Read the book: «Развод. Тебе родит другая»

1

Смотрю на фото теста на беременность с двумя яркими полосками.

Ниже подпись:

«Ура! Я беременна!»

В глазах стоят слезы. Это не моя фотография, не мой тест, и страничка, на которой выложили фото и отметили моего мужа, тоже не моя.

Будто издалека до меня доносится запах горелого кофе.

Я и забыла про турку на плите. Машинально убираю турку с кофе в раковину, протираю плиту тряпкой. И снова беру телефон.

Я уже на сто раз перечитала комментарии в духе «Поздравляю» и «Антоха молодец».

Антоха – это мой муж. И его тоже поздравляют, как мило. Тоже, что ли, написать пару ласковых слов?

Отшвыриваю телефон и кричу в пустую кухню.

Я не верила, когда Ира, моя подруга, рассказала, что Антон мне изменяет.

Она долго мялась, смотрела в пол, кусала губы, а потом не выдержала и сказала, что видела его с любовницей. Что они даже не скрываются, что работают вместе, и вообще…

Ире я сначала не поверила. Убеждала себя, что она обозналась. Так уж вышло, что Ира работает в том же бизнес-центре, где и мой муж.

Но потом она молча скинула мне ссылку на страничку этой самой девицы.

Любовницы моего мужа.

Или девушки?

Каждый второй пост – совместное фото с Антоном. Вот они вместе на горнолыжном курорте, он туда ездил на корпоративную поездку.

Вот они лежат в джакузи. Вот она целует его, вот фото кольца и сережек с подписью:

«Любимый решил порадовать», хештег «любовь навеки».

А ниже комментарий:

«Люблю мою киску».

Его написал Антон, мой муж.

Я никогда не любила соцсети. Сидела там недолго еще лет десять назад, когда все только-только зарождалось.

У меня не было нигде странички, и Антон, как и все наши друзья, знал об этом.

Потому, наверное, он особо не скрывался в сети, с удовольствием комментируя все записи любовницы.

Она молодая, моложе меня лет на десять, видимо. Будто совсем недавно окончила институт.

У нее большие сделанные губы, муж всегда говорил мне, что такие ему не нравятся.

У нее платиновые волосы. Я брюнетка.

Она миниатюрная будто бы. Я высокая.

У нее светлые-светлые брови и пирсинг у нижней губы. У меня черные от природы брови и проколоты только уши.

Она везде смеется на фото, а я же…Я серьезная.

Она беременная. Я бесплодная.

Мы во всем разные.

Даже не знаю, что причинило больший удар: его измена, такая наглая и открытая, или беременность его любовницы?

Или горькое осознание, что мне никогда, господи, никогда не испытать это счастье.

Я бесплодна, бесплодна, бесплодна, и этот приговор висит надо мной вот уже пять лет!

Я не могу отделаться, смыть его с себя, не могу забыть, ведь я так мечтала стать мамой.

Так мечтала родить от любимого мужчины.

А теперь родит она…

Любовница моего мужа.

Когда-то он клялся, что будет со мной навсегда, что трагедия, перечеркнувшая наши жизни на До и После, ничего не изменит.

Трагедия не изменила. Изменил он сам.

И пока я ходила по врачам, готовилась к очередному протоколу ЭКО, ставила свечи в храме, ездила по знахаркам и психологам, он спал с другой.

Когда я лила слезы ему в плечо от того, что снова не получилось, он заглядывал в телефон и писал ей.

Я рыдала от невозможности иметь ребенка, он говорил «Все будет хорошо», а потом трахал другую.

Это какой-то кошмар. Разве такое возможно в реальной жизни?

Несколько секунд я сижу, уставившись в одну точку. Поднимаю телефон и делаю скриншот поста с тестом. Отправляю мужу.

«Поздравляю», печатаю ниже я.

Нервно смотрю на экран, проверяю, прочитал или нет.

Чего я хочу сейчас? Сама не знаю. Хочу, чтобы это был страшный сон, кошмар, из которого я вот-вот проснусь.

Через пять минут перезванивает Антон.

– Что это значит? – его голос звучит приглушенно.

– Поздравляю с тем, что ты скоро станешь папой. Ты ведь так этого хотел, – мой голос дрогнул, – только мог бы мне сказать сначала…

Он матерится.

– Арина, бляха! Это не то…Это…Будь дома, я скоро приеду!

Он отключается.

