Read the book: «Путь в Арвейн»

Пролог

С чего все началось?

Кричали отовсюду. Я прикусила губу, задумчиво глядя на новую точку, появившуюся на карте. Совпадение? Ошибка? Сама ведь знаю, что нет, и всё же смотрю удивлённо, придвигаю огненный шар, едва не спалив пергамент.

— Ну что, огонёк? — глаза друга блестели в странном предвкушении. — Решила?

На языке растёкся металлический привкус. Я прижала пальцем раненую губу и зашипела от боли. Нужно решать, и решать поскорей.

— Горит!

— Горит! Выходим!

Свернула карту, уложила в мешок, так и не поднимая глаз. Ну же, Игния! Ты столько пережила, неужели всё было зря?! Что ждёт нас дальше? А это шанс! Только набраться смелости, рискнуть… и...

Мы оба знаем, что нужно выдвигаться, как и то, что химеру не найти, и эта карта — наш билет в будущее. Нежданное, неизвестное, опасное… к которому мы не готовились и о котором не мечтали, в отличие от тех, кто шёл сюда.

Они были подготовлены что надо: мечи, арбалеты, обувь и одежда. А мы?! У нас неудобные мешки, топорик для рубки веток, ржавый кинжал, да последний серебряный…

Мы вылезли из палатки. Люди живо собирали припасы, сворачивали одеяла, тушили костры.

— Скорее, скорее, загорелось! Просыпайтесь! Арка пылала. Мраморную поверхность облизывали языки кровавого пламени. Кто-то трубил в рог, кто-то уже бежал в сторону леса, упал плашмя в грязь, резко поднялся и понёсся дальше. Идея сдувала с поляны народ прямо в лес, оставляя только матерых лавочников, да и они сворачивали котомки.

— Группа Десты, выходим через три минуты! Ждать никого не будут! Шевелитесь, ну же, сонные мухи!

— А ты? — я схватила лучшего друга за рукав и развернула к себе. —Что ты решил?

— Группа Вито и Себы — к арке! — орал сорванным голосом парень в меховой шубе.

— Пойду, но только с тобой.

— А если что-то пойдёт не так?

Крепкие руки опустились на мои плечи и тепло сжали.

— Если что-то пойдёт не так, то я буду рядом с тобой.

Груз ответственности сковал ноги. Может, в следующем году попытать удачу? Карта-то есть… только…

Как мы сюда попали? И что было бы, если бы я прошла на базар с главного входа? Снова прокусила губу. А глаза разбегаются в панике. Нечего больше думать!

— Выходим.

С чего всё началось?! Со сломанных костей? Побега? Падения в грязь? Или ещё раньше? Когда со мной случились те изменения, заставившие ступить в тёмный лес. Когда я решила для себя, что достойна большего. Когда поняла, что не хочу спокойной мирной жизни. И не дам больше никому собой управлять.

— Группа Игнии Квинт! — крикнула я и, никого не дожидаясь, обернулась к лесу. — Сюда, скорее!

Сомнения развеялись дымом, как только я сделала первый шаг. Оглушающе хрустнули ветки под ногами. Назад пути нет. И всё же — с чего всё началось? С бревна? Или с платья?

Глава 1 Шилейла

7 Аерра Йола

400 год с п.д.

Зима

«Только тело раба принадлежит господину; ум его — самому себе.» Сенека

Погода уверенно ухудшалась. Вчерашний снежный накат и гололедицу, размывало мокрым жгучим снегом с дождем. Ветер хлестал прямо в наши посеревшие от холода лица, кусал кожу и пробирался в прорехи одежды. Правда, сестрица замоталась так, что видны были лишь покрасневшие глаза да сдвинутые к широкой переносице брови. Попона кобылы заметно намокла, мышастая злилась, дёргала головой и прибавляла шаг. Путь в Шилейлу давался нелегко: повсюду грязь, сорванные ветром сучья, зубастые камни, о которые спотыкалась лошадь.

— Давай, пошевеливайся там, — бросила через плечо Нойта.

Я бы хотела быть Джинной. Той самой Джинной, что просыпается после восхода солнца, сладко потягивается на широкой кровати — мягкой, как облако. Не на жёсткой, протёртой до дыр и набитой сеном, а на той, о которой рассказывала Пиона — набитой гусиными перьями.

— Слышь, нет?!

Джинна переворачивается на другой бок, укутывается в одеяло — не тонкое и колючее, от которого всё чешется, а в большое, тяжёлое, хрустящее от свежести. Она досыпает ещё пару минуточек.

— Отведи клячу к бабке! И чтоб сразу назад!

Нойта вылезла из телеги, свернула покрывало, утрамбовала его у стенки, а я распрягла кобылу. Повела её вдоль частокола к конюшне. Дунул ветер, такой что дух захватывает. Мы с кобылой переждали порыв и ускорились, пока не налетел новый.

Я бы хотела быть Джинной. Джинна бы в такую погоду сидела у пылающего камина с огромной чашкой взвара со сливками. — Слышь, как воет? — услышала я, когда мы вошли. Баба в фартуке расставила руки по бокам и покачала головой: — Уж все-то идии проклятые нагнали, чтобы им всем провалиться в Раскол...

Подгнившие доски конюшни откалывались и крошились, подрагивали от порывов ветра, раскачивались и громко стукались, пугая скотину.

— Дак зима на дворе, — возразил мужик в высокой меховой шапке. Он передал бабе вожжи, шмыгнул забитым носом. — Ты его вглубь отведи, покорми. Туда, где потеплей.

— А щас! Разбежался! А своих куда? Ко входу, что ли?! — сварливо фыркнула она, всплеснула руками и повернулась к нам. — О, Ига, ты смотри! Кого только не приносит этот едрёный ветер! Ну что там? Не топчись — веди старушку.

Баба увела мерина мужика, пряча монеты в сумку на поясе. — Ни стыда, ни совести у людей... Вот народ пошёл — гоняют животных без задней мысли, — причитала она, подходя ближе. — Скажешь отцу: один и три до зимнего. Сегодня народу много. И скажи, что о колбасе я ещё помню, — она погрозила мне пальцем, сморщилась, осматривая с головы до пят. — И помнить буду до тех пор, пока не отпустит по нормальной цене. Ига, ты язык проглотила?

