тоже без майки-шортов-кедов – поставил «пятерку». И сказал: «Это за вчера».

Маша немедленно потребовала объясниться. Можаева пробубнила:

– Мы с Богдан Михалычем в одном клубе тренируемся.

– И че вы там делаете?

– У него и спрашивай! А я перед тобой отчитываться не буду.

Ну с Машей так говорить нельзя. Схватила обидчицу за грудки:

– Ты че борзеешь, плесень?!

И тут физрук неведомо откуда подкрался, увидел, заорал:

– Глушенко! Это что такое?!

Отодрал от Оли, поволок к директору. За вызов родителей в школу в первый учебный день Маше хорошо прилетело, так что участь Можаевой была решена. Маша с тех пор всячески старалась испортить тихоне жизнь. И в буквальном смысле – дать пинка, ущипнуть. Ну и атмосферой, понятно, давила. Маша – тоже спортсменка, с семи лет ходила на дзюдо, ее и мальчишки побаивались, а девчонки – дружно прислуживали. А тут какая-то мышь серая с ней конкурировать взялась.

Еще и Богдан Михайлович масла в огонь подливал. На физкультуре (ни та ни другая больше форму не забывали) вечно девочек стравливал. И нет бы спарринг устроить – тут бы Оля с первого удара кокнулась. А он то их на стометровку вдвоем, то на бег с барьерами. И Можаева всегда Машу уделывала. Даже отжаться смогла на четыре раза больше.

А потом удивлялась: откуда у нее в волосах резинка жевательная и почему в «сменке» то яйцо тухлое, то саморез под стелькой?

Нос краснел, слезы текли. Но не жаловалась. Никогда не жаловалась. И это Машу бесило еще больше.

Наверно, совсем бы сжила Можаеву со свету, да та оказалась не промах. В конце сентября задружилась с Тимохой из шестого «Б». И зацепила школьного красавчика крепко. Тот ее на всех переменках возле класса поджидал, после школы провожал до дома.

Тимоха – второгодник, ему целых тринадцать. Считался неблагополучным – не просто на внутришкольном, а в детской комнате милиции на учете состоял, и чего ему до этой Оли никакущей – совсем непонятно. Но Маше сказал:

– Можаеву не тронь. А то со мной будешь дело иметь.

Пришлось затаиться. По мелочи, если получалось, Глушенко ненавистной Оле чужими руками гадила.

Раньше Тимоха половину уроков прогуливал, но теперь дисциплинированно появлялся каждый день. Вместе с Можаевой.

А в последний понедельник октября не пришел. И по школе поползли слухи, будто в больнице. В реанимации. Сверзился откуда-то с большой высоты.

Оля сидела на уроках заплаканная, а когда стали про ее друга расспрашивать, отрезала:

– Ничего не скажу.

В тот же день их всех собрали в актовом зале. Директор на сцене восседала чернее тучи, а социальный педагог долго распиналась, что, если тяжело, надо к ней за помощью-советом идти, а не искать утешения в интернете или в сомнительном экстриме.

Маша подняла руку, впрямую спросила:

– Так что с Тимохой-то стряслось?

Но толком ответа не получила, поняла одно: лечиться тот будет долго и, может быть, вовсе останется инвалидом.

А раз долго – защиты у Олечки больше нет.

В тот же день (грязный, дождливый) подкараулила в раздевалке, велела кроссовки ей чистить.

– Да пошла ты! – психанула Можаева.

Ну и мигом получила – джеб и апперкот. В живот, чтоб следов не осталось.

Повалилась на пол, а Маша пообещала: «Завтра добавлю».

Забежала за угол, наблюдала: будет ли реветь? Или наконец пойдет жаловаться?

Нет. Встала на четвереньки. Потом поднялась. Молча покинула школу.

И сегодня на уроки не пришла.

* * *

Говорят, когда жизнь заканчивается, ничего увидеть не успеваешь. Только картинки из раннего детства, а потом сразу ангелы. Ну или черти, или вообще ничего – кто во что верит.

А Тима успел углядеть: отчаянное Олино лицо.

И пока падал, получилось за считаные доли секунды подумать: зачем он ввязался во все это? Как мог подругу подвести?

Ударившись о землю, сразу унесся куда-то в черный мрак. Рот словно клеем залит, но он все равно старался, шептал:

– Прости! Прости меня!

И вроде сквозь черноту и холод слезы ее пробивались, капали кипятком на лицо.

Пропадет она без него.

А винить, кроме себя, некого.

* * *

Дима Полуянов успел застать времена, когда письма в редакцию приходили рукописные. Почта и сейчас изредка бумажные весточки подкидывала, но самое свежее и горячее в электронной ящик падало.

К Полуянову обращались часто и большей частью по ерунде, но всю корреспонденцию он по-прежнему просматривал лично. Давно научился максимум по двум первым абзацам составлять впечатление. А примерно одно из ста посланий дочитывал до конца.

Сегодня золотая рыбка оказалась под номером семьдесят четыре. Автор, судя по нику (Killedbycarrot¹), из поколения зумеров. Когда увидел, сколько в письме эмодзи (в основном слезок и «я в шоке»), предположил: девочка.

Содержание (нечасто бывает) захватило с первой строчки:

У нас в классе вчера девчонка с собой покончила. Способ выбрала ужасный. У нее диабет, совсем нельзя было сладкое, а она инсулин с утра колоть не стала, вместо этого купила и съела три огромные шоколадки и потом умерла от какого-то там шока.

Полуянов мигом соотнес послание со вчерашней лентой криминальных новостей. Неужели то самое? Трагедия с пятиклассницей из Мурманска?

В школе сейчас полный шухер, типа «Синий кит» снова возродился. Это потому, что Оля дружила с одним типом из шестого «Б», Тимой Квасовым, а тот вроде как разные задания из интернета выполнял. И у них было задумано: сначала он суициднется, а Оля на следующий день. Но я не верю в это. Тима сейчас в больнице. А у нас у всех телефоны отобрали, сказали, что вернут только после того, как дома родительский контроль поставят. Но «Синий кит» точно ни при чем, потому что Олю по факту довела Машка Глушенко. Она ее с первого сентября чморила, а Тимоха защищать стал. А позавчера он в школу не пришел и Машка Олю жестко отметелила. И пообещала, что дальше будет только хуже. Но никто про это не знает: девчонки, которые с Машкой водились, молчат – и все остальные тоже. А сама Машка хвастается, что, даже если узнают, ей все равно ничего не будет, потому что она маленькая. Приезжайте, пожалуйста, мне очень жаль Олю, а Машка проклятая гадина.

Полуянов задумался.

Тяжелая, безусловно, тема. И раскрывать будет сложно. Убитые горем родители общаться с ним вряд ли станут, да и он не зверь терзать в подобной ситуации вопросами. В школе – особенно если «проклятая гадина» действительно существует – приложат все силы, чтобы не выносить сор из избы. Все валить будут на «Синий кит», тут Олина одноклассница права.

Но способна ли эта (или иная, сменившая «кита» структура) спровоцировать ребенка на страшный поступок?

Диме очень хотелось выяснить.

Да и тема – точно вне политики. Для него это было принципиально.

И – вне криминала (крайне важно для Нади).

Ну и в Мурманске побывать интересно: никогда прежде туда не заносило.

А последний аргумент – находился наконец официальный повод из дома сбежать.

Два месяца назад Полуянов стал отцом.

Беременность у Надюшки распределилась на два диаметрально противоположных отрезка. Первый триместр прошел спокойно и даже благостно. Но дальше случилась беда. Митрофанова попала в больницу с отравлением хлороформом. И сколько ни повторяй, что виной всему ее собственное легкомыслие, – трагедия получилась не личная, а семейная².

Поначалу вердикт врачи вынесли неумолимый: беременность необходимо прервать. Хлороформ – исключительный яд и может вызвать у ребенка непоправимые уродства.

Однако ключевое слово здесь может. Исследований на людях, понятное дело, не проводилось, а мышкам иногда везло и потомство у них рождалось здоровое.

И Митрофанова решительно заявила:

– Я буду рожать.

– Надечка, – голос Димы задрожал, – да стоит ли рисковать? Ведь может родиться бог знает что!

– Все равно. Я буду рожать, чего бы мне это ни стоило.

– Да Надечка! Ну перестань. Давай прервем беременность. От греха.

– Ты что, не понимаешь?! – Надин голос сорвался на крик. В глазах заблестели злые слезы. – Мне сколько лет – забыл?! Сорок с хвостиком! Я столько лет ждала, когда ты мне соизволишь ребеночка заделать! Может, это мой последний шанс! Самый последний! И я вот так, на полпути? В кусты? Уйду? Отступлюсь?

– Надя, – Дима и сам чуть не плакал, – да ведь опасно же! Для всех! И для тебя, и для ребенка.

– Ничего. Я каждую неделю буду УЗИ делать. И если вдруг врачи скажут, что есть опасность, пойду на аборт.

Глядя на то, какая непоколебимая решимость блистала в Надиных глазах, Дима понял, что спорить с ней бесполезно.

Кордоцентез (анализ пуповинной крови ребенка) никаких аномалий не показал, но радоваться было нечему. В их ситуации результат говорил лишь о том, что изначально был зачат здоровый малыш.

Оставалось надеяться: патологии смогут выявить на УЗИ. Их – самого разного уровня, вплоть до максимально экспертных – Наде за беременность делали раз пятнадцать. Перед каждым исследованием она впадала в страшнейшую панику, накануне до утра не могла уснуть, рыдала.

А когда на следующий день говорили, что все в порядке, снова горько плакала. Но не от счастья, а потому что врачи всегда предупреждали: серьезное отклонение они могут увидеть в следующий раз.

Да и метод, к сожалению, не всесилен. Слепоту, глухоту и умственную отсталость по УЗИ определить невозможно.

Поэтому к дате родов оба были на взводе. Надька даже объявила, что сходила к нотариусу и составила завещание.

– Господи, зачем? – возмутился Дима.

А она серьезно ответила:

– Если я твоего сына погубила, жить мне незачем.

И как ее вразумлять? Психологов не переносила на дух, от успокоительных, даже валерьянки, тоже отказывалась категорически: «Я и так малыша отравила, больше не буду!»

Полуянов и понимал умом, что надо постоянно успокаивать, заверять, что все хорошо будет, но не железный ведь! Был грех: орал. Срывался.

И на родах, как сейчас модно и принято, присутствовать отказался категорически.

А к моменту, когда малыш явился на свет, – еле шевелил языком. Он-то не беременный! И без коньяка эти двенадцать неопределенных и страшных часов вынести бы не смог.

Сын оказался здоров.

52 сантиметра, 3700.

По шкале Апгар 8/9 (шикарный результат для далеко не юной матери).

Митрофанова продолжала трепыхаться, что у сына могут сейчас найти аномалии. Но Полуянов, едва взглянув в голубые и почему-то уже наглые глаза младенца, мгновенно понял: нормальный парень.

Единственная проблема обнаружилась еще в роддоме: пацан у них получился удивительно крикливым. Причем по децибелам, как утверждали медсестрички, намного опережал всех прочих новорожденных. И повода поорать не искал. Раскричаться мог и сытым, и в чистом подгузнике. Ну а если медики распеленывали, чтоб осмотреть, или – совсем кошмар – делали прививку БЦЖ, то впору было даже привычным бежать за берушами.

У Надьки, понятное дело, новый повод для беспокойства: выписку врачи задержали до выяснения причин. Подвергали младенца все новым и новым обследованиям, но в итоге вынесли вердикт: медицинских оснований для крика не имеется.

