Read the book: «Кошмар в юбке, или Палитра дьявольского оттенка»
Глава 1. Пирог, который пахнет бедой
Если вы думаете, что руководить галереей современного искусства в нашем городе N легко и приятно, то вы, во-первых, никогда не пробовали мой фирменный пирог со щавелем и мятой, а во-вторых, глубоко заблуждаетесь. Работа галерейщицы сродни труду сапера или, скажем, дрессировщика тигров. Никогда не знаешь, в какой момент очередной непризнанный гений запустит в тебя тюбиком с охрой, потому что ты повесил его полотно «Квадрат номер двести тридцать восемь» не на тот гвоздь, на который хотелось его ранимой душе. В общем, спокойные будни мне только снятся, причем исключительно после плотного ужина.
Но сегодняшний день обещал быть просто образцом идиллии. В моей галерее «Палитра счастья», уютно расположившейся в старом особнячке на улице, названной в честь какого-то революционера, фамилию которого никто не может выговорить с первого раза, царило затишье.
Сеня и Веня, два брата-галериста, держащих свою собственную галерею и похожих на попугаев-неразлучников, только один в розовом пиджаке, а другой в зеленом, угомонились и умчались на какой-то аукцион, где обещали продать инсталляцию из старых покрышек за бешеные деньги. Эльвира Карловна, искусствовед, похожая на борзую, которая случайно проглотила энциклопедию и теперь страдает от несварения, сидела у себя в антикварной лавке «Пыль веков» и перебирала пожелтевшие письма своего гениального деда.
И только мопс Цезарь, мой верный спутник и главный критик, мирно похрапывал в своей лежанке, подергивая во сне лапами, видимо, гоняясь за призрачной куриной грудкой.
Вот в этот самый момент благостной тишины и раздался телефонный звонок. Звонил Аристарх Безобразов, художник-авангардист, известный под псевдонимом АриБес. Надо сказать, Аристарх был личностью легендарной, причем легенды ходили не только о его творчестве, которое лично у меня вызывало стойкое желание купить тюбик нормальной зеленой краски и подрисовать травку на его «Композиции номер пять», но и о его скандальном характере.
— Зинаида Петровна, душа моя! — завопил он в трубку так, что Цезарь подскочил на лежанке и недовольно чихнул. — Вы сегодня вечером непременно должны быть у меня! Премьера! Я явлю миру новый проект, от которого у этих жалких ремесленников от зависти выпадут кисточки!
Я хотела было вежливо отказаться, сославшись на срочный просмотр нового каталога или необходимость подстричь Цезарю когти, но Аристарх не слушал. Он продолжал вещать, что его новая идея гениальна, что он изобрел «Симфонию Запахов» и что только я, как «единственная женщина в этом городе, способная отличить Малевича от маляра», достойна лицезреть это первой. Ну, и конечно, он как бы между прочим добавил, что в моей галерее совершенно нет его работ, а после сегодняшней премьеры, боюсь, я не смогу себе их позволить. Шантаж, скажу я вам, чистой воды.
— И испеките свой фирменный пирог! — гаркнул он напоследок. — У меня будет бомонд, а бомонд нужно кормить духовной пищей и вашим щавелем!
И бросил трубку. Цезарь, который каким-то непостижимым образом всегда понимает, о чем говорят по телефону, даже если спит, мысленно послал мне образ мусорного бака и старой калоши. На его собачьем языке это означало: «Хозяйка, твой пирог годится только для утилизации, а заказчик — редкостный клоун». Но я была польщена. Признание от такого сноба, как АриБес, дорогого стоит. Да и щавель на грядке разросся так, что хоть корову заводи.
Готовка — это мое проклятие и моя страсть. Я искренне верю, что кладу продукты в правильных пропорциях, свято следую рецепту и вношу лишь крошечные, совсем незначительные изменения, которые, по моему скромному разумению, должны улучшить блюдо до небес. Ну, например, зачем класть в пирог просто творог, если можно добавить в него для воздушности тертый сыр с плесенью? А мята? Она прекрасно сочетается с любым блюдом, включая селедку под шубой и, я уверена, пирог со щавелем. Цезарь, глядя на то, как я колдую на кухне, забился в самый дальний угол и прикрыл нос лапой. Видимо, боялся чихнуть и сбить мою кулинарную мысль с правильного пути.