— Нет.

— Вот ведь доходяга... Иди, что встала? Дверь придави! Ветрище впустила, чтоб тебя...

Баба забрала кобылу и ушла.

Я вернулась к сестре. Нойта подпрыгивала на одной ноге, осматривая базар зорким, недовольным взглядом. Настроение её заметно упало и это откровенно грозило лично мне.

— Где тебя собаки носят? — Сердито хмурясь, она порылась в кошеле, пересчитала медные и ткнула пальцем в перчатке в телегу. — Бери скорей и пошли уже. Вот, неповоротливая! А ну?! Сколько спросила?

— Один и три.

— Вот карга... — протянула старшая и, улыбнувшись своим мыслям, добавила: — Ничего! Мы ей в зимний устроим. Чего встала?! Тащи, говорю! Что папа велел, не припомнишь?

— Тыквы на пироги, лука, зелени, трёх кроликов. Пару мешков свёклы.

Сестра хмыкнула и поплелась на базар. Обычно, если оставался излишек, брала себе и брату по сладкому кренделю. Но, видимо, на этот раз не хватит — и это неимоверно злило её.

Среди рядов шатров и телег, нагруженных товарами и прикрытых мешковиной, шатались редкие покупатели, ворча что здесь хоть шаром покати. Продавцов, которые обычно приезжали задолго до рассвета, чтобы занять самые выгодные места было и того меньше.

Рядом с покосившейся постройкой — самой высокой в Шилейле, служившей постоялым двором — пристроилась кузница, собранная из свежих досок. Напротив, самые оживленные места.

— Вот ещё, смотри, стоит. Зелейница хренова, — буркнула Нойта, кивнув в сторону лавки.

Я опустила телегу и глянула в сторону. Рядом с лавкой бакалейщика на раскладном столе под навесом, были аккуратно расставлены стеклянные бутылки с масляными настоями, разложены пучки сушёных трав, и примяты горкой листья полыни — «от дурного глаза».

Семья уже успела убедиться, что дело у девушки шло вовсе не от её крепительных настоек и отнюдь не от ядов или приворотов, о которых ходили слухи и только. Зелейница прятала под холщевой скатертью бочонок меда и горшок варенья. А порой, что особенно выводило брата из себя, она привозила вяленого мяса и колбас.

— Иди спроси, что почём, — велела Нойта.

Я подошла.

— Сколько за грибы и варенье?

Деревянные браслеты зелейницы перебирали завораживающим стуком, пока она лениво опиралась на стол.

— Шла бы ты… по-хорошему, — она не добро осклабилась: — Думаешь, не знаю, чья ты, пустышка?

Я растерянно отступила, чуть не напоровшись на овощника. Нойта уже успела с ним переговорить, и он, гаркнув что-то невнятное, полез за заказом. От предупредительного прищура зелейницы плечи напугано поползли вверх, и я поспешила отвернуться.

— Что говорит? — Нойта не подымая головы глядела в мешок, на подгнившие овощи. Стянула зубами перчатку, покрутила корнеплод перед глазами и хмыкнула.

— Что нам не продаст, — буркнула я.

— Тебе не продаст, —сестра закинула свеклу обратно в мешок и сунула его мне. — Ты нас с собой не сравнивай. Ну да ладно. Мы ещё свидимся.

Она коротко вздохнула, оглядела прилавок. — Бери всё вот это и положи так, чтобы не рассыпалось. Всё то тебя учить надо...

Овощник притащил еще мешков, сгрузил прямо под ноги и скрестил руки на груди.

— Это не возьму, — сказала Нойта, вынимая мягкие, рыхлые свеклы и складывая их обратно на прилавок.

— Пелей две недели назад просил. Не возьмешь, скажи ему, что больше возить не буду.

— Так подгнили, на что мне такие?

— Раньше надо было приходить.

— За две недели не прогнили бы, — фыркнула она. — За пол цены возьму, голубчик, не дороже.

Овощник сгорбился подергал усами. Нойта не сводила с него не мигающих глаз. Взгляд у сестры был прямой и свирепый, не каждый способен устоять перед таким.

Вот и овощник не сумел. Под звуки неразборчивого бурчания и сдержанной брани мы всё же нагрузили телегу мешками с неплохой свёклой — по полцены.

Нойта подкинула на ладони оставшиеся медяки, поймала обоих со звоном в полете. Хватит на крендель, но только на один. Она обязательно разломит его пополам и отдаст брату: одна она никогда не ест. И никогда не возвращается без сдачи, может и не всё скупит, но медяк, другой, а матери отнесёт, не забудет. Сегодня медный и остался. И всегда идет поглядеть товар у портного из Силисия – так уж повелось. Но только мимоходом и якобы случайно, да одним глазком, пусть и ставит он свою лавку неизменно у главного входа на базар. Там дальше ничего и нет. А я, пока сестра у портного забираю лошадь, запрягаю телегу и увожу на дорогу.

— Огненная наша,— ухмылялся портной, подмечая Нойту издали. Хоть и знает, не всегда от нее выгода идет. А все топчется, круги вытанцовывает. — Говорят, к удаче повстречать такую в пасмурный д... д… денёк.

— Тебе чего? — фыркнула Нойта, краем глаза всё-таки разглядывая ткани.

Продавец возил товар из Силисия. Приезжал он только к праздникам. И то возил не густо. Бывали тут и холщовые рубахи, да шерстяные накидки, домотканые полотна, бывало – привозное сукно из Дирка, дорогое и яркое, он прятал его в пузатых сундуках в самой глуби лавки. Иногда попадались меховые воротники или крашеная пряжа. Но всего понемногу, - в Шилейле он сбывал все то чего не продал в городе. А на праздник уезжал скорей обратно, там у него хранился основной товар, новый. Там у него и мастерская с белошвейками и два сына, которые всем этим управляют.

— Иди что п… п... покажу. — позвал он Нойту.