– Характер такой. Скандалисты, видать, у кого-то из вас были в роду, – сказал им старичок профессор.

И теперь юный скандалист Игнат надрывался в их квартире.

В первый день после выписки Надя с Димой жестко поссорились. Он честно выждал, пока она сына покормит. Поменяет подгузник. Даст укропной воды. Двадцать минут покачает на руках.

Потом сказал:

– Теперь клади в кровать – и по доктору Споку. Пусть вопит, пока самому не надоест.

Она взвилась:

– Как ты можешь?! Ему будет одиноко! Страшно!

Продолжала носить на руках. Игнат не унимался. Соседи (никакого уважения к новорожденному) взялись стучать по батарее. Дима ушел в другую комнату, надел наушники, поставил максимальную громкость – однако не помогло.

Через час к нему на диван пришла изможденная Надя.

Игнат продолжал орать в кроватке – теперь один.

У Митрофановой глаза на мокром месте, губы кусает. Дима открыл Спока, начал читать: «Когда ребенку время спать, вы можете сказать ему с улыбкой, но твердо, что ему пора спать. Сказав это, уходите, даже если он несколько минут покричит».

Несколько минут растянулись на десять. Потом на пятнадцать. На шестнадцатой Полуянов не выдержал сам. Ворвался в детскую, схватил Игната на руки, заорал:

– Ты когда-нибудь замолчишь?

– Ди-и-има! – возмущенно вздохнула Надя.

Младенец от грозного рыка вздрогнул.

А потом зевнул – и умолк.

– Вот и договорились, – усмехнулся отец.

Впрочем, приучить малыша засыпать одного в кроватке так и не смогли. Митрофанова начиталась антагонистов доктора Спока – неких Сирсов – и теперь утверждала: у них не наглый крикун, а ребенок «с повышенными потребностями». Поэтому – хоть Полуянов и возражал – таскала Игната на руках часами. В ущерб собственному сну. Ну и все прочие мамские инстинкты проявляла в максимальной степени. Крайне тщательно стерилизовала бутылочки для воды. Наглаживала пеленки. Уже в месяц купила Игнату первую книгу – на пластиковых страницах, с огромными картинками. С серьезным лицом младенцу объясняла: «Видишь? Это собачка!»

Полуянов от филиала дурдома в собственной квартире устал изрядно, так что с удовольствием наврал: удаленная работа у них в редакции теперь под запретом. И ездил в офис, словно на праздник.

А тут замаячил куда более радикальный вариант.

Мурманск, порт (моря-океаны Дима с детства обожал). Прозрачный северный воздух. Рыбка вкусная.

Отправился к главному. Скупыми мазками обрисовал тему.

Тот поначалу скривился:

– Самоубийство? Да еще школьница? Не ложится в нынешнюю повестку. У нас установка – народ не травмировать. Съезди лучше в Краснодар, там проект интересный. Семь свалок рекультивируют. На их месте парки будут строить.

– А где здесь интрига? – парировал Дима. – Да и вы сами знаете: благостные очерки – не мой уровень. А тут хоть есть в чем покопаться. В письме речь о том, что одноклассница довела. У школы, как я понял, другая версия: «Синий кит» вернулся, у детей телефоны отобрали, дома к компьютерам не подпускают.

Главнюга внимательно посмотрел на журналиста и вдруг спросил:

– Ты когда высыпался в последний раз?

– Не помню, – честно ответил Дима.

– Ладно, Полуянов. Пусть будет Мурманск. Слова только тщательно подбирай – чтобы никакой кровищи, описаний жестокости, жутких подробностей. Я лично редактировать буду.

* * *

Прежде Надюшка решения мужа принимала безоговорочно (за то и ценил). Однако новый статус мамы ее характер испортил. Едва услышала про командировку, кинулась к компьютеру. Искать закон, согласно которому молодых отцов из семьи отсылать запрещено.

Дима хладнокровно парировал:

– Если ты про статью 259 Трудового кодекса, то она только матерей касается. А меня – отца – куда угодно могут отправить. И даже в армию призвать.

– А чисто по-человечески? – взглянула с убитым видом. – Как я одна с Игнатом справлюсь?

Полуянов – во сколько бы ни пришел после работы домой – обычно Надюхе давал час-другой отдыха. И ночами к младенцу вставал. Впрочем, толку от этого было мало, соска или бутылочка с водой сына не успокаивали, так что Митрофанова все равно в итоге поднималась сама, шла кормить.

– Так я тебе помощницу нашел! – улыбнулся лучезарно.

…Надину подругу Люсю – по чьей вине его любимая едва не погибла, а ребенок мог родиться больным – Дима не переносил на дух. Давно озвучил: в этом вопросе в семье патриархат – и если горе-мотоциклистка только появится на пороге, он лично ее спустит с лестницы. Однако у Люси имелась мама, и на ту, в отличие от непутевой дочери, положиться было можно. Женщина давно на пенсии, предложение подработать приняла с восторгом. С младенцами, как заверила, обращаться умела. Да и Наде благоволила.

– Будет приходить к тебе – на вечер, на полдня, на сколько скажешь! – разливался Полуянов.

Удалось супругу умаслить – от компьютера отошла, улыбнулась. А Дима продолжал нажимать:

– Я дней на пять максимум! И ты от меня отдохнешь, только представь: вся кровать в твоем распоряжении и никакого храпа! А я из Мурманска кучу вкуснятины навезу. Крабов. Трески соленой. Икры. Настойку на морских ежах – говорят, уникальное средство!

– Спиртовая настойка?

– Ну да. Как все лекарства.

– Главное, сам с ней не переусердствуй.

– Нет, она исключительно лечебная. А в плане выпить – там есть более интересные варианты. На морошке, к примеру, – сказал опрометчиво.

– Понятно. – Снова нахмурилась. – Едешь пить-гулять.

– Гулять точно вряд ли. Тема сложная. С ресторанами не коррелируется.

Рассказал Наде в двух словах.

Она побледнела, сразу Игната прижала к себе покрепче:

– Боже мой! Пятый класс. Это сколько девочке было лет?

– Одиннадцать.

Полуянов ждал: скажет сейчас, что лучше бы он на своих «добрых новостях» сидеть продолжал. Однако Митрофанова отрезала:

– Тогда езжай. Обязательно нужно выяснить правду. И вырвать жабры – тому, кто ее довел.

Дима хотел выразить удивление: обычно Надюшка в подобном тоне не выражалась. Но взглянул в ее решительное лицо и пообещал:

– Обязательно.

* * *

Оксана Юрьевна тоскливо посмотрела в окно и в который раз мысленно прокляла свою работу. Мало того что должность социального педагога оплачивалась по ставке чуть выше уборщицы, – еще и вечно приходилось на острие балансировать.

Детей в школе – больше тысячи. И каждый – хоть самый милый, благовоспитанный отличник – минимум однажды за время учебы да влипнет в историю. А добрая треть ее подопечных проблемы доставляла постоянно. Конфликтовали, дрались, притаскивали «запрещенку» – пришлось даже сейфом обзаводиться, доверху набит «электронками», обычными сигаретами, зажигалками и петардами.

Осложнял положение и факт, что социальный педагог – должность для родителя пока не слишком понятная. Когда учителя вызывали, выслушивали упреки покорно, визита к директору и вовсе неприкрыто побаивались. С ней же вечно пытались спорить, а то и обвинять во всех смертных грехах – от несправедливых придирок к их «кровиночке» до создания в школе «некомфортной атмосферы».

Да и родительский контингент весьма разнородный. Обеспеченных людей в Мурманске немало, и с этими особенно сложно. С учителями хоть как-то считались, а ее откровенно держали за «обслуживающий персонал».

Отец Маши Глушенко был из таких – богатых да борзых. В открытую ей заявлял, что специально отдал дочь на дзюдо – чтобы «умела ударить первой». На попытки социального педагога поговорить, предупредить, что девочка ведет себя излишне агрессивно, отмахивался: «Вы докажите. Нет заявления – нет дела».

А жаловаться на обидчицу дети действительно боялись. Маша давно всем и каждому объявила: папа ее в любом случае отмажет. И директор будет на ее стороне, потому что «мой старикан нашу паршивую школу спонсирует».

Оксана Юрьевна, разумеется, знала про конфликт Глушенко и Можаевой. Несколько раз заводила Олю в свой кабинет, уговаривала: собраться всем вместе, с родителями, обсудить ситуацию, призвать одноклассницу к ответу. Но девочка упрямо повторяла, что «у нее все нормально». И доказательств никаких. Маша – истинная дочь своего ушлого папочки, так что редко делала гадости собственными руками. Зачем, когда полкласса у нее в прихлебателях ходит?

И сейчас Оксана Юрьевна почти радовалась: ей казалось, что возмездие для семейки беспредельщиков неизбежно. Слишком очевидная связь.

В понедельник – Маша избивает одноклассницу. Свидетелей, к счастью, искать не надо: как раз на выходных в школьной раздевалке наконец установили видеокамеру, она и запечатлела инцидент. А во вторник – Оля кончает с собой.

Про уголовное дело о доведении до самоубийства речи, понятно, не идет: слишком мала обидчица. Но исключить из школы – возмездие справедливое.

Однако в среду к ней в кабинет явился Машин отец. По-хозяйски запер изнутри дверь (ключ торчал в замке), вальяжно откинулся в кресле для посетителей и швырнул на стол пачку перетянутых резинкой тысячных купюр.

– Эт-то что? – опешила Оксана Юрьевна.

А мужчина спокойно произнес:

– Я с Марией поговорил. Она осознала. Впредь себя станет вести скромней. Так что давайте не будем портить девочке жизнь.

– Н-но…

– Свидетелей нет. Видеозапись – ну скажем… случайно испорчена. А повесить есть на кого. Вся школа знает: Тимофей в «Синем ките» состоял. И Ольга с ним дружила. Вот и раскручивайте – его тлетворное влияние.

– Уберите ваши деньги, – тихо произнесла Оксана Юрьевна.

Мужчина не шелохнулся. Спокойно сказал:

– Директор на моей стороне. Так что запись все равно уничтожим. А твое слово ничего не стоит. Хочешь проверить, повоевать? Ну попробуй. Мигом уволят с волчьим билетом. Город у нас небольшой. Больше никуда на работу не возьмут.

– Вы понимаете, что творите? – всплеснула руками она. – Дело-то не во мне, а в дочери вашей! Вы задумывались, в кого она превратится через год, через три? Если ей сейчас сойдет это с рук?!

Мужчина сдвинул брови:

– Машка моя никого не убивала. А что врезала девчонке пару раз – так мы все в школе дрались. И я бил, и меня били. Но как-то в голову не приходило из-за каждого синяка вешаться идти. Нормальный человек из-за такого самоубиваться не будет. С головой, наверно, у этой Ольги не все в порядке. Было.

– Как вы можете говорить в таком тоне! Ребенок погиб!

– Все, Оксанка, не гоношись, – добавил в голос металла. – Я за свою дочку горой. А тебя – в порошок сотру. Если упрямиться будешь.

* * *

В Мурманск Дима прилетел в четверг к вечеру.

Заселился в отель, первым делом выключил кондиционер и распахнул окно. Ледяной ветер ударил в лицо, вздыбил занавески, зато ощущение – будто на корабле. Окна на залив, шума городского не слышно – только отдаленный рокот порта да крики чаек.