Через два часа пирог был готов. Выглядел он… экзотично. Зеленые вкрапления щавеля на фоне творожно-сырной массы напоминали карту неизвестного архипелага, а запах мяты перебивал все остальные ароматы, создавая ощущение, что ты стоишь не на кухне, а в аптеке. Гордая своим творением, я упаковала его в специальную коробку, надела свое лучшее платье, которое ласково называла «мой боевой балахон», и усадила недовольного Цезаря в машину.
— Не дуйся, мой пушистый критик, — сказала я, закрепляя на нем поводок. — Аристарх — гений, а гении едят странную еду. Возможно, этот пирог станет его музой.
— Если его муза не вызовет скорую, — пришла мне в голову мысль, которую я тут же приписала Цезарю.
Моя старенькая, но верная «Вольво», которую я ласково зову «Бегемотик» за ее округлые формы и способность поглощать бензин в промышленных масштабах, резво покатила по вечерним улицам. Город N, надо сказать, место совершенно особенное. Здесь новенькие бизнес-центры из стекла и бетона мирно соседствуют с покосившимися деревянными домиками, в которых живут старушки, помнящие еще царя-батюшку. Здесь есть проспект, названный в честь местного поэта, который написал всего одно стихотворение, но зато какое, и торговый центр «Молоток», где можно купить все, от гвоздя до вечернего платья, причем гвозди будут продаваться в бутике рядом с кружевными панталонами, что создает непередаваемый сюрреализм. Я люблю этот город. Он такой же безумный, как начинка моего пирога.
Лофт Аристарха находился в бывшем здании табачной фабрики. Модное место, обитое изнутри алюминиевыми панелями, отчего возникало ощущение, что ты находишься внутри огромной консервной банки. У входа уже толпились представители городской богемы. Я заметила Жоржетту Ван Гог, перформершу-неудачницу, которая в свои сорок пять лет продолжала шокировать публику, пребывая голой в бочке с акрилом. Сегодня она была одета, слава богу, но ее наряд — комбинезон из целлофановых пакетов — вызывал не меньше вопросов. В руках она держала кастрюлю, из которой подозрительно пахло борщом. Завидев меня, она скорчила гримасу, которую, видимо, считала выражением творческого презрения.
Цезарь, почуяв запах фабричных подвалов и дешевого ладана (местные эзотерики, по слухам, освящали тут каждый угол от «злых духов консерватизма»), презрительно фыркнул. Его нос улавливал миллионы оттенков, недоступных человеку, и этот запах, смешанный с вонью масляных красок и чьего-то слишком приторного парфюма, ему категорически не нравился.
— Терпи, мой генерал, — прошептала я, поднимаясь по гулкой железной лестнице. — Искусство требует жертв.
— Жертв требует твоя стряпня, — явственно прочитала я в его укоризненном взгляде.
Мастерская Аристарха представляла собой огромное пространство, залитое холодным светом галогеновых ламп. Стены были увешаны полотнами, на которых, казалось, кто-то случайно разлил суп из омаров, а потом попытался оттереть его губкой. Посреди зала, на массивном мольберте, стояла картина, задрапированная черным бархатом, — тот самый таинственный «Автопортрет в фиолетовом». Аристарх, облаченный в заляпанный краской костюм из фиолетового вельвета, напоминавший пижаму клоуна-меланхолика, метался между гостями, как ужаленный.
— Зинаида Петровна! Родная! — закричал он, бросаясь ко мне и заключая в объятия, от которых мои ребра жалобно скрипнули. — Вы принесли его! Я чувствую этот божественный аромат! Что это? Нотки аптеки и… свежескошенного луга?
— Это мята, — с достоинством ответила я, освобождаясь из его цепких лап. — И немного голубого сыра для пикантности.
Аристарх на секунду замер, его левый глаз нервно дернулся, но он быстро взял себя в руки и расхохотался.
— Гениально! Все говорят о сочетании вкусов, а вы, Зинаида, создали конфликт! Драму на языке! Это же чистейший авангард! Давайте его сюда, мы съедим его после главного действа, как ритуальную жертву.