Мне стало любопытно и холодно — стоять без дела и я тоже подошла чуть ближе. Но мужик рявкнул чтобы я ближе не подходила, и я осталась на дороге. Отсюда тоже было недурно видно, как он вытащил маленький короб, поковырял ржавым гвоздем замочную скважину, откинул крышку, развернул бурую тряпицу и на глаза показалась розоватая ткань, воздушная как дым.

— Что это такое? – заворожено спросила сестра, пока продавец разворачивал ткань во всю длину.

— Платье, дурёха. Гляди — розовое, аки закат.

Нойта облизала губы, вытерла липкую руку о полные грудь и живот и потянулась потрогать.

— Не, не, не, — продавец дернул платье на себя, ткань взметнулась, полыхнула в свете лампы. Широкое платье, как раз её размера. — Без этих твоих. Подивись и будет.

— Сколько? — будничным тоном поинтересовалась сестра.

Мужичок неторопливо сложил платье, завернул в тряпицу и едко улыбнулся.

— Семь да в… в…. во… семь да восемь.

— Да ты рехнулся небось!

— Так не по твою душу красная, ты иди ковыряй колбаску, — продавец ядовито ухмыльнулся и дернул бровями закрывая замок на коробе. — А на это чудо я невесту найду побогаче.

Он дернул крышку убеждаясь, что она надёжно заперта и только тут заметил, как у Нойты дрогнули опущенные плечи.

— Ну что пригорюнилась, — спохватился он, сцепил руки на груди, расцепил, погладил меховую оторочку силиского кунтуша. — Ну ляпнул, ну б… б… бывает.

Он достал тряпицу, подал всхлипнувшей Нойте, положил маленькую ладошку на покатое плечо девушки.

— Ну, вытри нос, Нойтушка. Куда тебе?.. Приедет твой мальчишка — авось выпросишь! Где он у тебя там?

— В Дирке. — разрыдалась Нойта.

— А ну вот, не да… да... да...леко значит. Всего-то пара дней пути. Эх ты! Была б ты моя я б тебе и платье и шубку и сапожки достал. – он приобнял сестру зло зыркнув на меня. - Не пожалел бы и золотого! Да ты замуж бежишь, а как за такой угнаться?! Ну все. Это… Ты только гляди: я в Селисий уеду через неделю, поторапливай думу. Отца спроси не забудь, — он ласково вытолкал её из лавки, а я отошла подальше.

— И это... — уже тише добавил силиец, глянув в мою сторону. — Эту вшивоту сюда не води. А то потом люди т… т... товар боятся брать. Ну и славно. Беги-беги, пока не простудилась.

Путь в кедровый ничуть не легче. Тучи рассеялись, ветер в спину гонит, да и вниз с горки в разы быстрей, но я еле ковыляла, душу словно помоями облили. Торопилась кобыла в мокрой попоне, торопилась Нойта в теплый дом, торопились кролики, не подозревающие худшего. Одна я еле передвигала ноги, под тяжестью мешка и пока сестрица глядела на дорогу, схватилась окостенелыми пальцами за оглобли, стараясь не сильно нависать, чтобы серая не сворачивала.

Красавицей я не была; щеки впалые, глаза выпученные, зубы пожелтевшие от налета, кожа сухая и покрасневшая, губы потрескались до крови, руки грубые, деревенские. Телосложение мое худое, но жилистое, как у мальчишки. Грудь маленькая и под мешковиной не видна. Только волосы были моей гордостью. Такие же как у матери и Хельги нашей старшей сестры. Темно рыжие, густые и блестящие. Я заплетала их в косу и сворачивала под косынку, от чего она топорщилась аки вторая голова на затылке. Открывать голову запрещали. Отец как-то сказал: волосы мой билет в возможный брак. Варн тогда долго, зло смеялся, а потом и вовсе рассердился на отца, что кормит меня пустыми, как и я сама надеждами. Оттого и особо обидно стало за "вшивую".

Волосы были красивыми. Огненными.

Глава 2 Джинна

Я посмотрела на окно. Оно здесь было совсем крошечным, под самой крышей, но это не мешало ему пропускать сырость и холод на наш затхлый чердак. Конечно, сыро и холодно было только мне, и, как говорит бабка лишь оттого, что я такая доходяга костлявая. Я с ней не спорила. Чревато.

Ей, угретой у маленькой печки близ входной двери, на толстом матрасе, под плотным шерстяным одеялом было вполне себе уютно. А я каждое утро проклинала это маленькое, круглое оконце надо мной, тонкое сукно коим порадовал меня отец отобрав шерстяное, и колкий кушак, набитый соломой. На нем я и пошевелиться не могла, чтобы не разбудить старуху.

Проснётся она в третьем биении и начнёт бубнить какая же я ленивая. Бабка давненько выжила из ума, и говорит в основном белиберду, но на меня реагирует враждебно и, к сожалению, внятно. Если повернуться, хрустнуть соломой или скрипнуть кушаком можно разбудить её ненароком. Тогда, она начнёт орать. И этот ор перебудит весь дом.

Поэтому я просто смотрю на окно, пересчитываю стропила, или разглядываю пятно света на скате, пока не услышу глухой удар часовой башни. До тех пор время есть, и я представляю, что я Джинна. Джинна бы жила совсем одна в своём большом доме, у неё было бы много-много настоящих восковых свечей со специальными поставками, как те, которые продают семья Цихолитов. А ещё у неё бы была магия и она бы могла запросто разогнать любую темень перед глазами одним щелчком пальцев.

Послышалось биение, я вскочила на ноги так быстро, как только смогла своим окоченевшем телом. Руки затекли, спину ломит, а ноги словно налиты свинцом после тяжёлого дня. Но шевелиться нужно побыстрей, быть порасторопней, ведь чужую ложку в рот тяну, а своей не нажила.