Хаотично собираю вещи, швыряю наши фотографии в рамочках на пол, плачу.

Но когда приезжает Антон, я почти спокойна.

Вот только смотреть на него очень больно. Мысли лишь о том, как он спал с другой, как вот этими губами целовал ее, вот этими руками трогал ее…

Меня начинает тошнить.

Не разуваясь, он входит в комнату и хватает меня за плечи.

– Арина, это не имеет значения.

– Что? Что не имеет значения? То, что ты мне изменяешь? То, что я узнала об этом? Или то, что она беременна?!

Отталкиваю его от себя и отхожу в другой конец комнаты.

– Все эти ее посты, хештеги, это просто…просто игра, понимаешь. Я не люблю ее, Ариша. Я тебя люблю, а она…так, для встряски.

Поднимаю на него глаза и будто вижу впервые. Не верю, что это мог сказать мой муж.

– Она беременна… – шепчу.

Он небрежно пожимает плечами.

– Ну хоть у кого-то из нас двоих будет ребенок, – его слова режут по живому, – разве ты не рада за меня?

– Ты сошел с ума? Что ты вообще такое несешь? Нет, бляха, я не рада! Я только что узнала, что ты мне изменял, что любовница от тебя беременная, и должна быть рада? Да пошел ты!

Он подрывается ко мне и хватает за локоть.

– Угомонись, – насильно прижимает к себе, – и подумай хорошенько. Куда тебе идти? К маме в деревню? Ты же даже не работала толком последний год. И сколько там музейные работники получают? Двадцать тысяч? Тридцать? Да ты с голоду подохнешь! И квартира эта не твоя.

Он сжимает меня еще крепче, становится больно.

– Ты, Арина, моя жена. И ею останешься. А Настя – мать моего будущего ребенка. Так уж вышло. Будь мудрой бабой, в конце-то концов! Ну не можешь ты мне родить, так другим не мешай!

– Ты спятил! – отталкиваю его от себя и падаю на диван.

– Это ты дура, если откажешься от того, что я предлагаю. Все просто. Мы живем дальше, как будто ничего не было, и ты ничего не знаешь.

– То есть ты собрался жить на две семьи?!

– Да какая у нас семья, – бросает он, – на два дома. Жить на два дома. Буду тебя, как и раньше обеспечивать, а ты на все будешь закрывать глаза. А когда родится ребенок…Ариша…Тогда ты изменишь свое мнение. Ведь это мой ребенок! Мой! Разве не об этом мы так долго мечтали?

Он садится рядом со мной и нежно гладит по щеке. Улыбается. Ласково, той самой улыбкой, за которую я его когда-то полюбила.

Я тоже улыбаюсь.

Мягко убираю с себя его руку и с размаху бью его по лицу.

– Больно?! Это ничто по сравнению с тем, как больно ты сделал мне сейчас. Да пошел ты нахрен!

Он меняется в лице.

– Сука… Тогда собирай манатки и проваливай. Сама потом будешь в ногах валяться и просить вернуться к тебе. Кому ты еще нужна такая?

Его последние слова добивают меня.

Оборачиваюсь, чтобы обернуться и взглянуть в его лицо. Неужели я была так слепа, что любила такого ублюдка?

Или он стал таким за годы наших бесплодных попыток?

Или он просто так проявляет злость и обиду?

– Прощай, Антон, – говорю я, забираю сумку, что спешно собрала, и ухожу из дома.

Ухожу, как он и предвидел, в никуда.

2

Вокзал встречает непривычной тишиной. Оно и понятно: сейчас почти два часа ночи. Поезд до городка, где живет мама, отправляется в два-двадцать.

Меня знобит, то ли от ночной прохлады, то ли от нервов и недосыпа. Покусываю губы, сверяюсь с электронным табло. Скоро прибудет поезд.

Давно я у мамы не была…

Антон вечно отказывался ехать туда, а мама к нам приезжать не хотела: у нее огород, куры, собаки, цветы, в конце концов. На кого она их оставит? Так всегда она говорит.

Теперь еду сама. Давно пора.

Три дня, после того как ушла от Антона, я прожила у Ирки. Бездумно смотрела телевизор, плакала, с каким-то диким мазохизмом разглядывала фото этой его любовницы.

Поедала шоколад, потом вообще ничего не ела. В груди будто выжженная пустыня.

Подала на развод.