Он сунул коробку с пирогом своему ассистенту, бледному юноше по имени Костик, который постоянно тряс головой, отгоняя невидимых мух, и утащил меня вглубь зала знакомить с женой. Людмила Безобразова, пятая по счету супруга гения, оказалась именно такой, какой я ее себе представляла. Ослепительная блондинка с фигурой, которую не скрывало даже короткое платье из стразов, и взглядом глубоким, как мелкая лужа после дождя. Она капризно надувала губки и всем своим видом показывала, что находится здесь исключительно по какому-то досадному недоразумению.
— Люси, детка, это та самая Зинаида Палимпсестова, — пропел Аристарх, подталкивая меня к супруге. — Она держит галерею и печет убийственные пироги.
— Очень приятно, — проворковала Людмила, но ее глаза, скользнув по-моему «боевому балахону», выражали что-то среднее между ужасом и брезгливостью. — Аристарх, когда начнется твое это… представление? У меня в девять солярий.
Я вежливо улыбнулась, мысленно отметив, что слово «убийственные» в отношении моей выпечки она явно поняла неправильно. Цезарь, который терпеливо сидел у моих ног, задрал голову и издал звук, похожий на смешок. Он обожал такие мероприятия, потому что только тут я сама могла убедиться, что люди вокруг гораздо безумнее любых моих пирогов.
Наконец, Аристарх взобрался на небольшой подиум и, сияя, как начищенный самовар, театрально хлопнул в ладоши.
— Дамы и господа! Дорогие мои эстеты и просто сочувствующие! — его голос, усиленный акустикой пустого цеха, разносился под потолком. — Сегодня я разрушу этот мир! Я создал краску, которая пахнет душой. Вы слышите? Не просто изображает цвет глаз или изгиб губ, а передает аромат самой сущности человека!
В зале пронесся взволнованный гул. Жоржетта подняла над головой кастрюлю, очевидно, выражая поддержку или угрозу, разобрать было трудно.
— Вот портрет вот этой прекрасной дамы, — Аристарх указал на какую-то бизнесвумен в строгом костюме. — Подойдите, понюхайте! Это запах денег, кондиционера и нового айфона!
Дама недоверчиво приблизилась к полотну, на котором было изображено нечто сине-зеленое с тремя глазами, понюхала и внезапно расхохоталась.
— Боже, это и правда мой офис! Даже «Паркер» чувствуется!
Зал взорвался аплодисментами. Аристарх переходил от картины к картине, демонстрируя аромат садовника (розы и навоз), аромат бухгалтера (пыль и валидол) и аромат подростка (жвачка и бунт, который пах, как ни странно, жженым пластиком). Публика была в восторге. И вот, наконец, наступил кульминационный момент.
— А сейчас! — Аристарх понизил голос до театрального шепота, заставив всех замереть. — Мой главный шедевр. То, над чем я работал последний год, запираясь в мастерской на ключ. Мой «Автопортрет в фиолетовом». Я хотел постичь собственную душу и извлечь ее запах. И я сделал это! Но я запретил себе любоваться им до премьеры. Я хочу разделить этот миг первичного узнавания себя с вами!
Он встал на специальную лесенку и эффектным жестом фокусника сдернул черное покрывало.
По залу пронесся вздох восхищения. Картина была… неожиданной. На абсолютно черном фоне клубились завихрения насыщенного, почти пульсирующего фиолетового цвета. Казалось, этот цвет живет своей жизнью, он переливался, создавая иллюзию движения, гипнотизируя. Аристарх смотрел на свое творение со слезами на глазах, истовый жрец, узревший наконец свое божество.
— Понюхайте! — прошептал он. — Понюхайте же скорее!
Первые ряды гостей, самые смелые и любопытные, подались вперед и втянули воздух. И тут же отпрянули. По их лицам пробежала судорога отвращения. Кто-то закашлялся, кто-то прижал ко рту платок. Запах, который распространяла картина, был, мягко говоря, специфическим. Гремучая смесь тухлой селедки, застоявшихся духов «Красная Москва» и паленой автомобильной покрышки. Цезарь, сидевший метрах в пяти, издал сдавленный стон и попытался закопать нос в мою туфлю.
Сам Аристарх, казалось, ничего не понимал. Он наклонился к картине, шумно втянул воздух, и его лицо в одно мгновение из фиолетово-вдохновенного стало мертвенно-бледным. Он с ужасом уставился на свое творение, его губы затряслись.
— Что за… Это не то! Не может быть! — забормотал он, пятясь от мольберта. — Там должно быть другое! Там должен быть дождь в лесу и мамины пироги! А это… это… вонь разложения!
