Read the book: «Не надеющаяся»

Глава 1

Боль…

Это первое чувство, с которым я просыпаюсь каждый день. У боли нет видов, но всё же её делят на три основных вида: ноцицептивная, нейропатическая и психогенная. Мне как главному счастливчику достались все.

Ноцицептивная, или проще говоря, физическая, досталась мне от моего папаши-наркомана, который пытался стащить мои сбережения. Физической силы мне не досталось, поэтому этот раунд я проиграла. Трудно сопротивляться человеку ростом сто семьдесят три сантиметра и весом сто пятьдесят килограммов, но я пыталась: со стороны это выглядело так, будто великан сражается с гномом. Можно было просто сдаться и не сопротивляться, но это была бы не я. Всеми своими сорока семью килограммами я пыталась защитить свои деньги, чтобы просто свалить из этого ада, но, как я уже сказала, я проиграла. Проиграла так, что две недели была в коме, а после восстанавливалась четыре недели. Но это было прекрасное время, несмотря на боль. Я спокойно засыпала и просыпалась, зная, что меня никто тут не тронет и никто из папашиных друзей не попытается вломиться ко мне в комнату. Я кушала каждый день и знала, что здесь у меня будет еда завтра, и через день, и через два. Здесь была стабильность, в отличие от дома. Хотя сложно назвать домом то место, где я живу. Но так было не всегда.

Когда-то дом был домом с любящими родителями, двумя детьми и собакой. Раньше мы жили во Флориде: у нас был шикарный дом у океана, шикарная машина, мы ни в чём себе не отказывали. Но всё когда-то заканчивается. После смерти моей старшей сестры Эммы три года назад всё поменялось. Родители пытались оставаться сильными, но из этого мало что вышло. Отец погрузился в работу с головой, там же пристрастился воровать лекарства и ушёл в зависимость. Ну а мама... Она просто этого не выдержала, подала документы на развод и уехала в неизвестном направлении, ничего не оставив. Отец, лишившись работы, стал продавать вещи из дома, а когда всё ценное закончилось, начал занимать — и так мы лишились дома и прежней жизни. После Флориды мы с отцом переехали в небольшой округ Напа, в крошечный прибрежный посёлок, название которого — Маунт-Вью-Бей — осталось только на старых картах. Здесь у воды пахло солью и рыбьей требухой, а не лавандой и дорогим парфюмом. Сюда ссылали тех, кому не хватило денег на жизнь среди вечных виноградных лоз.

Здесь у отца остались родственники, они нам и предложили дом, в котором мы сейчас и живём. Дом покрашен в светло-зелёный и серый цвет, по всему периметру расположен небольшой белый забор. Тут же есть небольшие кусты с белыми розами и гортензиями. Если снаружи кажется, что в доме царит любовь и порядок, то внутри всё не так. Со входа ты попадаешь в сквозную прихожую с выходом на небольшой задний двор. Справа от входа расположена лестница на второй этаж: там спальня отца и моя, ванная и туалет. Слева от входа — гостиная, объединённая с кухней. В гостиной стоит истёртый диван и письменный стол, напротив дивана — телевизор, наверное, единственное, что отец ещё не продал и что осталось от прежней жизни. Все стены испачканы разводами крови и чем-то ещё, чего я не хочу знать, а если обои и есть, то они остались с времён прошлого века.

Но, как я уже сказала, я счастливчик. После физической боли наступает нейропатическая — это боль из-за сбоя в нервной системе, проще говоря, периодически в рубец на моём бедре простреливает боль, как будто в кость загнали раскалённую иглу. Врачи говорят, что она временная, но, зная себя и как мне везёт, я думаю, эта боль со мной надолго, очень надолго. Чтобы эта боль мне не мешала, приходится пить антидепрессанты, а чтобы купить антидепрессанты, мне приходится зарабатывать деньги. Поэтому после школы и по выходным я работаю у мистера Брауна — в небольшом ресторанчике итальянской кухни «Территория 1986».

Но вернёмся к моей последней боли — психогенной. Она выражается постоянной болью в голове, с которой я живу уже три года. Она возникла из-за смерти сестры и усилилась, когда мир окончательно рухнул. Эта боль всегда со мной, днём и ночью, ежедневно и ежечасно; боль никогда не уходит, даже после сессии с психиатром, где я притворяюсь, будто всё прошло и я смирилась с её смертью и со всем, что происходит в моей жизни. Но это всё маска, маска «я прекрасно справляюсь», которую носит Оливия, которая надеется на лучшее и живёт. Но под маской суровая реальность: там Оливия вся в шрамах и больше не надеющаяся на счастливое будущее.

Глава 2

Открыв глаза, смотрю на часы. Они показывают семь утра. Аккуратно, чтобы не причинить себе боль, спускаю свои ноги с кровати и осматриваю свою комнату. По сравнению со стандартными комнатами моя кажется совсем крошечной, будто я и правда живу в чулане. Здесь нет ничего лишнего, в самой комнате поклеены обои бирюзового цвета — это была моя покупка с первой зарплаты в ресторане. Около окна, которое выходит на задний двор, стоит односпальная кровать, застеленная кремовым старым пледом. Рядом с кроватью стоит письменный стол со стареньким ноутбуком. Это единственная роскошь, которая осталась лично у меня от прошлой жизни. В ногах кровати стоит небольшой комод для вещей, который по чистому везению кто-то выкинул на помойку. Оглядываю дверь и вижу, что замок не закрыт, и по какому-то чуду ко мне никто не заглянул этой ночью. Видимо, вчера после смены в «Территории» и часовой пробежки до дома я настолько выбилась из сил, что рухнула на кровать и отключилась.