В прежней жизни – до того, как стал отцом – Полуянов в командировках хватался за дело немедленно. Звонил, писал, назначал встречи. Но сегодня решил не торопиться.

Холодильник-бар забит напитками. Гостиничный ресторан манит «арктическим меню», но идти туда Дима поостерегся. Народ нынче продвинутый – снимут украдкой за столиком, а потом, когда статья выйдет, в интернет выложат и напишут: «Пил журналист без просыпу, потому и написал ерунду». Так что заказал с доставкой в номер морского ежа с соевым соусом, желтком перепелиного яйца и лаймом, на горячее – филе мурманской трески с соусом из копченых сливок и икрой палтуса. А для разминки открыл бутылочку пива местного производства под названием «Северный пилигрим».

Плюхнулся на кровать, взглянул на часы. В это время он обычно возвращался с работы и немедленно, прямо в коридоре, получал на руки вечно недовольного Игната.

Застыдился собственной радости, что нынешний вечер проходит совсем в ином ключе, позвонил Надюшке. Ждал наездов или как минимум ехидных вопросов, но голос на удивление умиротворенный. Доложила:

– Я в ванне. С глупым женским журнальчиком.

Люсина мама не подвела – пришла на помощь.

– А ты как? Уже, наверно, в работе? – спросила заботливо.

Дима виновато покосился на пиво и ответил полуправду:

– Не хочу прямо с ходу. Надо с силами собраться.

– Ой, это да, – подхватила Митрофанова. – Ты ведь и к родителям девочки пойдешь? Как справишься? Просто не представляю.

– Маму трогать не буду. А отцу еще из Москвы написал. Он ответил. Держится. Встретиться согласился. Во всем школу винит. И приятеля Олиного. Второгодника.

– У меня тоже в школе бывали проблемы. Один раз из-за «двойки» даже из дома уходила. Но не представляю, что меня бы заставило с собой покончить.

– Я хочу попробовать Олину медкарту достать. Или еще как разведать: может, все-таки болезнь?

– Тоже думала об этом. Но официальная медицина считает: психические заболевания или с раннего детства видны, или уже в подростковом возрасте проявляются. Но никак не в одиннадцать лет. А она никакой записки не оставила?

– Отец сказал, ничего.

– Уголовное дело завели?

– Пока нет. Проводят проверку.

– Ох, Дима. Хотела сказать: лучше писал бы ты про своих енотиков-котиков, но нет. Я тобой горжусь.

В этот момент в дверь номера постучали: прибыли треска и морской еж.

Дима распрощался с Надей, открыл вторую бутылку мурманского пива и набросился на еду. За окном продолжали скандалить чайки, ветер заворачивал занавески в прихотливые спирали. Но на душе, несмотря на свободу, вкусный ужин и любимый морской антураж, все равно было паршиво. Могла ведь девчонка сейчас дома сидеть, уроки делать или в компьютер играть. Зачем, ну зачем она сотворила такое?

* * *

Четыре месяца назад

Прося

Не могу вспомнить, когда что-нибудь делала для себя. Я всегда живу для других: дома, на работе, в свободное время. Не читаю модных журналов, не имею понятия о тенденциях сезона. Джинсы-худи-кроссовки для передвижений по городу, а на работе униформа. Маленькие женские радости – все эти девичники, косметологи, фитнесы – тоже где-то в другом мире.

Получаю я больше, чем прожиточный минимум, но излишества вроде такси или доставки еды из ресторана случаются, только когда мы проводим время с супругом. А для себя лично я давно привыкла по минимуму. С детства так повелось, и решила не менять привычки. Муж даже называет меня «санитаром леса» – вечно подъедаю, что залежалось в холодильнике.

В Сочи на конференцию я тоже собиралась по эконом-варианту. Коллеги летели самолетом из Москвы. А мне две последние недели (свой законный отпуск) пришлось провести в Сухуме. Ухаживала за прихворнувшей тетей. Ее дочка не сочла нужным отрываться от собственных дел из-за «какого-то гипертонического криза». А я поехала. Муж не возражал: «Хоть в море покупаешься!»

Я действительно ходила на городской пляж – целых три раза по часу, хотя тетя меня уговаривала взять такси, махнуть за город, где чистая водичка и мелкая галька. Но не хотелось оставлять ее надолго. Да и столько всего нужно успеть! УЗИ сердца моя родственница – гипертоник со стажем! – последний раз делала год назад. Расширенный анализ крови – и того раньше. Да и окна в квартире не мыты лет пять как минимум.

– Просенька, ну хватит уже суетиться! – то и дело принималась причитать тетушка.

Но я настаивала: чем полнее обследование – тем эффективнее будет лечение. Домашними пирогами хотелось ее побаловать, на набережную сводить – там красота, виды, лавочки, воздух морской, из динамиков музыка классическая. Тетя одна никогда не выбиралась. Хотя вздыхала:

– Вот жив был муж – каждый вечер гулять ходили. Очень он теплоходы провожать любил.

Мне тоже нравилось наблюдать, как по трапу спешат нарядные пассажиры, подле махины суетится буксирчик, а потом судно величаво и неспешно отваливает от причала и все, кто остается, машут тем, кто уезжает, и лица тех, кто на берегу, задумчивы и печальны.

– Всегда кажется: счастье – оно там, за морем, – вздыхала тетя.

А я возражала:

– От себя не уплывешь. Даже на самом красивом корабле.

…Конференция у нас начиналась с понедельника, коллеги вылетали из Москвы ранним рейсом, чтобы к десяти попасть на открытие. Но в Сухуме аэропорт на реконструкции, поэтому я взяла себе билет на поезд, в плацкартный вагон.

– И во сколько ты в Сочи будешь? – спросила тетя.

– По расписанию в 6:02.

– Ну хорошо. Успеешь хоть в гостинице с дороги отдохнуть.

– Не, там заселение с двух. Так что на море пойду.

Родственница осуждающе покачала головой:

– С чемоданом?

– В камеру хранения его кину.

– А на конференцию в сарафанчике явишься?

– Ну переоденусь где-нибудь в туалете. У меня платье немнущееся.

– Ох, Проська, почему ты себя так не любишь?

– Да при чем здесь – люблю, не люблю? Не я ведь придумала, что в гостиницах расчетный час днем. Коллеги тоже с чемоданами на конференцию поедут, там в гардеробе, сказали, можно вещи оставить.

Тетя поджала губы. А вечером, когда я вернулась из очередной отдаленной аптеки (единственной, где продавалось нужное ей лекарство), хитро сказала:

– Не разувайся. Тебе еще в железнодорожную кассу надо сбегать.

– Зачем?

– Билет свой сдашь. Я тебе другой вариант нашла, как до Сочи добраться.

Тетя несколько раз говорила, что у нее вполне приличная пенсия, и пыталась подкидывать мне деньжат (разумеется, я гневно ее поползновения отвергала). Сейчас тоже сказала твердо:

– Не поеду я в Сочи на такси. Тем более за ваши деньги.

– Дурында! – усмехнулась она. – Таксисты у нас – одни горцы безбашенные, будто я тебя сама отпущу с ними по перевалам! На корабле поплывешь.

– На корабле?!

– Да. «Князь Владимир». Отправление в одиннадцать вечера, посадка до девяти. Шведский ужин, танцульки. Утром завтрак. С шампанским, прошу заметить. В Сочи будешь в девять. Сразу и пойдешь на свою конференцию.

– Вы с ума сошли, – пробормотала я.

– Так врач и сказал, что у меня деменция в начальной стадии. Разве не помнишь? – хитро ухмыльнулась. – Ничего не поделаешь. Билет невозвратный. На «люкс», правда, мне не хватило. Но внутреннюю каюту для любимой племянницы позволить смогла. Хватит, Просенька, все для других и для других. Проживи хотя бы одну ночь – для себя лично.

* * *

Младшая сестра всегда умела наколбасить.

И без нее тошно: вся школа на ушах, в вестибюле Олин портрет, рядом завал цветов и мягких игрушек. А тут малявка ей кается: она, оказывается, известному журналисту Полуянову написала. В Москву. И тот не только ответил, но почти немедленно в командировку сорвался. Сейчас в Мурманске.

Старшая потребовала предъявить переписку, прочитала, схватилась за голову:

– Овца безмозглая! Ты что творишь?

– А чего? Я всю правду написала.

Сестра вздохнула.

Олю она знала: та иногда заходила к ним в гости. И про ее конфликт с Машей Глушенко тоже была в курсе. Даже предлагала – на правах старшей – урегулировать. Мелкота – она ведь только с себе подобными наглеет. А подойди к обидчице пара одиннадцатиклассников – мигом притухнет.

Однако Можаева помощь не приняла:

– Чего какашку трогать? Только завоняет еще больше. Так мой папа говорит.

– Но сколько можно терпеть? – вмешалась младшенькая. – Я сегодня слышала: Машка мальчишек подговаривала, чтобы они Оле в сменку пописали!

– А я их предупредила: пусть только попробуют, – хладнокровно отозвалась Можаева. – Будут тогда новую пару покупать. За евро. У меня сменка «Найк», такие кроссы в Россию больше не ввозят. И компенсацию отцу заплатят. За моральный ущерб. Так что они сразу скисли.

– Не, я считаю, все равно надо Машку на место поставить! – упорствовала сестрица.

Можаева усмехнулась:

– Вот сразу видно, что у тебя от физкультуры освобождение. А у нас на теннисе таких Машек миллион, потому что спорт сволочной. И что, с каждой воевать? Когда на них внимания не обращаешь, они только бесятся больше.

И вроде бы не рисовалась – действительно не трогала ее объявленная Машкой вендетта.

А что касается той самой драки… Можно бы ее считать поводом к самоубийству. Но только старшая сестра как раз в тот вторник с Олей столкнулась. Вместе из школы выходили (младшая осталась на кружок). Приметила: волосы у девчонки растрепаны, глаза на мокром месте. Спросила, конечно:

– Что случилось?

Та спокойно отозвалась:

– От Глушенки мне прилетело. В раздевалке подкараулила, тварь.

– Нет, Оль, это уже не шутки, – забеспокоилась. – Давай меры принимать.

– Не волнуйся. Теперь – точно примем, – значительно отозвалась Можаева. – Машка – дебилка. По сторонам вообще не смотрит. А в раздевалке-то видеокамеру поставили! Раньше не было: видно, на выходных прилепили. И она точно под ней на меня поперла. Я потому и не отбивалась. Сегодня папе все расскажу, он в школу пойдет, видео потребует показать – и конец тогда ей. Или, может, сама схожу к директору. Пока не решила.

– Ух ты какая! Прямо граф Монте-Кристо, – оценила старшеклассница.

– А то, – гордо отозвалась Можаева. – Что жвачку в волосы прилепили – папане жаловаться смешно, слабачкой обзовет. Но тут, я думаю, точно на мою сторону встанет. И Машке конец тогда. Против видеодоказательства не попрешь.

…В тот понедельник младшей сестре она про встречу с одноклассницей сестры не рассказала. Просто потому, что пришла домой поздно – мелкая к тому времени спать легла. А во вторник – когда про Олю узнали – осознанно решила: лучше молчать. У младшей язык без костей, раззвонит на всю школу. И кого будут таскать на разговоры с соцпедагогом, директором, а то и с полицией? Ее. Зачем оно надо? Тем более Оле теперь не помочь никак.

Сейчас строго спросила младшую:

– Вы с этим журналистом когда встречаетесь?