Он начал задыхаться, схватился за горло и рухнул на пол, прямо в лужу фиолетовой краски, которая была на полу под картиной, намеренно оставлена для усиления эффекта.
На несколько секунд в зале воцарилась гробовая тишина, которую нарушил только звон упавшей кастрюли Жоржетты. А потом начался хаос. Людмила завизжала, да так пронзительно, что у меня заложило уши. Костик-ассистент забился в угол, тряся головой с удвоенной скоростью. Гости, давя друг друга, ринулись к выходу.
И только мы с Цезарем остались стоять на месте. Отчасти потому, что я остолбенела от ужаса и не могла пошевелиться, а отчасти потому, что мой мопс, как истинный сыщик, уже взял след. Он вырвал поводок из моей ослабевшей руки и, не обращая внимания на панику, деловито просеменил к телу художника. Не обращая ни малейшего внимания на бездыханного Аристарха, он тщательно обнюхал лужу фиолетовой краски, а затем поднял на меня свои умные глаза-бусины.
В моей голове, как всегда, в самые ответственные моменты, раздался его полный брезгливости и сарказма мысленный голос: «Ну, что я тебе говорил? Хана твоему пирогу. И, заметь, этим фиолетовым кошмаром пахнет не просто беда. Им пахнет самое настоящее убийство».
Глава 2. Фиолетовая лужа как улика
Паника, охватившая лофт после падения Аристарха, была сродни извержению вулкана, только вместо лавы по алюминиевым панелям растекался липкий, животный ужас. Людмила Безобразова закатила истерику такого масштаба, что позавидовала бы любая оперная дива. Она металась между гостями, как ракета класса «земля-воздух», выпущенная с капризной боеголовкой, и требовала немедленно вызвать «скорую», полицию, МЧС и, на всякий случай, ее личного косметолога. Костик, бледный ассистент, напоминавший теперь не просто замученного мухами юношу, а целую энтомологическую коллекцию, вжался в стену и пытался набрать 112 трясущимися пальцами, попадая исключительно в кнопки вызова пиццы и такси.
И вот тут, дорогой мой читатель, во мне проснулась та самая Зинаида Петровна Палимпсестова, которую боится местная полиция и уважают все собаки нашего района. Знаете, есть такой тип людей, которые в минуту всеобщей истерики каменеют изнутри, превращаясь в статую командора, отдающую четкие приказы. К сожалению, я отношусь к другому типу. Я начинаю действовать с быстротой и непредсказуемостью белки, в которую попал разряд молнии.
— Стоять! Всем стоять! — заорала я голосом, которым обычно перекрикиваю соседский перфоратор. — Ничего не трогать! Это место преступления!
Людмила на секунду перестала визжать и уставилась на меня с таким выражением лица, будто это я лично уронила ее мужа в фиолетовую лужу.
— Какое еще преступление? — взвизгнула она. — Аристаша просто переволновался! У него было слабое сердце! Ему нужен воздух, нашатырь и новый контракт с музеем!
— Сердце у него было слабое только к вашим шубам, дорогуша, — отрезала я, с трудом удержавшись от того, чтобы не добавить что-нибудь про интеллект комнатного фикуса, которому недолили воды. — А лежит он в луже краски, которая пахнет так, будто в ней сдох скунс, предварительно поужинавший просроченной селедкой. Если это естественная смерть, то я балерина Большого театра.
Цезарь, мой верный мопс и тайный агент собачьей разведки «Моська-5», мысленно хмыкнул и послал мне образ бегемота в пачке, за что я ему еще припомню. Но сейчас было не до его телепатических колкостей. Я решительно шагнула к телу, преграждая путь Людмиле, которая уже нацелилась рухнуть на грудь мужа в финальном акте скорби.
— Вы затопчете улики! — рявкнула я, выставив вперед руку. — Ваш траур может подождать, а вот краска — нет!
Честно говоря, я не имела ни малейшего представления, может краска подождать или нет, но звучало это внушительно, как приговор суда. Мой опыт расследования предыдущих дел, а их набралось уже столько, что можно издавать отдельный кулинарно-криминальный альманах, подсказывал главное правило: на месте преступления нельзя ничего трогать, пока не приедут профессионалы. Но мой внутренний сыщик, который, по меткому выражению моего друга майора Муромцева, «не может спокойно усидеть на попе ровно», требовал немедленного осмотра.