— Надо же, — прохрипела бабка. — Как быстро кончилась ночь. Я подлетела к тлеющему углю в печи, подожгла щепку и зажгла ею фитиль сальной свечи. Залопались искры, взметнулась чёрная струйка дыма. — Если бы хоть что-то умела, я уж подумала, что это ты устроила холод этот, чтоб его кошки подрали. Бабка растирала затёкшие ноги, уныло рассматривая их. Толстые, набухшие в жуткой сети сиреневых вен. Потом обернулась ко мне, и взгляд стал мутным. — Совсем исхудала. Так не пойдёт. Людям в глаза смотреть не совестно? — Извините, — еле слышно выдавила я. Горло саднило который день, и говорить было больно. — На что мне твои извинения? Ты перед отцом и матерью ответ держи. Моё дело — предупредить. Сама знаешь, ругать тебя будут, горемычную.

Будут. Не за то, так за это. Я оставила лампу на тумбе, набросила на плечи платок и рванула вон. День начался как нельзя удачно, раз бабку раньше времени не разбудила. Плевать на всё — я была Джинной.

Забросила в печь поленьев, раздула огонь, пока дом не выстыл окончательно, схватила корзинку, ушат — и выскочила во двор. Мороз щипал в носу и колол щеки. Хоб — дымчатый волкодав — шевельнул ухом на звук моих шагов по ступеням, но головы, под шапкой снега, не поднял. Редкостная семейная гордость: настоящий фамилиар. Стукнул ему одиннадцатый год, а выглядел он здорово и бодро, как годовалый, и проживёт, по подсчётам храмовников, ещё лет пятьдесят, не меньше. Единственным его недостатком считалось его полное подчинение моей никудышной персоне, что крайне раздражало брата, чьим фамилиаром и являлась эта огромная псина.

Джинна тоже встала, надела мягкую обувь, открыла тяжёлые занавески и улыбнулась новому дню. А вставала она в четвёртом биении, не раньше. Я покопошилась в курятнике, достала яйца и подлетела к бочке у входа. Быть на морозе — занятие не из приятных. К разорванным лаптям налип снег и подтаял, намочив шерстяной чулок. Поколола лёд, вода плеснула и забрызгала передник, но мне было всё равно — Джинна на такие вещи внимания не обращает. Я набрала ушат воды, прихватила заиндевелых поленьев из пристенного дровяника, подняла корзинку с пола, стараясь не вылить воду в другой руке. Верхнее полено упало, откатилось, но я спешила. Игния подберёт, когда опять выгонят на улицу. Судя по гадкой погоде, сегодня пошлют стирать. А я была Джинной, и осталось мне чуть меньше получаса.

Джинна неспешно спускалась по каменной лестнице, приветствуя своих верных слуг, которые все были её добрыми друзьями и часто помогали советами и поддержкой.

Игния сбежала обратно с мороза в остывший дом. Молоко, яйца, муку да мёда ложку размешала быстро-быстро, стала жарить. На столе появилась банка яблочного варенья, сметана, деревянные тарелки и ложки. Пока я металась раненым мотыльком по кухне, доставая съестное на завтрак, пока нервно мешала кашу на молоке, надеясь, что она не подгорит, Джинна входила в специальную комнату, где на чистую узорчатую скатерть уже поставили завтрак со сладким ежевичным соком и огромными горячими булочками. А ещё поставили ей сливочного масла в красивом блюдце, накрытом расписной крышкой. Пока я нарезала хлеб, Джинна открывала книгу, чтобы почитать прямо во время трапезы — потому что она делала, что хотела, и ещё потому, что у неё было несчитанное количество этих самых книг и времени. Пока я разносила тёплую воду по комнатам и разжигала лампы, Джинна промокала специальной тряпицей губы и благодарила поваров за такое утреннее угощение. Она говорила им, что они превзошли самих себя, — пока в меня бросали жестокие реплики о моём нежеланном появлении в их комнате и на этом свете в том числе. Пока я спускала корзину с грязным бельём к двери, Джинна шла принимать горячую ванну с ароматными маслами самых красивых цветов в Шелховете. Там я оставляю её роскошные, пышные формы отмокать в горячей, почти обжигающей воде — и вот я снова я. По крайней мере, до полудня.

— Поздно ты сегодня. – плотная женщина спускалась медленно, чуть покачиваясь спросонья. Крепко держалась за перила, останавливалась, осматривалась и снова опускала ногу отдающую хрустом в суставе на каждом шагу. – дом продрог, а тебе хоть бы хны.

— Доброе утро мама. – поздоровалась я. – сегодня похолодало, оттого не натопилось ещё.

— Поотвечай мне тут!

Завтрак тек своим чередом под звуки смачного чавканья, треска горящих палений и мерного обсуждения планов на день. Не имея привычки протирать штаны за завтраком ем я удивительно быстро, и как только доедаю свой отложенный заранее кусок краюхи с маслом, начинаю живо собирать на обед. Сегодняшние блины с рублеными яйцами и чесноком, заворачиваю в платок и укладываю в устланную тёплым одеялом корзинку, туда же отправляется закупоренный бутыль горячего молока. После этого убираю посуду и начинаю ее ополаскивать в тазу с ледяной водой, потому что, если не успею полетит ругань, подзатыльник от брата, или тряпкой мокрой огреют, а у меня день сегодня хороший, между прочим.

Но все хорошее, когда-нибудь кончается, потому что в дверь заколотили бойким кулаком.

— Сядь Игния. – Приказал отец.

Я нырнула за стол, сложила руки на коленях и опустила смирный взгляд, а он поднялся открывать.

— Кого это в такую рань принесло? – Нойта покосилась на маму, пришпилила торчащую прядь волос морковного цвета. В ответ мама пожала покатыми плечами и быстрым зорким взором окинула стол. – Ты! – кивнула мне. – где твоя посуда?

— Я все прибрала. – отчиталась негромко но четко. На приперательства времени не хватило, переведя раздраженный взгдяд с меня на огонь в печи, мама растопырила пальцы и шеплула заклинание. Пламя загудело и поднялось.

— Совсем отмороженная? – рявкнул брат. – Неси все обратно!

В дом вошла старушка, сняла тяжелую доху, сапоги подчистила, размотала голову.