А потом поняла, что хочу к маме. Просто уткнуться ей в плечо и поплакать. И чтобы она просто пожалела меня, как в детстве.

И вот я здесь, стою с маленькой сумкой и осоловелыми глазами вглядываюсь в железнодорожные огни.

Прибывает поезд.

Я быстро иду к своему вагону, по пути показываю паспорт и буквально падаю на полку. Попутчики давно спят, в вагоне полумрак. Проводница дает комплект постельного белья, а мне чудится в ее взгляде не то жалость, не то осуждение.

Это от недосыпа и нервов.

В поездах я обычно не могу спать. Но тут случилось чудо: только голова коснулась подушки, как я сразу уснула, а проснулась только утром.

Я не предупредила маму. Сама не знаю, почему. Смалодушничала.

Антон ей не то чтобы нравился, но она была рада, что я удачно (как она думала) вышла замуж.

Потому меня никто не встретил, и я плелась по тихой улице, невольно улыбаясь.

Времени для моего городка не существует. Дорога, магазины, клумбы такие же, что были в моем детстве. Только салоны сотовой связи да пара отделений банков появились, вот и все новшества.

От вокзала до маминого дома пешком пятнадцать минут, автобус я ждать не стала. Пройдя мимо панельной пятиэтажки и здания школы, я оказалась у тупиковой улицы.

В конце, за зеленым забором, стоит мамин дом. Ставни выкрашены в лимонный цвет, на крыше новая черепица.

Сердце замирает, и я останавливаюсь, чтобы перевести дыхание и полюбоваться.

Когда-то мы жили в пятиэтажке, но после смерти папы мама продала квартиру, купила этот старенький домик и за несколько лет превратила его в картинку.

Дом, огород, сама земля, как она говорит, вернули ее к жизни, помогли оправиться после смерти папы.

Мамуля ушла на пенсию, и из высококлассного бухгалтера превратилась в великолепного садовода. Кажется, это ее призвание.

Подхожу к калитке, раздается грозный лай. Выглядываю за забор. На меня несется серая бесформенная громадина и лает так, что кровь стынет.

– Что-то тебя я не припомню… – шепчу я и отхожу от забора.

– Ляля, тихо! – слышу звонкий голос мамы, – ты чего раздухарилась с утра? Ляля, ко мне. Кого ты там увидела? Ах! Доченька! Аришенька! А ты чего без звонка, я бы встретила, пирожков твоих напекла бы. А Антон где? Ты одна, что ли?

Тут мама внимательно вглядывается в мое лицо, и мне не нужно ничего говорить, она и так все будто поняла без слов. Мама выбегает за калитку, крепко обнимает меня и шепчет:

– Ничего-ничего, рыбонька, и это пройдет. Пойдем в дом. Смотри, какая у меня собачка поселилась. Ляля зовут.

На кухне у мамы работает телевизор, на сковороде жарятся оладьи, на столе дымится крепкий чай, в блюдцах варенье и сметана и каша, которую я почти прикончила. У ног ластится кошка.

– Значит, мурло этот твой Антон, – выносит вердикт мама, переворачивая оладью.

– Мам, ты же не ругаешься.

– Когда надо – ругаюсь. Могу и матом. Могу и по башке дать. Кушай оладушек. Мурло он и есть! У-уух, что ж с мужиками-то стало, я не пойму? Чего им надо, скотам?

– Ребенка, наверное, – тихо говорю, – мам…Он же не просто изменил. Его любовница беременная.

Мама резко оборачивается и садится напротив меня. Долго-долго смотрит в глаза и молчит. Губы ее плотно сжимаются, бледнеют. Будто ей больнее, чем мне.

Мама стискивает мою руку и говорит:

– Ему все вернется, доченька. Черт с ним.

Мы обнимаемся крепко-крепко, а потом продолжаем пить чай.

После обеда и небольшого отдыха мама отправила меня в огород. Она вообще верит, что земля и труд способны вылечить от всего на свете. Переодевшись в старые спортивные штаны, древнюю толстовку, которую мама нашла где-то на чердаке, я вооружилась тяпкой и пошла в огород.

Волосы завязала в хвост и убрала под косынку. И принялась за работу. Монотонно, медленно, вонзая руки в почву, время от времени глядя на небо.

Никогда не любила все эти огородные страсти.

Но – странное дело – помогало. Действительно помогало и отвлекало от мыслей. Время текло, пару раз мама звала меня передохнуть, я отказывалась.