– Сегодня. После четвертого урока будет у школы ждать.

– Нафиг. Переноси на после седьмого, когда я освобожусь. Вместе пойдем. И не у школы, а… пусть лучше в четыре к «Алеше» приходит.

– Ты будешь, что ли, Машку защищать? – возмутилась.

– Защищать не буду. Но это ведь сам Полуянов! Он всегда правду пишет! Вот пусть и выясняет. А ты его своим письмом идиотским в заблуждение ввела!

* * *

Директор школы после трагедии с Олей спешно ушла на больничный. Классная руководительница – вместо того, чтобы детей поддержать – взяла неделю по семейным обстоятельствам. Полуянов обеих потревожил – но на звонки дамы не отвечали, сообщения игнорировали. Вероятно, таков был план: отдуваться за всех станет социальный педагог по имени Оксана Юрьевна.

Встретила его в вестибюле – с исключительно постным лицом. Едва Дима притормозил у мемориала в память Оли, закатила глаза: «Давайте, пожалуйста, побыстрее. У меня время строго ограничено».

Увела в свой кабинетик. Против диктофона не возражала, но включила и свой:

– Для страховки. А то мало ли что вы потом понапишете.

Про письмо Олиной одноклассницы Дима решил пока что не говорить. Однако Оксана Юрьевна интригу раскрыла сама:

– У девочек действительно был конфликт. С Машей Глушенко они враждовали. Та в классе – безусловный лидер, со своей группой поддержки. А Оля всегда держалась сама по себе. Она спортсменка, занималась теннисом, ездила на турниры. По всей стране с отцом колесили. То в Рязань, то в Калининград. Одним днем не обернешься, так что часто занятия пропускала. Подруга у нее в школе единственная была («Видать, та самая, убитая морковкой», – предположил Дима). Но речь о травле точно не идет. За это я вам как социальный педагог отвечаю.

И начала разливаться: девочки даже не враждовали, а скорее соревновались. Маша себя считала безусловной принцессой – причем во всех сферах. И некоторые учителя ее пытались с небес на землю спустить. Особенно физрук старался. Устраивал для них с Олей челленджи. И Можаева всегда оказывалась быстрее, выше, сильнее. Ну а Глушенко, понятное дело, злилась. Отомстить пыталась.

– Но Маша, насколько я знаю, занималась дзюдо? – вкрадчиво произнес Дима. – Значит, и в драках, скорее всего, побеждала?

– Драк у девочек не было, – твердо ответила Оксана Юрьевна.

– Не было – или вы не видели?

– Наш физрук Марии жестко сказал: соревноваться можно лишь в том, в чем обе сильны. А Оля единоборствами не занималась. Поэтому устраивать с ней спарринг нечестно.

– Мы в школе редко дрались на глазах у учителей, – усмехнулся Полуянов.

Однако Оксана Юрьевна на провокацию не поддалась и твердо ответила: комментариев по поводу конфликта Можаевой и Глушенко больше не будет. Да, девочки не любили друг друга. Но войны между ними не было. И переключилась на новую тему. Поведала о дружбе Оли и Тимофея Квасова из шестого «Б». История ее звучала складно и, как показалось Диме, была предварительно отрепетирована перед зеркалом.

Тимофей – давний бич школы. Задира, драчун, второгодник. При этом хорош собой и за словом в карман не лезет. Парни его побаивались, а девчонки – наоборот, всячески привлекали внимание, ибо с дамами второгодник был галантен, своих избранниц щедро одаривал шоколадками и энергетическими напитками (как раз за мелкое воровство из магазинов на учете в полиции и состоял).

До поры тихоня Можаева внимания Квасова не привлекала. Но в конце сентября случился инцидент. Оксана Юрьевна уверяла: видела все своими глазами.

Школа, по странной прихоти проектировщиков, располагалась пообочь оживленного проспекта. Понятное дело, предупреждающие знаки на дороге имелись, но пешеходный светофор вечно переключали в режим мигающего желтого, а «лежачие полицейские» в сыром мурманском климате служили не больше пары месяцев. С детьми велась активная разъяснительная работа, но родители младшеклассников все равно старались сопроводить ребенка и перевести его за руку.

Оля жила неподалеку и с четвертого класса ходила в школу сама. Всегда дисциплинированно, по переходу. Но в конце сентября на девочку (по словам социального педагога) что-то нашло и она ринулась перебегать дорогу перед стремительно летевшей фурой. Тормозить водитель начал поздно, да и не успел бы на скорости за восемьдесят. Но быстроногая Оля успела проскочить – «буквально в сантиметре от бампера».

Свидетелей у происшествия оказалось немало, Можаеву немедленно «сдали», ее вызывала директор, страшно ругалась. Зато в тот же день к ней подошел Квасов и предложил «с ним ходить».

Оля предложение с удовольствием приняла.

В обязанности Оксаны Юрьевны вменялось присматривать за подобными странными дружбами, и она быстро начала беспокоиться. Нет, Оля не стала вместе с Квасовым подворовывать в магазинах. Тимофей повлиял на нее в другом. Прежде девочка одевалась обычно, а теперь, как и Квасов, стала носить исключительно черное. Доброжелатели (в их числе Маша Глушенко) докладывали социальному педагогу: часто на переменках стоят вдвоем в уголке, смотрят в одном телефоне «чернуху» – видеозаписи катастроф, фотографии с мест преступлений.

Однажды (тоже ребята подглядели) отправились после уроков на заброшенную стройку неподалеку. На следующий день всем демонстрировали экстремальные селфи: стоят вдвоем совсем на краю, улыбаются. А как-то обсуждали горячо: сколько человек может без воздуха продержаться? И Можаева рассказывала, что лично у нее получилось больше двух минут и это очень классно.

Оксана Юрьевна и с Олей разговаривала, и ее отца вызывала, и девчонке от него, похоже, здорово влетело – дня три только на краешке стула сидеть могла, морщилась. Но дружба их с Тимофеем все равно продолжалась. До того самого дня, когда Квасов в школе не появился.

Оля в этот день (понедельник) пришла с заплаканными глазами. Оксана Юрьевна всегда встречала детей на входе и сразу спросила ее, что случилось. Девочка буркнула: «Ничего. Просто не выспалась».

Ну а часов в десять им сообщили: парень упал с высоты пятого этажа. Сейчас в реанимации.

А Оля, получается, об этом знала раньше.

– Полагаю, они оба состояли в некоей деструктивной организации, – твердо закончила социальный педагог.

Дима в свое время немало читал о пресловутом «Синем ките». И даже проводил собственное расследование, из которого вынес: истерика вокруг темы намного превышает реальные масштабы трагедии. Да, больше десяти лет назад в Сети действительно появилось некое «тайное общество». Кто-то говорил, что подростков туда вербуют, но, вероятнее, те сами вступали, из любопытства. Некие кураторы (по версии конспирологов – «украинские националисты», по факту – просто люди с психическими отклонениями) давали участникам ежедневные мрачные задания. Смотреть фильмы ужасов, не спать ночами, сходить на похороны, нанести себе порезы. На этой стадии бόльшая часть и отсеивалась. Желтая пресса утверждала: финальным заданием для участника становилось самоубийство – и вроде бы под влиянием «Синего кита» по всей стране с собой покончили как минимум сто тридцать подростков. Но официального подтверждения у цифры не имелось. В стране действительно случилось несколько резонансных смертей (старшеклассница из Уссурийска, две школьницы из Усть-Илимска, которые вместе бросились под поезд). Однако факт, что подростков к трагедии готовил и подтолкнул «Синий кит», доказан так и не был.

Хотя всевозможные «группы смерти» появлялись и появляются во Всемирной паутине до сих пор.

Сейчас он спросил у Оксаны Юрьевны:

– Вам известно, в какой конкретно организации состояли Оля и Тимофей?

– Да, – твердо ответила. – «Остров мертвых».

– Откуда вы знаете?

– Олин отец обнаружил в ее телефоне. В закладках. Сообщил и нам, и в полицию.

– То есть вы считаете, – медленно произнес Дима, – что и Тимофей, и она выполняли задания? Только мальчику посчастливилось выжить? А Оля на следующий день со своим челленджем… м-м… справилась?

– В полиции мое мнение разделяют, – поджала губы социальный педагог.

Полуянов прекрасно понимал: школе подобная версия чрезвычайно удобна.

Да и родителям легче – когда в смерти дочери можно хоть кого-нибудь обвинить. Тлетворное влияние старшеклассника и тем более деструктивную организацию.

Однако Дима вновь и вновь вспоминал резонансные самоубийства, случившиеся якобы под влиянием «Синего кита». Все погибшие имели куда более веские причины для того, чтобы покончить с собой. В единый клубок сплетались конфликты в семье, жесткая травля в школе, психические расстройства, наконец.

– Расскажите мне про Олиных родителей, – попросил Полуянов.

Социальный педагог поджала губы.

– Нормальная семья. Полная. Социальные роли, правда, извращенные.

– Что?

– Ну деньги добывала мать. А отец занимался Ольгой. Возможно – утверждать не буду, – иногда был с ней излишне строг. Но в целом человек исключительно положительный. С высшим образованием. Непьющий.

– Мать где работает?

– В море ходит. В торговом флоте. Вторым помощником капитана. Каждый рейс – три недели минимум.

– То есть Оля большую часть времени с папой?

– Ну получается.

– Какие у них отношения?

Социальный педагог насупилась:

– Если вы на извращения намекаете – точно ничего такого. Единственное, что меня беспокоило слегка… Отец всегда подчеркивал: Оля – «профессиональная спортсменка». Но она мне однажды призналась: это папе так хочется. А ей самой не очень нравится теннис. Да и способностей особых нет. Я, понятное дело, спросила: «Почему тогда не бросаешь?» Но Оля даже испугалась: «Как я могу? Папа на меня надеется. Да и денег огромную кучу вложил».

* * *

Четыре месяца назад

Ян

Ян давно устал от всегда одинаковых лиц. Нет, они, конечно, каждая со своими индивидуальностями и привычками. Но больше трех типажей, сколько ни приглядывался, среди публики не встречал. Надменные красотули – для этих он «какой-то тапер», почти прислуга. Следующая категория – немолодые и почти отчаявшиеся охотницы за мужьями. С ними надо ухо востро держать. Ну и самый ходовой контингент – дамочки в поисках приключений. Их, удравших от семейных будней, Ян перепробовал без счета. Что может быть романтичнее недолгого, но пылкого романа с ресторанным музыкантом под южными звездами?

Причем красавцем он не был. Невысокий, кряжистый, с юности страдал от лишнего веса. Сейчас, в свои сорок пять, совсем отяжелел, обрюзг, под глазами набрякли мешки (одна из фифочек горячо советовала дважды в день контролировать давление, а друга убеждала: нужно сделать блефаропластику). Но на его стороне имелись сильные союзники. Взгляд – по-прежнему молодой, не скучный, обжигал до трепета. И музыка. Очень слабый пол цепляло, что он, мощный, с бычьей шеей, бритоголовый, способен своими толстыми пальцами извлекать из рояля божественные мелодии. Пусть Яну давно прискучила роль тапера – но гениальные композиции никогда не надоедали. И когда он наигрывал печального Эннио Морриконе или страстную I Will Always Love You, то каждый раз снова оказывался шестнадцатилетним мальчишкой, юным, страстным, уверенным, что вся жизнь впереди. И дамочки немедленно начинали «плыть». Ну а он – ими пользовался.

