© Анна Коваль, 2017
ISBN 978-5-4490-0254-9
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Читал книгу деда Кузьмы. Разделы, касающиеся лесных нимф, кикимор и русалок. После изучения книги снова ловил в шкафу Небоську и отвечал на дедовы вопросы о самарских водяных чертях. Дед Кузьма требовал полного ответа – такого, какого, обычно, требуют от поступающего на Императорские московские курсы егерей. Пришлось отвечать, хотя после ночной охоты на лесное Заморочило очень хотелось спать.
Вкратце ответ деду Кузьме звучал так (дед Кузьма установил правила, по которым все его вопросы и свои ответы я должен тщательно фиксировать в своем дневнике) – водяной самарский черт размером не превышает черта лесного, но существенно отличается устройством и формой своих рогов. Рост взрослого водяного черта – 1,5—1,8 метра, еще 1,2 метра приходится на мощный хвост со здоровенным костяным утолщением на конце, здорово смахивающим на еловый шишак.
Рога у самарского водяного черта так близко сходятся друг к другу, что, кажется, будто растут из одного места. Ежегодные рубцы или годовые кольца ясно видны.
Следует также упомянуть об оренбургском карликовом водяном черте, который меньше самарского водяного черта раза в два, но в сто крат его злее. От одной, весьма кратковременной встречи с ним у меня остался длинный шрам на груди и постоянные издевки деда Кузьмы, который не уставал насмехаться надо мной и говорить, что тогда, при встрече с оренбургским чертом я походил на жука, наколотого иглой на деревяшку. Собственно, виноват во всем был я один – не предпринял нужные меры предосторожности, полагающиеся при охоте на подобных нечистиков, за что и поплатился двумя своими ребрами и частью легкого.
В соседней деревне Выдрино сбесился очередной домовой и дед Кузьма, вызванный усмирять «волосатого пьяницу», взял меня с собой. Путь был не близкий, и пока мы доехали, меня успели основательно утомить заунывные вопли лесных изнытей и заморочило. Дед Кузьма на эти пронзительные завывания, визги, стоны и хрипы не обращал никакого внимания и даже успел ненадолго вздремнуть. Мне же он спать запретил и велел следить за выдринским мужиком, правящим выдринской же тарантайкой, сказав, что вопли заморочило сводят некоторых людей с ума и они способны завезти себя и своих попутчиков в гибельную трясину Черницовых болот.
Мужичок оказался крепким и с катушек не съехал, только сделал пару лишних кругов вокруг Чернецова болота и получив от меня увесистый тычок в спину, быстро пришел в себя и доставил спящего деда Кузьму и меня в целости и сохранности в деревню. У меня же от этих воплей целый день кружилась голова и дрожали руки, отчего я плохо сплел отводное чучелко для бешеного домового и получил нагоняй от деда Кузьмы.
Отругав меня как следует и обозвав безруким лентяем, дед Кузьма сам сплел отводное чучелко и мы отправились к тем людям, к которым нас вызывали. Там, прямо посреди двора, огромный домовой, нажравшийся где-то кислых щей и оттого впавший в бешенство, сцепился с таким же огромным банным чертом.
Черт налетал на домового, бил его своими рогами и проворно отскакивал. Домовой ревел и крушил деревянный забор, долбил ведром по земле, скреб когтями бревенчатую стену бани (оттого банный черт и выскочил наружу), с размаху прыгал на резное крыльцо избы, отчего оно жалобно скрипело и трещало.