Встала во весь рост, чтобы размять спину и ноги.

И тут послышался визг тормозов, грохот и оглушительный лай собаки. Какой-то придурок при развороте врезался в наш забор. Собака Ляля разрывалась в лае.

Бегу к калитке, по пути успокаиваю Лялю.

Из синего внедорожника распахиваются двери и доносится трехэтажный мат.

– Я тебе нахрена дал порулить, щегол? – слышу я подозрительно знакомый голос.

С водительского сиденья выползает подросток лет семнадцати, следом выходит двухметровый бугай и дает ему подзатыльников.

– Дебил, ты не только машину поцарапал, – говорит он, – ты еще и забор людям покалечил.

– Да, Серега, блин, я же не думал, я…

Бугай дает ему еще подзатыльник.

– Значит, надо учиться думать, да? Идем к хозяевам дома.

Тут он поворачивается и видит меня. Внутри меня все застывает. Черт. Кого-кого, а его я меньше всего хочу видеть.

Он меняется в лице и расплывается в улыбке, как мне кажется – в едкой.

– Бунова? Аринка Бунова? Ты, что ли?

– Привет, Соломатов, – угрюмо отвечаю я.

Серега Соломатов. Одноклассник, черт его возьми. Пришел к нам в восьмом классе и не давал мне спокойной жизни до самого выпускного.

И нет, он не бегал за мной и со школы не провожал. Он вечно смеялся, пакостил: то рюкзак мой в туалете спрячет, то номерок закинет куда-нибудь, то в шапку снег напихает…

А на выпускном так вообще отличился. Фу, даже вспоминать не хочу! Ненавидела его все старшие классы.

Вот уж точно чью физиономию я не хотела увидеть сегодня. Сейчас. Особенно сейчас. Уже вижу по его хитрым карим глазюкам, как он в душе смеется над моим видом, косынкой на голове и пятном земли на подбородке.

– Ты живешь здесь, что ли? – он беззастенчиво оглядывает меня с головы до ног, сунув руки в карманы.

– К маме приехала. А ты, смотрю, как обычно: все делаешь шумно. – Красноречиво смотрю на забор, который вот-вот завалится набок.

Соломатов отвешивает очередной подзатыльник подростку.

– Исправим. Ну-ка, оболтус, – он поворачивается к пареньку, – давай, иди извинись перед девушкой.

Парнишка угрюмо смотрит исподлобья.

– Из..извините.

Соломатов ухмыляется и смотрит на меня.

– Брат это мой младший. Упросился за руль сесть. – Поясняет Сергей, – живет с родителями неподалеку. Да ты помнишь, наверное?

– Я понятия не имею, где ты живешь или жил, Соломатов. – Скрещиваю руки на груди, – Ты чего мне зубы заговариваешь? Вы забор испортили.

– Испортили, – он невесть чему веселится, – вернее, братец испортил. Да, Миша? Испортил? Вот и будешь теперь исправлять.

Парнишка совсем поник.

– Серега, ну это. Ну ты родакам не говори, а. Ты заплати, а я, я потом отработаю, – говорит он.

Серега усмехается.

– Отработаешь, – почти ласково говорит он и треплет братца по плечу, – куда ж ты денешься. Вот прямо сейчас и начнешь.

– В смысле?

– В коромысле. Забор сломал – вот и будешь чинить. Будет тебе трудотерапия, – Соломатов переводит взгляд на меня, – не дрейфь, Аринка. Забор как новенький будет. Этот оболтус, конечно, даже молотка в руках не держал. Разбаловали его предки. Но теперь научится быстро. Под моим чутким контролем.

Мы с его младшим братом синхронно закатываем глаза.

– Может, лучше деньгами, а? – с надеждой спрашивает Миша. Так его зовут, кажется.

– Лучше, Миха, руками. Руками.

Соломатов подходит к машине, заводит и выходит ко мне.

– Мы сейчас за инструментами поедем. А потом вернемся чинить забор. Ты извини, что так вышло. Дурак он, сами были такими в таком возрасте.

Не были. А был. Ты был, думаю я, но молчу.

Соломатов и его братец садятся в машину.

Серега машет мне рукой и кричит:

– Скоро вернемся. Маме привет!

Недоуменно провожаю взглядом его машину. Чего он так веселится? Пакость какую-то задумал? И причем здесь моя мама? Какой нафиг привет? Она его даже не помнит.