— Поздно. Сиди. – мама растянула губы в приветливой улыбке и поднялась. – Пиона, дорогуша, какими судьбами, да в такую рань?

— Рань то она рань. – Пиона ввалилась на кухню и опустила костлявой зад на скамью рядом со входом. – Меня как Бут растарабанил я прямиком сюда и помчалась. Едет душенька, едет.

— Кто едет то?

— Да больно ты не знаешь кому ехать. – голос Пионы был скрипуч, а рот беззуб. Да и выглядела она мертвенно бледной и ослабленной, а все таскалась по дворам. — Лорд наш едет, устречать его надобно, а с ним и деуки твоей паренёк.

— Как так?! — ахнула мать и покачала головой — Рано едет!

— Отличникоу небось везет оттого и рано едет. Отдыхать удумали. А Оли с ними и подбился, вот и приехал скорей изуестить шоб стречать его вышли.

— Так приехал? – старшая вскочила как ужаленная. — Приехал? Когда же?

— А ну сядь, – осек ее брат. – таким напором и волков спугнешь. Чего не понятного? Выехал заранее предупредить чтоб лорда встречали. Ты от этой тупости нахваталась?!

Нойта глянула в мою сторону, покраснела и сникла.

Я неловко сжалась. Событие большое, начало праздников и Олиан наконец вернулся. Только в этот раз я больше никого не увижу.

Ну и ладно. На лошадок я таки гляну. Издали.

Раз в год на зимние каникулы наш земельный лорд приглашает к себе гостей. Путь их далёк, останавливаются они на ночь в Шилейле и уже сегодня вечером наконец доберутся до огромной чёрной усадьбы нашего лорда.

Пиона переведя дух, пересела к столу рядом со мной. Я поймала суровый взгляд матери и взметнулась за тарелкой и кружкой для соседки.

— Ты родимая деочку не мучь. — начала Пиона причитания — Пускай идёт с уами, а то ходит молва будто ты её в рабство готоуишь. Да и Олька подобреет ежели увидит, что вы её не дерете и не шпыняете по чем зря. Тем паче деука уас рукастая авось кому приглянется…

— Я наверх! — Нойта взметнулась на ноги. — И нет бабуленька, ей там делать нечего.

Не любит она когда меня жалеют, знает, что плохо кончится. Она помчалась наряжаться, подальше от грядущей ругани, а старушка макнула хлеба в кашу, испробовала и продолжила:

— Чего это нечего?!

— Не лезь в это. — предупредил соседку брат.

— В самом то деле, — кусок хлеба с кашей отправился в беззубый рот. Старушка пожевала, пошамкала губами, смотря с укором исключительно на отца. — Ну как это нечего? Уся деревня соберется, а ты свою в избе схоронишь?

— Мам! — крикнула Нойта со ступеней. — Я твой плащ беру?

— Бери!

Нойта громкой поступью умчалась на верх оставив брата разбираться самому.

— А что её на равных со всеми нами ставить? — Варн враждебно отбросил ложку, призывая старуху к вниманию. — Мало ей дома? Семьи? Ей чужую жизнь подавай? Этой гнили, — он указал на меня пальцем и им же постучал по столу. — место на рабочих землях.

— Не барагозь сынок, она ж молоденькая, а все у дома околачиуается. Не дело это, не по-челоуечески.

— Луиза тебе какой платок? — окликнула младшую Нойта. — красный цветастый или серый вязаный?

— Хочет по-человечески, хай собирает манатки и уматывает к порталу, — рявкнул брат, будто мне и в правду позволили бы это сделать. — А хочет остаться, пусть живет по правилам. Спасибо пусть скажет, что не меченая!

Благодарность ошпарила щеки, я уронила взгляд на руки, желая чтобы этот разговор поскорее закончился, к тому же собравшиеся глядели на меня в упор и это внимание давило к земле, вынуждая горбиться и выглядеть еще более жалкой чем обычно.

— Красный неси. – Вдруг мягко ответила сестре наверху Луиза а мне ласково улыбнулась. – Ига, заплети меня с плеча на плечо как вчера.

— Да заткнитесь вы! – брат гневно ударил по столу. Ложка, недавно отброшенная им, подпрыгнула на месте разделяя сие негодование хозяина.

— Меченая? — румяные с мороза щеки соседки покраснели от возмущения. — Мыж ее с пеленок знаем! никто и слова не молуит…

— Знаю я как вы и слова не молвите, - взревел Варн. - весь кедровый с Шилейлой нас высмеивают. Придут за ней, дело времени. А пока хай из дома зазря нос не высовывает.

— На людей бы глянула…

— Я сказал нет, старуха! Или ты оглохла в концы?

— Гоуорить будешь как отец помрет! — воскликнула старушка, трясясь в старческом возмущении, губы поджала, ноздри раздула глядя сердито на брата. Мне лично от такого взгляда стало весьма неуютно. Хотя не помню, когда мне в последний раз примерещилось это чувство…

— Ишь ты, - взъярилась соседка. - уозомнил себя главой семьи! Перья распушил, петух недорезанный! Таких как ты да на суп! Негодник!

— Пиона! – вскочила мать, и обратилась к отцу — Пелей, чего молчишь?

Брат умолк, а старушка все не спускала с него гневных блеклых очей.

— Нечего ей вертеться, средь честного народа. – поддержал брата наш отец. — Дома пусть сидит дармоедка пустая. Еще захворает, а лечить ее чем?

— И дорого. Она того не стоит. — Луиза не повышала голоса. Никогда. Она знала, что ее всегда расслышат, а нет переспросят. Старушка глянула на младшую и пригорюнилась, печально прикрыла глаза, качнула головой.

— Ну как вам? — Нойта сошла вниз, пахла она приятно: хвойным лесом и шишками, серый плащ на ней расшит металлическим фигурками и серебристыми цветами.

— Невеста. — похвалила мама, радуясь, что ссору было прервали. – Пионушка, милая, не серчай, погляди лучше на нашу Нойтушку. Что скажешь?

Я заплела старшую сестру, ловко уложила косу в корону. Мать в расстройстве ушла к окну и печально мяла занавесь глядя на соседку. Соседку она уважала, впрочем, скорее все таки опасалась ненужных сплетен.