— Твою мать, — прошептала я.

Пульс повышается, в глазах темнеет, и я на ватных ногах потихоньку иду к двери, чтобы задвинуть щеколду и закрыть замок на ручке. Прислонившись лбом к двери, начинаю потихоньку сползать на пол, стараюсь не шуметь, ведь каждый шум может привести к неизбежному. Сев на пол, уже не сдерживаю слёз. Я плачу, плачу по себе, плачу по той жизни, которой больше нет, плачу от боли, которая стала моей кожей за эти три года, и незаметно для себя проваливаюсь в темноту.

Такую прекрасную и понимающую меня, в ней нет боли, нет страданий, в ней я всё ещё жива, в ней вся наша семья.

Просыпаюсь из-за шума за дверью и задерживаю дыхание.

— Эээээй, — сказал незнакомый мне голос. — Держи внутри себя всю свою дурь и не смей на меня блевать.

— Джеймс, посмотри на себя, в кого ты превратился. — До боли знакомый женский голос говорит моему отцу.

Отец что-то невнятно пробубнил и рухнул, видимо, на кровать.

— Вот чёрт, надо его, наверное, перевернуть, чтобы он не сдох.

— Не сдохнет. Посмотри, где он живёт и в кого он превратился: такие, как он, уж больно живучие. Такое дерьмо, как он, живёт долго.

Дальше я слышу тихие шаги, которые идут от отцовской спальни к моей комнате.

— Лив, детка, выходи, я знаю, что ты там. У тебя сегодня выходной, и я видела твою куртку на вешалке.

Выпрямившись, я открываю дверь и бросаюсь в объятья. Зои стоит около моей комнаты и ждёт меня.

— Тихо. Тихо, девочка, я рядом. — Шепчет мне Зои в волосы.

Зои — младшая сестра моей матери, она единственная, кто заботится обо мне, и единственная, кто остался из родственников матери. Она работает пресс-секретарём знаменитой женской группы и постоянно в разъездах. Именно поэтому она не взяла меня с собой: несмотря на то что ей тридцать один, у неё нет постоянного жилья. Зои выглядит как модель, сошедшая с обложки журнала. У неё длинные светлые волосы до талии, которые ей и моей матери достались от их отца, огромные глаза цвета свежей зелени, обрамлённые чёрными длинными ресницами, чуть вздёрнутый нос и губы, пухлые и ярко-красные. Она одета в джинсовые шорты с кедами и белый топ с кружевами на лямках. По сравнению с ней я выгляжу как нищенка, хотя я ею и являюсь. Мои волосы пепельного цвета, доходят до подбородка, ведь иметь длинные волосы — это непозволительная для меня роскошь, да и за короткую стрижку менее удобно ухватиться, чем за длинные волосы. Глаза цвета грязи, обрамлённые густыми ресницами, прямой нос, незаметный по сравнению с моими пухлыми губами. Ноги у меня короткие, да и ростом я средненькая сто шестьдесят один сантиметр, хотя бы но попа и грудь уж сильно акцентируют внимание на моей персоне. Спасибо генетической лотерее хотя бы за мою внешность.

— Лив, почему ты мне не написала или не позвонила? Я думала, ситуация стала чуть менее острой, когда мы с тобой разговаривали. — Сказала Зои чуть слышно.

— Он забрал мой телефон и продал, сказал: «Такое дерьмо, как ты, не достойно телефона». — Сказала я и вздрогнула, когда из спальни отца вышел мужчина.

На вид ему было около тридцати лет. Кожа его была цвета молочного шоколада, глаза большие и тёмные, такие же, как и брови. Нос прямой и квадратная челюсть. Он был одет в простые тёмно-синие джинсы и простую чёрную футболку, на ногах были простые найки.

— Эй, Лив, познакомься, это мой друг, Мейсон! — Сказала Зои, и её щёки вдруг порозовели.

— Привет! — Сказал Мейсон и протянул мне свою руку. — Зои много рассказывала о тебе, Оливия. — Голос у Мейсона был приятный, чуть ниже и с приятной хрипотцой.

Чем ближе Мейсон подходил к нам, тем сильнее чувствовался его одеколон. Он пах свежестью и морским бризом, который я помню с детства.

— Лив, меня зовут Лив. — Сказала я и улыбнулась уголком губ.

— Хорошо, Лив. — Сказал Мейсон и улыбнулся в ответ.

Их появление для меня стало лучиком солнца в этой яме с дерьмом, в которой я почти утонула. Их чистота, настроение и внешность резко контрастировали с этим местом. Их аромат не вписывался в атмосферу этого места, даже язык не поворачивается назвать это место домом.

— Что вы тут забыли? — Спросила я их, закрывая свою дверь на новый амбарный замок и положив ключ в свои штаны.

— Я пыталась тебе дозвониться, но мне ответил какой-то баран и сказал, что Лив здесь никаких нет, а если бы и была, то сидела бы уже на его члене. — Сказала Зои и поморщилась. — Поэтому я приняла решение приехать к тебе и узнать, как ты. — Сказав это, Зои потянулась ко мне и укутала в своих объятиях. От неё вкусно пахло вишней с нотками миндаля. Её запах отличался от запаха, царившего здесь. Нынешний аромат, если его можно так назвать, благоухал кислым молоком и лекарствами с нотами хлорки, которой я пытаюсь хоть как-то отмыть всё это дерьмо.