Когда-то «Князь Владимир» ходил в недельные круизы (Новороссийск, Ялта, Севастополь), но нынче маршрут урезали. Из Сочи в Сухум, там пять дней на берегу, потом обратно. Поэтому большую часть времени играл не под плеск волн, а на суше. Сегодня, к счастью, наконец выйдут в море, завтра в Сочи долгожданный выходной. Чуть-чуть надо дотерпеть. Как ему все надоело! В том числе постоянные посетительницы музыкального салона (с тремя из них в этом круизе он успел переспать).

Но на битловской Let It Be в зал вошла незнакомка.

Обычно он одним взглядом оценивал внешность, намерения и финансовое положение. Однако сейчас цельной картины не сложилось. Только и увидел – сумасшедше огромные, зеленые, почему-то испуганные глаза.

Она смотрела на него в упор – Ян, не прерывая мелодии, улыбнулся.

Женщина – едва поняла, что выделил ее из толпы, – растерялась еще больше. Покраснела, словно девчонка.

Официант Владик, обожавший разводить таких смущающихся на дорогие коктейли, перекричал битлов:

– Что будем заказывать?

Она вспыхнула, приложила палец к губам.

– От мужа, что ли, хоронишься? – загоготал.

А женщина гневно сказала:

– Что вы кричите?! Он ведь играет!

И хотя Яна давно не задевали пьющие-жующие зрители, было в этом «он» столько неприкрытого восхищения, что на душе потеплело.

Незнакомка на цыпочках – будто кого-то здесь могло смутить цоканье каблучков по паркету – прошла к столику. Бережно, на весу, развернула стул, поставила так, чтобы видеть его. Великолепные зеленые глаза метали искры. Яну на клавиатуру или в ноты глядеть не надо, так что постепенно рассмотрел и остальное. В целом на четверочку. По дресс-коду у них на вечер положены коктейльные платья, а эта в непонятно-старческий балахон облачилась. Хотя фигура хорошая, даже под бесформенной тряпкой видно. Лицо самое обычное. Всегда его пугавших коралловых огромных ногтей нет – кажется, вообще никакого маникюра не имеется.

«Пожалуй, категория два. Нужен муж любой ценой», – определил Ян. Впрочем, нет, позвольте – у дамочки на безымянном пальце сверкнуло кольцо, по виду обручальное.

Но замужние в себе всегда уверенные. А эта ну прямо совсем не в своей тарелке. Кем, интересно, работает? Няня? Библиотекарша?

Закончил с битлами, заиграл Let You Down Давида Подсядло. Продолжал на нее поглядывать и совсем удивился: глаза на мокром месте, на щеках бриллиантами вспыхивают слезинки.

Пора объявлять перерыв. Захлопнул крышку рояля, подошел:

– У вас случилось что-то?

Снова испуганный взгляд изумрудно-зеленых:

– Нет-нет, я просто… – Шмыгнула носом и грустно добавила: – Я просто под вашу музыку очень многое поняла.

– И что же?

– Живу я неправильно. Совсем.

Он иронически взметнул бровь:

– А что плохого творите? Собачек мучаете? Или какие другие дела темные?

Улыбка – робкая, сквозь слезы:

– Ну иногда они действительно злятся. Когда петлю им затягиваешь.

– Кто?!

– Собачки.

Развеселился:

– На живодерне, что ли, работаешь?

– Ой, вечно я! Даже объяснить толком не могу. Стригу я собак. Грумер!

– А петля зачем?

– Ну это ведь не люди. Приходится фиксировать. Не все любят красоту наводить.

– Понятно. – Подтянул стул, сел рядом. – По коктейлю?

– Так странно, – отозвалась. – Вы только что будто с другой планеты были. А сейчас совсем обычные вещи говорите.

– Под ваши зеленые глаза идеально подойдет пина колада. – Он махнул официанту.

– Это с алкоголем? – спросила простодушно.

– Послушайте, вы что, с луны?

– Из параллельного мира, – ответила серьезно. – И раньше казалось: все у меня там хорошо. А сейчас поняла: нет.

– Вы замужем?

– Да.

– Дети есть?

Смутилась:

– Нет. Не вышло.

– По здоровью? Или муж не захотел? – Ян никогда не боялся задавать неудобных вопросов.

– Сначала откладывали. Сейчас не получается.

– Сколько вам лет?

– Тридцать восемь.

– Ну какие ваши годы. Успеете. Меня зовут Ян. А вас?

– П-прасковья. Для друзей – Прося.

– Фу.

– Почему? – расстроилась.

– Слабенькое, неяркое имя. К вашим потрясающим зеленым глазам нужно другое.

Она неуверенно произнесла:

– Я, конечно, не от мира сего. Но сейчас кажется: вы решили… ухаживать за мной?

– Ухаживать времени нет. – Усмехнулся. – Завтра Сочи. Конец круизу.

– С вами так легко. – Улыбнулась. – Давайте тогда и я напрямую. Никогда в жизни не искала приключения на одну ночь. А с вами у меня его тем более не будет.

– Вы ханжа? Или мужу настолько преданны? – не удержался от насмешливых ноток.

– Ханжа и преданна, – ответила твердо. – Но суть даже не в этом. Вы настолько удивительно играете, что для меня вы бог. Оставайтесь лучше на пьедестале. Да однодневных интрижек вам и так хватает, ведь правда?

Молодчинка, узрела в корень.

– Как тебя все-таки называть? – спросил задумчиво. – Прося – исключено. Пашей, как мужика, мне не нравится. Девушка Прасковья из Подмосковья? Слишком длинно.

– Так точно не надо. Да и я из Москвы.

– Новой или старой?

– Исторический центр. Большая Никитская.

Ого. Окрестности столичной консерватории.

Искренне сказал:

– Я бы с таким соседством каждый вечер на концерты ходил.

– А я последний раз была… лет десять, наверно, назад.

– Почему?

– Муж не любит. А самой – как-то в голову не приходило.

– Игра тапера ближе? – усмехнулся.

Зеленые глаза блеснули:

– Вам мое имя не нравится. А мне это слово ужасное – тапер. Вы не в том ряду, где монтер или полотер. Вы – музыкант. Удивительный.

– Не смешите. Консерватория рядом. Сходите на Даниила Трифонова или Костю Хачикяна. Сразу увидите разницу.

– Да как вы не понимаете! У них у всех – официальная музыка. Такая, как положено. Только души в ней нет. А в вашей – есть!

Официант Владик наконец явился с пина коладой и виски для него. Иронически спросил:

– Дама заплатит?

– Иди ты, – цыкнул Ян. – На мой счет запиши.

Халдей взглянул с удивлением. Вкус Яна знал, и Прасковья, с единственным своим богатством – глазами-изумрудами, на достойную пару, по его мнению, не тянула.

Она осторожно сделала глоточек коктейля. Похвалила:

– Вкусный.

И вдруг брякнула:

– Ян. А вы ведь тоже неправильно живете.

Он одним махом закинул в себя вискарь. Насмешливо спросил:

– Ты про алкоголь?

– Алкоголь – следствие. Я про причину. Не здесь вам место.

– А где же? Концертные залы музыкант моего уровня собрать не сможет. Если ты сама не понимаешь.

– Как по мне, лучше в ДК. В любой глухой деревне. Но где вас слушать будут, а не сэндвичи жевать.

Он внезапно разозлился:

– Прасковья. Ты вроде говорила, что грумер. Чего вдруг за психоанализ взялась?

– Не сердитесь, пожалуйста. Я и правда никто, чтоб вас учить.

– Я отсюда, из Краснодарского края. И у нас в поселковом ДК, и во всех окрестных выступал неоднократно. Только уверяю тебя: счастья и в этом не нашел. Где-то в другом месте оно.

– Но почему мы тогда такие глупые? – почти вскричала. – Почему не ищем его? Почему по течению плывем?

– Живем так, как проще, – пожал плечами. – Ладно, мне пора за рояль. Еще час лабать. Дождешься? Потом пойдем на верхнюю палубу. На звезды смотреть.

Перехватил снова ставший испуганным взгляд, заверил:

– Приставать не буду. Не беспокойся.

…Имелась среди посетительниц музыкального салона и еще одна – не слишком распространенная – категория. Дамочки, что ломались, цену себе набивали. От таких Ян отваливал после первой атаки. Корабль – точно не место для исключительно платонических свиданий. Но с этой странной Прасковьей ему действительно хотелось просто стоять рядом и смотреть, как лунный свет играет в ее изумрудных глазах.

* * *

Из школы Полуянова попытались выдворить немедленно. Едва вышли вместе с Оксаной Юрьевной из ее кабинета – под дверью на диванчике бугай-охранник. Тон безапелляционный:

– Пойдемте, я вас провожу.

– Мне нужно с Олиными одноклассниками поговорить.

– Никак невозможно, – твердо сказала Оксана Юрьевна. – Дети и без того травмированы. Родители тоже категорически против. Мы никого из журналистов на пушечный выстрел не подпускаем к школе. Только для «Молодежных вестей» сделали исключение. Но, пожалуйста, не злоупотребляйте.

Шел урок, в коридорах никого. Дима притормаживал у портретов выпускников или наглядной агитации, но сопровождающий мигом подталкивал в спину:

– Велено не задерживаться.

А когда внизу вновь показался мемориал в память Оли, попытался переместиться, закрыть фотографию в россыпи цветов и игрушек своей массивной тушей. Но тут Дима настоял на своем. Отодвинул хранителя школьного покоя. Сделал несколько снимков.

«Предъявили лишь то, что сочли нужным», – усмешливо подумал, когда оказался за дверью.

Похоже, Оксана Юрьевна не сомневается: текст он напишет исключительно с ее слов.

Надо было двигаться дальше – запланировано на сегодня немало. Однако Дима продолжал стоять на промозглом ветру. В классах все окна светились: полярная ночь в Мурманске пока не началась, но утро (на часах одиннадцать) скорее походило на поздние сумерки. Район ему показался довольно унылым: одинаково серые девятиэтажки, тротуары хоть без мусора, но в раскисшей осенней грязи, редкие прохожие дружно прячут лица под воротниками.

Если рай существует, возможно, Оле там лучше. Самоубийц, правда, в кущи не пускают, но вдруг для девочки сделали исключение?

В школе прозвенел звонок. Здание наполнилось отдаленно слышимым гулом – дети бегали, шумели, смеялись. Будто ничего не случилось.

Полуянов медленно побрел прочь. Вот и каршеринг пустой, потянулся было открывать приложение. Но вместо того чтоб сесть за руль, двинулся дальше. Буквально в квартале, за изрисованным граффити забором, чернел недострой – пять этажей из серых блоков, крыши как таковой нет – только стропила. Вероятно, здесь Оля с Тимом и снимали свои опасные селфи. И отсюда же Квасов упал. Кто, интересно, вызывал скорую помощь? Была ли девочка с ним рядом?

Дима припомнил собственные школьные годы. Они с пацанами тоже вечно лазили по разрушкам. И рисковые фотки делали. На старый пленочный фотоаппарат «Зоркий С». Ощущения ярчайшие – страх и одновременно восторг.

А если бы кто мне задание дал? Залезть, допустим, на крышу и чтобы друзья засняли, как балансирую на краю?

Наверно, согласился бы.

А сигануть с крыши? Насмерть?

Это нет. Точно нет.

Когда говорили с Оксаной Юрьевной про Тимофея, та настаивала: про несчастный случай речи не идет, подросток прыгнул намеренно.