И вот тут началось самое интересное. Я обернулась к гостям, которые застыли, как участники немой сцены в провинциальном театре. Здесь была Жоржетта Ван Гог, чей целлофановый наряд тоскливо шуршал, создавая ощущение, что в углу возится стая мышей. Она уже успела поднять с пола свою кастрюлю и сжимала ее, как гранату, готовая в любой момент метнуть борщ в любого, кто усомнится в ее творческой невиновности. Петр Угольников, художник-соцреалист, которого Аристарх, видимо, пригласил в порыве садистского великодушия, стоял с каменным лицом, и его большие, натруженные руки непроизвольно сжимались в кулаки. Братья Сеня и Веня забились в угол и о чем-то яростно шептались, их розовый и зеленый пиджаки сливались в одно ядовитое пятно.
— Значит так, — сказала я громко, стараясь, чтобы голос звучал как можно более авторитетно. — Сейчас сюда приедет полиция. И я очень советую всем вспомнить, где вы были и что делали в последние пять минут. Особенно меня интересует, кто подходил к этой картине.
Ответом мне была тишина, готовая взорваться новыми воплями. И в этот момент, как назло, в лофт, пыхтя и отдуваясь, поднялся майор Муромцев, мой сосед по даче. Высокий, с усами, похожими на двух перекормленных тараканов, он имел обыкновение появляться там, где пахло жареным, в том числе и в кулинарном смысле.
— Зинаида Петровна! — прохрипел он, еще не заметив тела. — У вас пирог горит? Учуял запах даже с другого конца… Ой.
Он осекся, наткнувшись взглядом на распростертого Аристарха и лужу фиолетовой краски, зловеще поблескивающую в свете ламп. Его лицо, обычно имевшее цвет спелой морковки, приобрело оттенок той самой краски.
— Тьфу ты пропасть! — выдохнул он. — Опять вы, и опять труп. Зинаида Петровна, честное слово, вы притягиваете покойников, как мой холодильник притягивает наклейки с футбольными командами.
— И вам добрый вечер, майор, — отозвалась я, ничуть не обидевшись. — Вы как раз вовремя. Помогите мне оградить место преступления до приезда ваших коллег. А то эта публика, — я обвела рукой застывших гостей, — готова пуститься в пляс прямо на уликах.
Муромцев, кряхтя и бормоча что-то о том, что его жизнь становится горячее сковородки, на которую я его вечно усаживаю, тем не менее, сориентировался на удивление быстро. Он сгреб со стола какую-то лиловую скатерть, которую Аристарх, видимо, использовал для натюрмортов с гнилыми фруктами, и решительно огородил ею лужу и тело.
— Граждане! — рявкнул он так, что банка с кистями на столе жалобно звякнула. — Прошу всех оставаться на своих местах до прибытия следственно-оперативной группы. Никаких звонков, никаких перекуров, никаких перформансов!
Его взгляд уперся в кастрюлю Жоржетты, и та, впервые за вечер, испуганно спрятала ее за спину.
А я тем временем опустилась на корточки рядом с лужей. Цезарь, который уже провел первичный осмотр и явно имел свое, собачье мнение о происходящем, сидел рядом и внимательно смотрел на меня черными глазами-бусинами. Запах, скажу я вам, был просто убийственный. У меня заслезились глаза и запершило в горле, будто я нюхнула смесь нашатыря с ядерным коктейлем.
— Ну что, коллега, — прошептала я Цезарю. — Докладывай свои соображения.
Мопс склонил голову набок, и в моем сознании, заглушая даже визг Людмилы, которая наконец-то дорвалась до обморока и теперь висела на руках у Костика, раздался его полный иронии аристократический голос.
«Хозяйка, во-первых, перестань называть меня коллегой, это не профессионально. Во-вторых, если ты еще не заметила, этот фиолетовый кошмар пахнет в трех плоскостях. Первый слой — это та самая тухлая селедка, источник тут, на поверхности. Но глубже, в самой краске, есть химическая нота, которая отдает горелым миндалем и чем-то аптечным. Это не простая вонь, это синтетика, с которой твой пирог даже рядом не стоял».