При виде меня и деда Кузьмы домовой перестал ломать крыльцо, опустился на свой толстый лохматый зад, уставился на нас, оскалил желтые кривые клыки и оглушительно заревел. Ревел домовой до тех пор пока не охрип (где-то внутри избы, скорее всего в подполье – там горазды прятаться в таких случаях деревенские) раздался испуганный детский плач, женское визгливое причитание и хриплая мужская ругань (деревенские мужики не видят не чего зазорного в том, чтобы прятаться вместе с бабами и детьми, считая что разбираться со сбесившимися дворовыми нечистиками обязаны именно министерские егеря, которым они каждый год платят Десятину)
Проревевшись, домовой помотал лохматой башкой и принюхался. Из открытого сарая вылезла потревоженная его ревом глотиха и неторопливо направилась через двор к широкому лазу, прорытому под забором. Этим лазом по весне пользовались многие дворовые нечистики, в числе которых была и глотиха. Глотиха неторопливо шествовала мимо домового, ее длинный полосатый, похожий на кошачий, хвост тащился по земле. Домовой хрюкнул, алчно клацнул зубами и попытался придавить хвост глотихи лапой. Глотиха остановилась, зашипела как рассерженная кошка, выгнув при этом спину, украшенную серыми мраморными разводами, ее пасть широко распахнулась и оттуда вывалился длинный красный горловой мешок. Он то сокращался, то увеличивался до размеров футбольного мяча. Домовой заинтересовался этим странным предметом и протянул к нему лапу.
Однако подцепить когтями его домовой не успел, мешок вдруг лопнул сам, окатив домового едкой, исходящей паром кислотой. Домовой пронзительно завизжал, отчаянно затряс башкой и кинулся тереться мордой об землю, оставляя на ней куски кожи и пучки жестких коричневых волос.
Пока домовой выл и катался по земле, глотиха важно прошествовала через двор до забора, нырнула в лаз и была такова. А так как стояла ранняя весна, то через месяц-другой можно было ожидать что также важно, как и ушла, глотиха вернется из лесу в сопровождении обширного выводка розовых (чем-то похожих на крошечных поросят) маленьких глотих.
Пока дед Кузьма выманивал со двора домового (успевшего полностью регенерировать, то есть отрастить новую кожу и длинную шерсть), мне удалось как следует рассмотреть банного черта, оказавшегося помесью водяного самарского черта и обыкновенного деревенского банника. Данный банный черт несколько выше и сильнее своего московского собрата и ничем не уступает ему в кровожадности – при недолгой голодовке способен впадать в некое исступление и грызть от ярости стены и пол бани. В обычном же состоянии нападает в основном на лесных крыс и мелких хищных нечистиков, нередко заползающих из леса в деревню.
Вообще, следует заметить, что иркутские банники отличаются от московских более длинным узким рылом, двумя рядами острых плотоядных зубов, которые не стачиваются у банника даже в самом преклонном возрасте и длинными витыми рогами, которыми банник пользуется не так часто, в основном только тогда, когда схватывается с добычей, превышающий размер обычной лесной крысы (1,2—1,4 метра).
Как-то выдринские мужики даже рассказывали что их банники не боятся задирать речных глездалок, обитающих в местной реке. Эти глездалки невероятно огромные – отъелись еще при прошлогоднем наводнении, когда в реке утонуло стадо коров и теперь представляют собой гигантских речных нечистиков чем-то похожих на морских кальмаров, достигающих размеров в 10 и более метров! Рекорд для подобного вида нечистиков не побитый даже министерскими лаболаторными глездалками, выведенными по проекту «С» («Супернечисть»).
Как не хотелось мне отпроситься у деда Кузьмы сбегать на речку посмотреть местных глездалок-рекордсменок, я не на минуту не забывал о нашем деле, тем более что оно затягивалось и сбесившийся домовой, то и дело обуреваемый приступами бешенства, оглушительно ревя и роняя из широко раззявленной клыкастой пасти клочья пены, принимался носиться по двору, крушить забор, выворачивать из земли вкопанные бревна, к которым привязывали только что купленных и еще не объезженных диких кострюков, пяточников и мордашей. Иногда домовой останавливался, вздрагивал, скулил и облизывался, а затем вскидывал голову вверх и выл жутко и пронзительно.
Деда Кузьму вой домового не испугал. Он ловко перегнулся через забор и метнул свое отводное чучелко в домового. Чучелко перелетело через весь двор и стукнуло домового по его огромной широколобой башке. И хотя чучело было сплетено из соломы и почти ничего не весило, домовой захрипел, закатил глаза и рухнул навзничь, словно его долбанули по башке тяжелой свинцовой чушкой.
The free excerpt has ended.