— Пелей. – укоризненно позвала старуха моего отца, было заметно, что это ее последняя попытка воззвать к его совести, после чего она и дорогу в наш дом забудет. Отец поджал губы, глянул на мать, на брата.

— Оденься Ига, пойдешь на хвосте.

Не сразу поверив своим ушам, я несколько мгновений смотрела на него не моргая, а потом вдруг вскочила и помчалась за платком.

Скорее! Нужно спрятать волосы! Неужто и правда разрешил?!

Молнией проскочила лестницу, ввалилась в коморку, схватила уродливую, растянутую и тонкую тряпку. Наскоро замотала ею голову, глянула в маленькое зеркальце у умывальника. Щеки порозовели, в глазах веселые искорки. Приложила свой гребень к губам – на удачу, и поспешила назад. Спускалась я как можно тише, чтобы никого не смутить своей неуместной радостью. Потопталась смиренной тенью у порога ожидая остальных и замерла наблюдая за тем, как со вздохом встает отец из-за стола и коситься на меня укоризненно.

— Шаль ей дай, нормальную. Нойта.

Скрепя сердце, сестра вручила мне свою тёплую тяжелую шаль. Мама намотала ее мне на голову, так чтобы до бровей достала, и шея потолще казалась, да волосы крепко сжаты — они у меня этакого уродца в семье отчего-то шибко хороши. Нойта смотрела на все это дело краснея от возмущения, переглядываясь то и дело с братом и Луизой, но перечить отцу не стала.

После того как остальные принарядились, надели развесистые головные уборы и украсились к празднику, мать снова подошла к окну, да как вскрикнет:

— Бегом! Все уже выходят!

Нойта вскочила, торопливо одернула одежду и взметнула рукой убеждаясь, что не послушные курчавые пряди крепко заплетены, затем кивнула матери и младшей сестре. Пора.

Пиона тоже встала, взяла свою клюку, пригрозила ей брату и так качая головой, проигнорировав Луизу вышла в сени.

Нойта обулась и вылетела во двор. И тут радость моя мимолетная оборвалась и рухнула в глубокую прорубь страха и темноты.

С улицы раздался дикий девичий вопль, а за ним и звук сильных ударов. Это Нойта полетела кувырком со ступеней во двор. Мама выбежала следом, а я за ней. Сестра лежала на снегу распластавшись на брюхе и протяжно воя.

— Нога. — рыдала она, и шипя от боли и злости вцепилась в край юбки.

— Бревно Ига! — вскричала мать. — Иди сюда гадюка! Гляди, что с сестрой натворила!

— Она все подстроила. – услышала я за спиной голос брата и в ужасе обернулась. В его глазах вспыхнул не гнев, а нечто страшнее – угроза.

Внутри всё похолодело.

Я отступила, но лед под ногами предательски скользкий, я поскользнулась и ударилась спиной о косяк. Брат схватил меня за плечо шагнул ближе. Стальные пальцы вонзились в кожу через тонкую ткань, сжимая так, что я невольно сжала зубы. Его лицо оказалось совсем близко, ноздри раздулись, а голос стал тихим, пропитанным ненавистью.

– Я тебя сейчас убью.

Я почувствовала, как его пальцы сжались ещё сильнее, с ужасом осознавая, что он хотел сломать мне руку, но отпрянул, отошел, схватил бревно с земли и бросил прочь. А потом метнул безумный взгляд на старушку в дверях.

— Ну как вам?! Можно эту тварь к людям пускать?

Глава 3 Мост Каркаданна

С дорожки, ведущей к мосту, доносился многочисленный хруст шагов. Я прижалась к тёплой дымовой трубе, выглядывая дальше, на дорогу, по которой пробирались люди. Свет восходящего солнца усыпал искристый наст, ложился недоверчиво на еловые макушки, прощупывал синие тени меж ветвей и прорисовывал деревеньку.

Жаль, что все так вышло. С недавних пор меня все реже и реже выпускали из дому. Только с сестрой, да стирать. Если бы утром я не витала в облаках, не поленилась бы, да подобрала бревно, то наслаждалась началом Зимнего Празднества Скадирны, на равне с остальными обитателями Кедрового Лала. Но, ничего уж не изменить и придется мне смотреть на праздник с оледенелой тесовой крыши дома.

Мост длинной в двадцать шагов, полукруглый из темного, старого камня вел по ту сторону реки, разделяющей борочеев лес на двое. У подножия моста собирались заспанные жители Кедрового, зевали и кутались поглубже в теплые тулупы, шубы да плащи.

На головах незамужних дев раскинулись ветвистые рога оленей, расшитые у основания бусами и красными цветами. Отцы, которым повезло иметь сыновей, надевали длинные, до самой земли ворсистые кожухи наизнанку, с накладными широкими плечами и укрывали лица звериными, деревянными масками. Сегодня они будут петь.

Скоро по нашей узкой дорожке проедет витиеватый возок нашего лорда, запряженный крупными тяжеловозами каких можно увидеть только один раз в год. Сердце колотилось в трепетном предвкушении.

Нойта роптала, хромала, но упрямо шла к мосту, опершись о руку брата. Тот то и дело оборачивался к дому выглядывая меня в занавешенных окнах. Ему бы волю, меня и вовсе заперли бы в подсобке и выводили не во двор, а в дом. Я сглотнула подкативший к саднящему горлу едкий страх, подозревая что все еще впереди.

Волкодав бежал в припрыжку вперед хозяина, с интересом разглядывая деревенских своими золотистыми глазами. Подбежал к Олиану стоящему рядом со своим отцом – старостой нашей деревни, к его тетке и ее многочисленным детям. Хоб обнюхал каждого, одобрил, смачно чихнув, и умчался к Варну. Я не сдержала улыбки.

Так повелось, что на зимние праздники лорд ежегодно приглашает к себе гостей и требует встречать его долгожданный приезд ликующими криками, поклонами, да лестью. Так было и во времена его отца и прадеда и считалось за открытие зимних праздников.