Я принюхалась еще раз, стараясь дышать ртом. Цезарь был прав. Сквозь удушающую волну откровенной дряни пробивался какой-то едкий, медицинский запах, который никак не вязался с идеей «аромата души» или даже с дешевым розыгрышем.
— Ты думаешь, это яд? — прошептала я.
«Я думаю, что твой друг Аристарх был не просто шарлатаном, а очень невезучим шарлатаном. Его кто-то очень сильно не любил. Настолько, что превратил его последнее произведение в орудие убийства. Кстати, ты не находишь странным, что вдова льет слезы, но ни разу не поинтересовалась, с чего это ее муж так внезапно скопытился? Она сразу поставила диагноз "слабое сердце". Откуда такая осведомленность?».
Тут он был абсолютно прав. Я посмотрела на Людмилу, которая к тому времени уже «пришла в себя» и теперь томно закатывала глазки, всем своим видом показывая, что она безутешная вдова, но при этом ее наманикюренные пальчики нервно теребили бриллиантовую подвеску, прикидывая, сколько еще карат она сможет себе позволить после продажи картин мужа.
— Майор, — позвала я Муромцева, который с мрачным видом оглядывал гостей. — Обратите внимание на вдову. Она слишком спокойна для женщины, только что потерявшей своего "Карасика".
Муромцев перевел свой тяжелый взгляд на Людмилу, и та, почувствовав его внимание, тут же заломила руки и издала стон раненой чайки.
— Ведет себя как пловчиха на Олимпиаде, которая пытается выбить высший балл за артистизм, — проворчал майор. — Что-то тут не чисто. Но, Зинаида Петровна, дождемся экспертов. Мое дело — оцепить, ваше — не путаться под ногами.
Но разве я могла удержаться? Пока Муромцев отвлекся на Петра Угольникова, который, как выяснилось, в момент смерти разглядывал картину «Сталевары на отдыхе» (свою собственную, принесенную, видимо, в качестве дружеской насмешки), я подкралась поближе к телу. Нет, трогать Аристарха я, разумеется, не собиралась. Меня интересовала картина. Этот самый «Автопортрет в фиолетовом», который сейчас выглядел не как произведение искусства, а как записка от убийцы.
Фиолетовый цвет на полотне пульсировал. Казалось, он впитал в себя не только душу Аристарха, но и весь ужас его последних секунд. Я присмотрелась к мазкам. Они были неровными, лихорадочными, совсем не похожими на аккуратную технику, которую я видела на его других работах. В углу картины почти незаметная под толстым слоем краски, виднелась какая-то маленькая, странная деталь. Я прищурилась, пытаясь разглядеть ее, не вдыхая при этом ядовитые пары.
Это был крошечный, нарисованный с пугающей реалистичностью, тюбик краски. И на нем можно было разобрать микроскопическую надпись, выполненную золотистыми буквами: «Арт. 13-666».
— Ну-ка, ну-ка, — прошептала я, чувствуя, как по спине пробегает знакомый холодок охотничьего азарта. — Что это за дьявольский артикул?
Цезарь, который незаметно последовал за мной и теперь терся о мою ногу, фыркнул. Его мысль была короткой и емкой, как выстрел: «Код товара. Ищи производителя. И не вздумай трогать это носом, а то присоединишься к покойнику».
В этот момент двери мастерской распахнулись, и на пороге появилась группа людей в форме. Приехала полиция, а с ними и судмедэксперт, унылый мужчина с лицом человека, который уже сто лет не видел ничего удивительнее банального инфаркта. Но сегодня ему предстояло удивиться.
— Всем оставаться на местах, — устало скомандовал следователь, молодой человек с прыщавым лицом и явным желанием поскорее оказаться дома, подальше от всей этой богемной вакханалии. — Что тут у нас? Труп?
— Труп с интригой, — тихо ответила я, отходя в сторону, но не сводя глаз с загадочного тюбика на картине. — С очень фиолетовой и очень дурно пахнущей интригой.
Следователь посмотрел на меня, на лужу краски, на Цезаря, который строил из себя обычную комнатную собачку, и тяжело вздохнул. Видимо, он уже понял, что сегодня уйти домой пораньше ему не светит. Потому что там, где появляется труп, фиолетовая краска, пахнущая преисподней, и я, Зинаида Палимпсестова, с моим телепатическим мопсом, обычное расследование заканчивается, и начинается настоящий, дикий, иронический детектив.