Но если они в тот момент были вдвоем с Олей – тогда, получается, Квасов не пацан. В жизни бы нормальный парень не стал подобное творить на глазах своей девушки.

Или все-таки это тоже задание – для нее? Сначала пережить несчастье с другом, а потом поставить крест на собственной жизни?

Полуянов обошел огороженное здание. Охраной и не пахло, но прорех в заборе нет. Все заделаны. По виду, совсем недавно. Как всегда у нас – уже после трагедии.

Его кто-то дернул за рукав. Дима резко обернулся. Парнишка лет двенадцати. Явно нервничает. Спросил:

– Это ты насчет Оли приехал?

– Я.

– И что писать будешь?

– Пока не знаю, – честно признался Дима.

– Нам в школе про «Синего кита» заливают. Точнее, про «Остров смерти». Я че тебя догнал. Не пиши про это.

– Почему?

– Да потому, что гонят они. Тимка с этим «Островом смерти» прикалывался просто. И прыгать ниоткуда точно не собирался.

Глаза стали жалобные, добавил:

– Тимоха слово всегда держал. А мы с ним на воскресенье договорились: всю ночь в Clash of Сlans катать. Не мог он меня кинуть.

– Ты его друг?

– Ну типа.

Полуянов протянул руку:

– Дмитрий.

– Тезка! – обрадовался паренек. – Только меня все Димоном зовут.

– Димон, а как сейчас Тима? С ним пообщаться можно?

– Ну у него там до хрена костей переломано, и он спит. Врачи как-то специально усыпили, чтобы ему не больно было.

– Искусственная кома?

– Во, вроде она.

– Слава богу!

– Почему?

– Ну раз искусственная – значит, разбудят его, когда время придет. И Тима сам все расскажет.

– Только не поверит ему никто, – тяжко вздохнул Димон.

– Почему?

– Ну аккаунт-то в «Острове смерти» есть у него.

– А у меня в «Синем ките» был. Когда-то.

Встретил изумленный взгляд парня, объяснил:

– Я писал про эту организацию. Внедрился специально.

– У Тимки дела хуже, – вздохнул тезка. – Ему по другой причине не поверят. Он… он пытался суициднуться однажды. И теперь на учете у психиатров стоит.

* * *

С Тимом Квасовым Димон жил в одном доме и знаком был с песочницы. Дружить пытались всегда – хотя родители Димона тому всячески препятствовали. Семья у Квасовых была неправильная: отца посадили за грабеж с убийством, мать сразу после суда подала на развод и с тех пор активно устраивала личную жизнь. Приходящие папы у Тимы сменялись один за другим. И – к вящему осуждению соседей – некоторые временные к мальчику были куда внимательней, чем собственная родительница. Та существовала сама по себе – словно и не было у нее сына. Ел мальчик то, что останется от бурных застолий. Одежонку-обувь ему отдавали сердобольные соседи. Опека многократно грозилась, что лишат родительских прав и заберут в детский дом. Мать особо не возражала – но сам Тимоха категорически не хотел. Знал, что проверяльщики обычно по пятницам приходят, и к их приходу убирал квартиру, забивал холодильник – тем, что удавалось из супермаркетов стащить.

Димон (с него-то родители и за успеваемость спрашивали, и в музыкалку ходить заставляли) другу завидовал: никакого контроля, хочешь – ходи в школу, не хочешь – болтайся по улицам. Спиртное Тима попробовал лет в десять. Тогда же и покуривать начал – но все по чуть-чуть, аккуратно. Понимал: начнешь светиться внаглую – мигом отправят в какой-нибудь воспитательный дом. В магазинах, когда чего тырил, тоже не зарывался. Попался однажды с батоном хлеба, рассказал честно, что с голодухи, – так с тех пор в тот магазинчик как домой ходил. Сердобольные продавцы сами подкармливали.

Однако везло не всегда, и в прошлом октябре его замели с серьезной добычей: бутылка водки под курткой, по карманам рассованы конфеты дорогие, нарезка колбасная. Вредный охранник вызвал полицию, Тимку поставили на учет и строго предупредили: попадешься снова – конец вольнице. Поедешь в спецшколу на исправление. А есть-то все равно хочется. Ну и спустя неделю снова не повезло: набрал опять много – и охранник оказался принципиальный.

Тогда инспекторша по делам несовершеннолетних твердо сказала: в исправительное учреждение. Без вариантов. Когда Тима пытался на жалость бить – не для корысти, а с голодухи воровал, – пожимала плечами: «Ну вот и будешь жить на полном государственном обеспечении».

Бороться за него оказалось некому. Мать равнодушно сказала: «Сам виноват, нечего было подставляться». Школа тоже только рада избавиться от второгодника и прогульщика.

И тогда Тимка наглотался таблеток. Все, что было в аптечке, выгреб. От головной боли, от похмелья, а еще у матери облатка сильного снотворного завалялась. Вскоре поплохело, начал терять сознание, однако не отключился – стало сильно рвать. Очередной материн ухажер вызвал скорую помощь, его увезли в токсикологию, откачали, потом перевели в психиатрию. Когда выписался и пришел в школу, всем сообщил: «Я теперь придурочным считаюсь». Болезнь (названия Димон не знал) оказалась удачная. В спецшколу с такой не отправляют. Но и в дурдоме тоже постоянно не держат.

Тимке выписали какие-то таблетки – он их немедленно выкинул. Да и по виду совсем не походил на психа. Димону сказал: не собирался он умирать, просто от казенного дома хотел отвертеться.

Интересный персонаж. И почему Оля – спортсменка, девочка из приличной семьи – с ним подружилась? Только ли для того, чтобы от Маши Глушенко ее защищал?

Задал вопрос Димону.

Тот серьезно ответил:

– Тим говорил: он с ней на одной волне.

– Это в каком смысле?

– Ну они оба никому не нужны.

– Подожди. У Оли, я так понимаю, все нормально было в семье. Спорт. И в школе – ну кроме конфликта с Машей – больше никаких проблем.

– Может, и нормально. Но они себя называли – одинокие волки. И говорили, что все эти селфи в разрушках делают, потому что у них других радостей в жизни нет.

* * *

С Димоном они расстались друзьями. И договорились: как только Тима придет в себя, отправятся к нему вместе.

– Я и без того к нему в больницу каждый день хожу. Матери-то не до него, вот меня вместо нее и пускают, – поведал тезка. – Врачи хоть говорят: Тимка без сознания, а когда я сижу рядом, базарю что-то, он сто пудов слышит. Иногда улыбается.

– А ты про Олю не говорил ему?

– Что я, больной? Я и медсестер всех, и врача попросил не говорить. Но они сказали, и сами знают: его травмировать нельзя.

– Ты настоящий мужик, Димон, – серьезно сказал Полуянов.

Распрощался с тезкой, взглянул на часы. В три сорок – вскоре после окончания седьмого урока – «убитая морковкой» обещала ждать его у памятника Алеше.

Чем забить оставшиеся до встречи полтора часа?

Время, по идее, обеденное, и в Диминых планах имелись морской еж, муксун и обязательно оленина.

Он действительно открыл навигатор. Но вбил в окошко поиска не «лучшие рестораны Мурманска», а Олин адрес.

Всего лишь четыре дня назад девочка примерно в это время вышла из школы. Глаза – после драки в раздевалке – наверняка на мокром месте. Да еще за Тима переживала, понятное дело. Что было дальше? Оля отправилась домой? Или – раз спортсменка – прямым ходом на тренировку?

Социальный педагог сказала: родители ее никогда не сопровождали, приходила-уходила сама.

Полуянов дошел до того самого перехода, где девочка едва не попала под фуру. Пересек оживленный проспект, сверяясь с пешеходным навигатором, двинулся во дворы. Притормозил у палатки с мороженым, задумался: может, Оля здесь тоже остановилась? В его собственные школьные годы, когда косячил или просто настроение ноль, шоколадный пломбир становился настоящим спасением. Хотя о чем это он – у девочки ведь диабет, нельзя ей мороженое.

Дальше путь пролегал мимо гаражей. Разномастные, по виду самострой. Иные добротные, ухоженные. Несколько, хоть и заперты, похоже, заброшены: замки ржавые, ворота изрисованы граффити и надписями разной степени приличия. Дима приблизился, принялся изучать и очень быстро обнаружил аккуратным, явно девичьим почерком: «Оля+Тима=любовь до гроба».

Как в воду смотрели.

Ниже – размашистая приписка: «Оля форева».

И картинка. Уверенной рукой нарисована черным маркером, смутно знакомая. Мрачные деревья в обрамлении скал, к ним приближается лодка с белой фигурой. Дима напряг память. Ну конечно. «Остров мертвых» Арнольда Бёклина. Изображение пусть схематичное, однако узнаваемое.

Он достал телефон. Сфотографировал.

У гаража наискосок в старом, промокшем от дождя кресле угасал выпивоха. Дима на него поначалу и внимания не обратил: если к двум часам дня голова у человека то и дело падает, значит, начал давно и принял много.

Однако тот сфокусировал на журналисте взгляд, крикнул:

– Ты на похороны пойдешь?

Полуянов немедленно подошел к пьянчуге. Спросил:

– Олины?

– Ну.

– А когда хоронят?

– Завтра, сказали. Я думал, со двора будут выносить. Как положено. Но сегодня узнал: с морга прямо на кладбище повезут.

Полуянов рассмотрел собеседника повнимательней. По виду – профессиональный алкаш. Нос в красных прожилках, веки набрякли, но мутные глаза смотрят приветливо – то ли за кого из соседей Диму принял, то ли просто весь мир готов обнять.

Закашлялся, сплюнул, отер рот грязной рукой, выдохнул:

– Жалко девчонку.

– Жалко, – согласился Дима. И осторожно добавил: – А главное, непонятно: зачем она?!

– Я так считаю: родители довели, – авторитетно заключил алкоголик.

– Да ну, – нарочито возмутился Полуянов. – Хорошая семья. Для дочки все делали.

– И что они для ней делали? – отозвался с сарказмом. – Ни разу девчонку во дворе не видел! Чтоб с подружками там, или в салочки, или озоровать. Утром, до школы, – на стадион. Дождь, снег – отцу плевать. Три километра – это всегда, чаще больше. Потом учиться. С занятий пришла – через час уже тренировка. И домой всегда только поздно ночью.

– Зато при деле, – упорствовал журналист.

– А ея-то саму спросили: нужно ей это дело? Сколько ни встречал ее, ни разу не видел, чтоб веселая была, улыбалась! Худышка, в чем душа только держится, вечно сумку эту свою спортивную волочет! Хотя ей в куклы бы надо!

– Я так понимаю, Оля хотела чемпионкой стать.

– Ой, да не гони ты! Годилась бы в чемпионки – ее б государство на обеспечение взяло. Но не брали. А отец вечно орал: мол, только деньги зря на тебя трачу, тварь ленивая!

– Ты прямо слышал, как орал?

– Ну, может, про тварь – это я приукрасил. Но что один с ней расход, а толку никакого – точно говорил.

Алкаш потянулся за кресло, бережно извлек бутылку – на донышке плескалась мутная жидкость. Предложил:

– Помянем?

– Самогон?

– Ну.

– Допивай.

Дима извлек из кармана тысячную купюру, протянул:

– А это на догнаться.

– Эт-то хорошо, эт-то мы и беленькой возьмем, и закуси разной, – обрадовался собеседник.

Попытался сфокусировать мутный взгляд на лице Полуянова:

– Что-то не признаю я тебя, ты с девятиэтажки, что ль?