Дорога из Силисия до усадьбы на прямик, занимала не больше одного дня. Но земельные лорды, исстари любили показывать гостям наши чудесные, живописные окрестности, наполненные ароматами сосны и дымка. Поэтому едут они кружным путём — через Шилейлу и Кедровый Лал. И дорога их растягивается вдвое.

Сквозь подвывающий ветер, невнятный говор, да лай собак, все четче слышался звон бубенцов и топот копыт. Минутой позже из-за поворота выбежали массивные вороные. За ними показался просторный возок на шесть персон с пятеркой высоких, застекленных окон с каждого боку и узорчатыми панелями. На крыше повозки герб нашего лорда: в червленом поле железный вран, под ним оконечность из зубца крепостной стены.

Послышался нестройный мужской хор, прорезанный тонким голоском Луизы. Она пела о белой лани, бегущей сквозь слепящую пургу, о приближающихся охотниках и стреле, что вот-вот пронзит её сердце и пробудит ярость Марены.

А на мосту выросло чудище.

Бут Вальдис с сыном наколдовали настоящего огненного каркаданна — величиной в два человеческих роста. Зрелище задумывалось настолько ошеломляющим, что на мост в этом году вывели даже глубокого старика и несмышленых малышей. И староста не подвел их.

Каркаданн рыл снег раскалённым, массивным копытом, пуская облака жгучего пара из ноздрей и воинственно мотал однорогой головой, преграждая дальнейший ход путникам.

В прошлом году Олиан наколдовал двух мостовых троллей — удивительных, гигантских, с каменными дубинами и бестолковыми рожами. Но каркаданн пробирал до мурашек.

Послышалось требовательное «Бр-р!» и возок затормозил, осыпая снегом собравшихся. Он остановился напротив готового к бою чудища и гости начали неохотно вылезать на мороз.

Наш лорд, важный, высокий, прошествовал к старосте.

Поверх суконного плотного сюрко, лорда Вестмора опоясывал широкий кожаный ремень в три оборота, с медной пряжкой, из которой спускалась тонкая цепочка с гербовым медальоном.

Через грудь наискось спускалась кожаная портупея, на плечах длиннополый плащ, серый волчий ворот которого, густой, с длинным остевым мехом, взволнованно колыхался от порывов ледяного ветра.

На руках лорда — толстые кожаные перчатки, на ногах — высокие сапоги с высокой же и крепкой подошвой, подбитые мехом изнутри. Мороз обтекал его, не смея тревожить.

Отец Олиана – Бут Вальдис поприветствовал его снятием меховой черно-бурой шапки и низким поклоном, за ним последовали и все остальные жители деревни.

Нарядные гости брезгливо оглядывали окрестности, и морщась отодвигались от деревенских. Прижимаясь, друг к другу они мечтали поскорее покончить с прогулкой. На тварь эта четверка отличников глядела с неприкрытой опаской. Мне было интересно – какой была их жизнь, как они попали сюда, так далеко от своих крепких, каменных чертог. Наверняка они обучались в высоченном, неприступном замке им подавали и за ними убирали и жизнь их лилась неизменным ключом удобства и покоя.

Покатилась ежегодная поочередность действий: Обмен парой предпраздничных реплик, похлопыванье старосты по спине, восторг девушек, собравшихся поближе к лорду, и мило давящихся смехом.

Гости неохотно любопытствовали об особенностях местной культуры, мохноногие кони шарахались от огненной иллюзии, извозчик просил поторапливаться и пытался безрезультатно успокоить скотину.

Одна лишь Луиза — предводительница, к слову, той самой кучки мечтательниц, что беззастенчиво пожирали глазами нашего земельного лорда и не менее в этих краях знаменитого Олиана — смотрела в сторону отстранённо и надменно, но, тем не менее, стоило вниманию к ее персоне чуть затянуться, на славном фарфоровом личике проскальзывал едва заметный интерес, как искра в стогу сена.

Обычно сразу после этого младшенькая, взмахнув ресницами, переводила взгляд куда угодно — на любой звук или движение, тем самым вынуждая смотреть на неё ещё внимательнее, для начала как на невинное создание, столь безжалостно отвлечённое от собственной драгоценной персоны.

Это захватывало внимание. А вкупе с замешательством и неизбежной оценкой её достоинств — длинной шеи, гладкой кожи и густых, как вороньи крылья, ресниц — не могло не восхищать.

Луиза уже в свои четырнадцать была самой настоящей красавицей. Вдобавок она подавала огромные надежды и в плане высокого третьего уровня магии, тогда как у матери первый, а у отца второй. Говорят свой дар сестричка получила по наследству от нашего прадеда — человека из весьма благородного, известного рода Квинт.

Мы одни в кедровом обладатели столь почтенного рядя родственников, нежелающего, впрочем, иметь с нами никаких дел.

Единственное, чем природа обделила мою зеленоглазую, в мать, сестру — это волосами, которые пушились и топорщились во все стороны оранжевой метелкой.

Вспыхнули огни на балюстраде, Каркаданн почтенно склонился, отошел пропуская путников и лорд велел отправляться дальше. Экипаж покатил по талому снегу, оставляя на память черные борозды, и народ, наболтавшись вдоволь, в полной мере взбодренный морозом и лордом, постепенно стал расходиться. Гасли огни на мосту, и огненное чудовище тухло, оставляя уродливые лужи на снегу. Захныкал голодный ребенок, загорался день.

Одна только мама осталась стоять на дороге, махала руками чтобы шли без нее и все смотрела вдаль в сторону кареты вытирая невидимую слезу.

Отец хотел было остаться с ней, но она ему что-то сказала такое, что он попятился и закивал, а потом пожал плечами, махнул на нее рукой, плюнул и пошел домой.

Я тоже глядела вслед удаляющейся процессии, представляя, что я Джинна, и сейчас меня увезут далеко, далеко и до следующего года я и не вспомню об этом месте.

В доме послышалась ругань, и образ Джинны, утопающей в мехах, смотрящий мирно из стеклянного окна повозки, растаял так же, как растаял каркаданн - в грязной луже на мосту.