– Ну да. Соседи, – неопределенно ответил Дима.

Алкаш смачно отхлебнул из бутылки, протянул журналисту, укорил:

– Да ладно тебе, не кипишуй. Продукт качественный.

– Не, брат. – Полуянов взглянул на часы. – Спасибо. Я спешу.

– Как знаешь. – Уговаривать не стал.

Жадно допил последние капли. Попытался встать, но не удержался, снова плюхнулся в кресло, ругнулся беззлобно:

– От сука, плывет все. Но это я готовлюсь. Как иначе завтра девочку в гробу увидеть? А вот отец Олькин – тот нехороший. У него дочь единственная с собой покончила, а он трезвый ходит. Верно Маруська говорит: истинный душегуб!

– А кто есть Маруська?

– Ну Марь Михайловна, соседка ихняя. Сколько раз, грит, слышала: и орал на дитя безвинное, и бил ее – визжала девчонка как резаный поросенок!

– Это с их этажа соседка?

– Та нет, с нижнего! Прям под ними квартира! Она ему и замечания делала, и полицией грозилась, а тот все одно: причудилось вам. Маруська один раз и правда ментов позвала, только Олька, видать, боялась его. Наврала: не трогал. А что кричала – так это роль учила для спектакли школьной.

– А мать Олина что? – спросил Дима.

– Та то разве мать, – отмахнулся алкаш. – Ее дома и нет никогда, вечно в разъездах. Вроде работа ответственная на корабле, но я так думаю: спит она там с кем-то. С чего б иначе бабу вторым помощником капитана взяли?

Икнул. Закашлялся. Снова сплюнул. Пожаловался:

– Зябко стало.

Полуянов заглянул в приоткрытый гараж за его спиной, приметил в свалке тряпья промасленный бушлат. Вынес, накинул пьянчуге на плечи. Сказал заботливо:

– Ты посиди, согрейся, вздремнешь может. А потом и силы появятся.

– И то верно, – согласился алкаш.

Укутался поплотнее, закрыл глаза.

А Полуянов поспешно пошел прочь со двора: он уже опаздывал на встречу с Олиной одноклассницей.

* * *

Холм на Зеленом мысе, где стоял огромный каменный Алеша (официально – мемориал защитникам советского Заполярья в Великой Отечественной войне), возвышался над городом и продувался всеми ветрами.

«Убитая морковкой» явилась на встречу вместе со старшей сестрой. Та смущенно улыбнулась Полуянову. Вытащила из портфельчика – глазам своим не поверил! – его же собственную книгу, «В Питер вернутся не все». Попросила робко:

– Подпишете мне? Я ваша поклонница.

В поклонниках у Димы в основном ходило совсем старшее поколение – те, кто бумажным газетам верность хранил. Не думал, что среди них и зумеры имеются.

Но было приятно. Подписал.

– Я сюда пришла, потому что очень вас уважаю, – решительно сказала старшая девочка. – И хочу вам помочь – докопаться до правды.

Младшенькая попыталась вмешаться в разговор, но сестра на нее прикрикнула:

– После меня будешь говорить.

Каменный Алеша равнодушно взирал на них с высоты, вокруг памятника гулял промозглый ветер. Одиннадцатиклассница горячо убеждала:

– Я не оправдываю эту Машку. Сволочь она, и Олю правда в классе гнобили. Но я видела ее – в понедельник, сразу после драки. Да, в глазах слезы – но она точно не собиралась из-за этого с собой кончать. Наоборот, хотела бороться. Отцу пожаловаться или самой к директору пойти. Добиться, чтобы запись с камеры посмотрели. Приняли меры. Так что железно вам говорю: не поэтому она… решила уйти. Что-то еще у нее случилось.

– Но что?

Младшенькая, словно на уроке, подняла руку:

– У нас все девочки в школе говорят: она состояла в секретной организации. И это ей такое задание было. С собой покончить.

– Фу, да замолчи ты, глупая! – возмутилась старшеклассница.

– Я не глупая! И про «Остров смерти» все знают!

– Послушай, морковка. – Голос старшей сестры потеплел. – Ну вот представь. Допустим, ты тоже состоишь в этом «Острове». И делаешь их дурацкие задания. Что там надо – на кладбище сходить? Фильм ужасов одной посмотреть ночью? Представила?

– Ну да… Прикольно.

– А потом тебе говорят: пойди и прыгни с крыши. Пойдешь?

– Зачем? – захлопала глазами.

– Как зачем? Ты состоишь в секретной организации. И тебе дали задание.

– Да что я, дурочка?!

– Вот и Оля дурочкой точно не была, – назидательно ответила старшая.

– Но она могла быть на грани. Из-за проблем. В школе, в семье. Возможно, в клубе спортивном, – вмешался Дима.

– После Машки она на грани точно не была, – упорствовала старшеклассница. – Значит, нужно другую причину искать.

– Пожалуй, я согласен с тобой, – кивнул Дима. – Надо узнать, что Оля еще делала в тот понедельник. И в ночь на вторник.

– В понедельник сразу после уроков она всегда на тренировку спешила, – доложила младшенькая.

– И в этот день пошла?

– Не знаю. Я в школе осталась, на кружок. Но утром вроде говорила, что собирается.

– А вечером не звонила она тебе?

– Не-а. Я сама набрала – в половине девятого, когда Оля обычно из клуба возвращалась. Но она не ответила.

– Скажи, пожалуйста, а в клубе спортивном у нее не было с кем-то конфликтов?

– Не. Правда, и не дружила ни с кем. Говорила: все теннисисты тупые.

– Так сама ведь тоже теннисисткой была?

– Была, потому что заставляли, – серьезно ответила малышка. – Отец в нее верил, и она не хотела его подводить.

«Третий человек, – мелькнуло у Димы. – Третий человек подряд упоминает: достижения самой девочке не нужны были. Не пойду-ка я, пожалуй, пока к ее отцу. Надо сначала в клуб, где она тренировалась».

* * *

Если в школе Полуянова встретили более чем прохладно, то в теннисном центре будто ждали – хотя он о своем визите и не предупреждал.

Администратор немедленно пригласила Олиного тренера.

Немолодой уже мужчина Виктор Олегович на спортсмена походил лишь поджарой фигурой, а лицо, манеры, стиль речи скорее как у ученого. Дима сразу почувствовал к нему симпатию. Да и – приятный контраст со школой – тот не старался отделаться от журналиста как можно быстрее и даже ждать не заставил. Только пару минут, пока себе замену искал.

Отправил на теннисный корт помощницу, а Диму увел в тренерскую.

Спросил:

– Можно я без ваших вопросов сначала сам скажу?

Дима удивился, но кивнул.

А Виктор Олегович с ходу рубанул:

– От таких, как Олин отец, весь наш спорт страдает. Сейчас поясню. Беда тенниса в том, что родители здесь излишне вовлечены в процесс. Если хоккейная команда, условно, едет на матч всем коллективом и папа с мамой в лучшем случае наблюдают за игрой с трибуны, то здесь все ложится на их плечи. А раз сами ребенка возят и участие в турнире оплачивают, то считают: они полностью вправе и советы давать, и в тренировочный процесс вмешиваться.

Олин папа Евгений Можаев стал меня беспокоить, еще когда девочка только делала первые шаги в спорте. Ей пять-шесть лет. Да, шустренькая, старательная, только сказать, насколько далеко она пойдет, в этом возрасте невозможно. Но у отца настольная книга – биография Марии Шараповой. Машин папа Юрий в теннис хотя бы сам всю жизнь играл, а Можаев – только в детстве. К шестнадцати годам со спортом завязал, серьезных результатов показать не смог. Не первый раз в моей практике родители-неудачники пытаются реализовать свои собственные амбиции в детях.

Я всячески старался его охолаживать. Объяснял: для маленького ребенка теннис – это всего лишь интересная игра с мячиком. Нельзя лишать его детства, допускать, чтобы любимое развлечение превращалось в работу или рутину. Да, в спорте есть прецеденты, когда с самых юных лет теннисисту дают серьезную нагрузку. Но такое обычно случается, когда родители сами тренеры. И если они видят: ребенок действительно очень способный и «горит» теннисом. Но те же Мирра Андреева или Карлос Алькарас – одни на миллион. А Оля всегда была пусть подвижным и активным, но обычным ребенком. Никогда не стремилась после утомительной тренировки остаться на корте исправлять ошибки – убегала вместе с остальными девочками играть в телефон и болтать в раздевалке. Но отец упорно пытался делать из нее звезду. Разработал индивидуальную программу по физической подготовке. Настаивал на дополнительных тренировках. Не делал поправку на то, что девочка серьезно больна.

А когда Оля легко выиграла пару клубных турниров, окончательно уверился: его дочь в скором времени сменит на пьедестале Игу Швентек или Арину Соболенко. Я тщетно пытался его убедить, что он ошибается. Но три подряд победы на турнирах для малышей полностью застили Можаеву глаза.

Система детских соревнований в большом теннисе специфическая, – продолжал Виктор Олегович. – На клубные турниры ребенка допускают в любом возрасте – хоть с трех лет. Участвует в них совсем разношерстная публика, и, конечно, не совсем справедливо, когда ребятки с серьезной спортивной подготовкой соревнуются с теми, кто только по разу в неделю в группу ходит. Олечка Можаева тренировалась много, поэтому на малышовых соревнованиях начала сразу побеждать. И ее отец окончательно уверился: раз здесь выигрывает, значит, и Большой шлем в кармане.

Хотя у самого спортивное прошлое и я ему сколько раз напоминал: нужно подождать, пока Оля начнет играть серьезные турниры – те, которые входят во всероссийский календарь.

Бороться за рейтинг можно начинать только с девяти лет, и конкуренция здесь сразу становится в разы серьезнее. Задача родителей – плавно вводить своего ребенка в соревновательную жизнь и ни в коем случае не ругать за неизбежные поначалу проигрыши.

Однако Евгений Можаев был уверен: Оля будет теперь побеждать всегда и везде. Я его спросил: «А если она все-таки проиграет?» Можаев фыркнул: «Ну максимум один раз». – «Почему вы так уверены?» – «Потому что я душу в нее вложил. И не сомневаюсь – моя дочка будет только победительницей».

Виктор Олегович грустно вздохнул и добавил:

– Я считаю, Оля потому и погибла. Что не оправдала надежд своего отца.

* * *

Дима зря спешил в морг к девяти утра.

Церемонию прощания, по настоянию родственников, сделали строго приватной. В ритуальный зал допускали по списку – фамилий в нем значилось не больше двадцати, Полуянов смог подглядеть.

В толпе тех, кого не допустили – по виду зевак и местных коллег по перу, – Дима углядел своего вчерашнего знакомого-пьянчугу.

Встретились как добрые друзья.

– Ох, злыдень ее батя, вот злыдень! – причитал мужичок. – И доченьке ничего не разрешал, и даже последнее «прости» людям сказать не дает.

– Так на кладбище кто нам запретит? – сказал Дима будто в пространство.

– Ее на новом хоронят, это аж в Колу переть. На рейсовом не успеем.

– На такси давай.

– Пятьсот рублей возьмут. А то и косарь.

– Я заплачу.

– Так и помянуть надо, тоже деньги!

– Помянем. Не беспокойся.

В машине (дымящей и трясущейся «Ладе») его попутчика совсем разморило. Таксист ворчал, грозился высадить. По счастью, ехать оказалось всего километров двенадцать и прибыли они раньше катафалка.

Новый Димин приятель немедленно свел знакомство с парочкой мрачных сотрудников гранитной мастерской, что курили на улице, и объявил Полуянову: поминать новопреставленного ангела все трое готовы немедленно. Журналист почти с радостью расстался еще с тысячей рублей – зато к свежевырытой могиле подходил уже один.

Наблюдательный пост занял буквально в паре метров – зашел за соседнюю оградку (ухоженная территория нашей дорогой мамы, жены и бабушки).

Чувствовал он себя препаршиво: в далеком детстве, в отличие от безбашенных товарищей, покойников побаивался, а когда вырос – смерти стал переносить еще тяжелее. Особенно после безвременной гибели матери³.

А когда процессия подъехала и из катафалка выгрузили маленький белый гробик, его вообще начало трясти. Заставил себя отвернуться от домовины, принялся разглядывать провожающих. Мать, от горя еле стоящая на ногах (рядом хлопочут две старушенции, вряд ли родственницы: слишком любопытные лица). Отец с трехдневной как минимум щетиной и красными от слез глазами. Прочие провожающие имели лица пусть скорбные, но во всех них Дима читал: «Слава богу, что не у нас в семье такое горе».

Священника не было, распорядителя тоже. Представитель кладбища неуверенным голосом предложил желающим слово, но ответом стали лишь рыдания матери.

– Тогда опускаем, – скомандовало официальное лицо.

А едва могильщики уложили гроб на дно могилы, несчастная женщина вырвалась из объятий сопровождающих старушенций и прыгнула в яму.

– Лара! – охнул муж.

Собрался было за ней последовать, но с ходу не решился. Осматривался, прикидывал, как спуститься половчее.

А она обернула к нему залитое слезами лицо, закричала:

– Не тронь меня, изверг! Это ты! Ты ее погубил!

У Димы самого сердце разрывалось. Женщины бестолково метались у края могилы, мужчины (их вместе с могильщиками оказалось всего четверо) спустились в яму, оттаскивали мать от гроба, но она вцепилась в него намертво. Продолжала бессвязно кричать: муж клялся беречь ее девочку, обещал, что ни один волосок с ее головы не упадет, поэтому она и уходила спокойно в море.

Можаев – один, поддержать никто не подошел – стоял с потерянным видом, и в этот момент Полуянову его стало даже жаль. Пусть Олин тренер считал, именно отец фактически убил девочку своими чемпионскими ожиданиями. Но ведь многие, очень многие родители давят на своих детей! И часто оказываются правы. Никколо Паганини запирали на долгие часы в холодном чулане, заставляли бесконечно репетировать, жестоко наказывали за малейшее проявление лени. Фигуристку Касторную заставляли тройные прыжки делать со сломанной рукой.

Вот и Евгений Можаев хотел как лучше.

И каково ему сейчас?

* * *

В субботу у Димона в музыкалке специальность и сольфеджио, но он твердо решил: сегодня прогуляет. Он и в целом родительскую затею вырастить из себя пианиста не одобрял, а в день Олиных похорон этюды Черни играть, считал, совсем немыслимо.

Но в открытую бунтовать не стал. Взял папку с нотами и побрел шататься по городу. В одном магазинчике погрелся, в другом – наврал продавщице, что ему на днюху пять косарей подарили, и долго кроссовки разные примерял. Но в итоге сказал: ничего не понравилось.

Так время и прошло. В пятнадцать сорок – как бы после занятий – вошел в родной двор.

И из своей квартиры на первом этаже его сразу же окликнула Тимкина матушка:

– Эй, мальчик, как тебя, Дима?

– Ну.

– Это ведь ты Тимоху каждый день навещаешь?

– Ага.

– Иди тогда к нему прямо сейчас. Из больницы звонили. Он в сознание пришел. А я не могу сейчас. Занята.

Димон обрадовался. Быстро закинул домой папку с нотами, обедать отказался, погнал к другу.

Тот лежал в постели – наконец-то с открытыми глазами. Димон молча протянул ему пятюню. Тимоха постарался ответить крепко, по-мужски, но рука слабая, ледяная.

Взглянул виновато:

– Нафигачил я. Олька-то как? Подставил я ее. Небось перепугалась до смерти. И видеть меня после такого не захочет.

У Димона душа в пятки, глаза забегали. Тим побледнел:

– Она, что ли, с другим уже гуляет?!

Все равно ведь узнает.

Димон зажмурился и отчаянно произнес:

– Нет, Тим. Все гораздо хуже.

* * *

На кладбище Полуянов отчаянно промерз, но не мог понять: то ли ветер настолько промозглый, то ли это внутренний холод.

Зато получилось поговорить с Олиным отцом.

С его женой – когда ту наконец вытащили из могилы – случилась сначала истерика, а потом она начала задыхаться, пришлось вызывать скорую.

Врачи примчались быстро, увели женщину в машину – оказывать первую помощь. Можаев попытался последовать за ними, но жена истошно закричала:

– Уберите его!

Выглядел мужчина совсем одиноким и потерянным, так что Полуянов решился подойти. Изображать из себя случайного прохожего не стал – признался, что журналист. Тот самый, кто звонил.

Можаев взглянул жалобно:

– Вы ведь не будете? Писать про то, что Ларка на кладбище творила?

Дима заверил, что нет.

Вопросов задавать не пришлось: Евгений, будто в бреду, заговорил сам. Ларка на самом деле права и он виноват, кругом виноват. Недоглядел. Не забеспокоился.

Полуянов выслушал про Тима, про «Остров смерти». Осторожно спросил про теннис.

Отец всхлипнул:

– И тут… я неправ был. Хотел из Олечки чемпионку вырастить, все для этого делал! Не мог никак признать, что не получится из нее… А я надеялся. Заставлял. Кричал. Как было отступиться, когда все говорили: у девчонки способности?! Вот и не выдержала. В школе травят, Тимофей этот голову дурит, я – тренироваться заставляю… Должен был помочь ей. Поговорить хотя бы. Но не уберег.

Задняя дверь скорой помощи распахнулась. Врачи помогли спуститься его жене. Слезы на ее лице подсыхали, губы кривились то ли во всхлипе, то ли в странной улыбке, глаза пустые. Дима понял: успокаивающим накачали под завязку.

Можаев с видом побитой собаки кинулся к ней.

– Отойди от меня, – буркнула.

Но вяло, без прежней ярости.

Позволила опекавшим ее старушкам взять себя под руки. Медленно поплелась к катафалку. Муж, понурив голову, потрусил за ней.

Дима, прежде чем уехать, убедился: знакомый его выпивоха в порядке – мертвецки пьян, но в тепле. Каменщики уложили в своей каморке и заверили: пока в себя не придет, выгонять не будут.

А Полуянов, очень удачно, обнаружил на стоянке перед кладбищем пустой каршеринг.

Дальше по плану у него было поговорить с соседями, ту самую Маруську из квартиры снизу найти, но понял: ему нужен тайм-аут. Хотя бы в виде обеда.

А едва открыл телефон, чтобы проложить путь к «Тундре» – самому известному мурманскому ресторану, – аппарат затрезвонил.

Димон.

– Привет, тезка, – доброжелательно отозвался Полуянов.

– Дим! Дядь Дим. – В голосе юного знакомого звучала откровенная паника. – Гони срочно в больничку! Тимка в себя пришел! Сразу про Олю стал спрашивать. И я… не смог, короче, скрывать. Тимка сначала плакал. А потом объяснил мне все. Он знает, кто ее довел.

* * *

В гостиницу Полуянов в итоге вернулся к десяти вечера – без обеда и без ужина. Но есть и не хотелось.

Слишком шокирующим оказалось то, что поведал ему Тим.

Диме случалось брать интервью у подростков, и он прекрасно усвоил: слова их обычно надо делить минимум на два. И даже то, что кажется правдой, обязательно проверять.

Однако Тим предъявил не рассуждения – факты. Голые факты. И неубиенное доказательство.

По-хорошему, прямой и самый верный путь – идти с ними в полицию.

Немедленно.

Но только, если возбуждают уголовное дело, журналисту мигом перекрывают кислород.

А молчать об истинной подоплеке дела нельзя никак. И Тимка, и Димон с ним были полностью согласны.

Тогда Полуянов после недолгих раздумий вступил с мальчишками в сговор.

Сегодня ночью – рейсом в 2:55 – он улетит в Москву.

– Часов в семь утра буду дома, за воскресенье отпишусь. Текст могу вам прислать – чтоб убедились: все правильно, не наврал. А как только статья выйдет – в понедельник или вторник, – все материалы сразу в полицию направлю. Сможете до этого времени язык за зубами держать?

– Я бы лучше пошел и убил его. Сам, – мрачно сказал Тимоха.

– Тогда преступником станешь ты. А нам надо – чтобы он пострадал и поплатился. У «Молодежных вестей» тираж почти миллион. Поверь: слово его ударит гораздо больнее.

* * *

Вкусности в Мурманске советовали покупать в отдаленных от центра, нетуристических магазинах. Полуянов туда, конечно, не попал. И на самолет опаздывал – так что еле успел похватать первое, что попалось, в зоне вылета.

К счастью, икра и соленая треска оказались вкусными. Надя была довольна.

И радовалась, что Дима всего два дня отсутствовал – улетел в четверг, вернулся почти что в субботу. А воскресенье у них традиционно «семейный день».

Когда Полуянов объявил, что все совместные мероприятия отменяются, ему отписываться надо, возмутилась:

– А в понедельник нельзя?

Стал объяснять: тема горячая, нужно действовать срочно, – обиделась, расплакалась. Ледяным тоном отрезала:

– Ладно. Делай что хочешь.

Отдыхать после перелета и бессонной ночи Дима не стал. Половину воскресенья сидел за компьютером. Дальше – отправил текст главному и поехал к нему домой. Убеждать, что публикация материала не терпит отлагательств.

Главнюга долго ворчал. Колебался. Предрекал:

– Подставишь ты газету. Под иск за клевету.

– Да. Не исключено. А что делать?

– Ну надо как-то краски смягчить… сказать, что версий все-таки несколько…

– Вы читали статью? Сами как считаете – кто виноват?

Главнюга насупился. Дима прекрасно понимал, что у него на душе. «Бомбу» – да, хочется. А неприятностей потом – нет.

– Ничего смягчать я не буду, – твердо сказал журналист. – Хотите – печатайте. Нет – в «XXL» отдам. Они с руками оторвут.

– Ты мне не угрожай, – проворчал.

Поразмышлял пару томительных секунд и принял решение:

– Ладно. Езжай в редакцию. Ставь срочно в номер – на завтра.

В итоге домой Дима вернулся совсем поздно.

А Надюха, видать, весь день копила обиду и с порога ему сделала предъяву.

Из множества ее нелепых обвинений Дима признал единственное: он действительно уделяет их ребенку не так много внимания. И опрометчиво пообещал: в эту ночь у Нади «отсыпной», а сына он полностью возьмет на себя.

Митрофанова победоносно усмехнулась. И прибавила (довольно злорадно):

– Ну тогда держись. У Игната, кажется, зубки режутся.

– А ему не рано? – удивился Полуянов.

– По науке положено от четырех до семи месяцев. Но наш ребенок, похоже, вундеркинд. Да и десны у него набухли.

Дима, перед ночью на боевом дежурстве, выпросил дополнительный час свободы. Произвел закупки. Себе крошечный коньячок в пятьдесят миллилитров, а сыну – новую погремушку и детский гель с анестетиком.