Нойта звала меня. Я набрала в лёгкие побольше воздуха, задержала на мгновение, а потом резко выдохнула. Карабкаясь вниз, в последний раз оглянулась на мост. Мамы там больше не было.

— Ига! – орала сестра. — Где её собаки носят?!

Я соскользнула с крыши, но в последний момент ухватилась за карниз. Кожа на ладони разошлась, но падать было бы больней. Слезла и побежала в дом.

— Подглядывала? — застал меня врасплох резкий голос отца во дворе. Я кивнула.

Не заходя в дом, он уже запрягал кобылу к отъезду.

— Вы, бабы, совсем умом брякнулись. — Он отвернулся, словно я ему больше неинтересна. — Иди, тебя Нойта кличет, надрывается.

В сенях я стряхнула с себя снег, стянула верхнюю одежду и прошла на кухню.

Нойта уселась в отцовское кресло, кривилась от боли, и кусала губу. Нога ее вздулась, покраснела, как фасоль в бадье.

— Надо ж тебе было переться с вывихом! — ругал ее Варн. — Твой Олиан и так придет, — отец позвал их завтра к ужину, вот ведь безмозглая бабья натура! Что ты забыла на мосту?!

Луиза, потопталась на месте, покосилась на меня у лестницы и тихо молвив:

— Приведу лекаря, — вздохнула и ушла.

— Где Ига?! — завопила Нойта снова и зарычала, не найдя для ноги того положения в котором она перестала бы ее так тревожить.

— Тут я.

Мой голос подействовал на сестру крайне оживляюще – она даже выпрямилась.

— Слушай меня внимательно, — прошипела она, вцепившись в подлокотник. — Если из-за твоей выходки сорвётся сватовство, я из тебя чучело выкрою! Разорву на части и выкрою! Поняла?!

— Поняла.

— Гадина. Гадина!

— Тише, — в дверях появилась мать, она плотно прикрыла за собой, метнулась к окну и задернула шторы. Я напряглась.

— Она хочет Олиана от меня отвести! — с новой силой разъярилась Нойта.

— Помолчи. — велела ей мать, нервно одернула фартук и махнула на Нойту рукой, так и не отойдя от окна. — Куда ей с магами тягаться? Ни один её не возьмёт. А тем более Олиан Вальдис. Я тебе вот что покажу… Щас погодь, отец отъедет.

Снова потянула за занавесь и сунула нос к окну. Такое странное поведение было весьма на нее не похоже. Мы напряженно выждали пока отец выведет клячу с боковых ворот и с лязгом запрет их за собой.

- Где Луизка?

- За лекарем побежала. – с раздраженным нетерпением отвечала сестра.

Мать фыркнула и вновь трусливо глянула за занавесь, затем подошла ближе, порылась в платье и извлекла... Монету! Золотую!

Мы обомлели.

Нойта втянула воздух сквозь зубы, глаза её расширились.

— Выронили лордики,— Мать старалась говорить небрежно, но мы видели, как белеют пальцы сжимающие металл.

— Боги, мама! — задохнулась Нойта. — Не может быть! Настоящий? На зуб попробуй!

Варн молча протянул руку, и мать вложила монету в его ладонь.

— А ты чего уставилась? — Нойта метнула в меня нервный взгляд. — А ну отвернись. В стену смотри!

Я опустила глаза и сжала руки в кулаки.

— Забудь о ней, Нойта, — ровно сказала мать. — И чтобы ни слова отцу!

Она обвела нас строгим взглядом.

— Я вам каждому что-нибудь да подберу.

Варн небрежно бросил монету на стол, но смотрел на неё, так же жадно и с тем же недоверием коим глядели на нее все остальные.

— Тебе, сынок, хорошего коня по весне, — губ матери коснулась редкая улыбка. — Луизу в Дирк отправим. А тебе, Нойта… Приданое, да пир горой.

Нойта вскочила, забыв про боль в ноге.

— Нет, мама, погодь. Преданное — преданным, но я ещё понравиться должна!

— Да понравишься ты! — отмахнулась мать. — Где ещё такую крепенькую видала? Яркую, как солнцем литую? Все уже знают, куда дело катится. Не боись.

— Дай ей сказать. — грубо потребовал Варн и ткнул пальцем в Нойту. — Чего хочешь?

Сестра замялась.

— Раз уж на то пошло, — её голос вдруг стал осторожным, она нервно сглотнула, уселась вновь в кресло отца и облизала пересохшие губы. — Платье хочу. То что торговец из Селисия привез.

— Почём?

Отведя виноватый взгляд, Нойта уставилась на ногу, пошевелила ей и поморщилась от боли, взывая к жалости.

— Семь да восемь.

Мать ахнула, а я сжалась так, будто это на меня сейчас обрушиться всеобщее негодование. Хотя в любом случае мне этого не миновать, ведь я покалечила сестру и расправа не заставить себя долго ждать.

— Шарлатан! — Возмутилась мама, и грохнула кулаком по столу. – Шарлатан и подлец! Пусть не дурит головы юным девочкам. Кто ему столько металла отвалит?

— Это МОЁ преданное! — Нойта сжала кулаки. — Что хочу, то и делаю!

— Не сделаешь. — В голосе матери не было более ни капли эмоций.

— Совсем распустилась, — добавила она. Нойта сжалась, сгорбилась как поверженный тролль, шмыгнула носом, глядя прямо на монету.

И я смотрела на нее. Огромное, почти нереальное богатство для нас.

Она лежала на столе, такая маленькая, и в то же время способная изменить всё.

Варн посмотрел на мать, потом снова на золотой.

— Ты её разменяешь?

— Когда придёт время. У себя передержи, там спокойней.

Я вдруг поняла, что мне ничего не пообещали.

Ни преданного, ни коня, ни учёбы в Дирке. Это было не удивительно, но отчего-то кольнуло в душе.

Пламя в лампе дёрнулось.

Ветер ударил в ставни.

Монета всё так же лежала на столе, и золотые всполохи скользили по закопчённой стене, отражая всю ее значимость.

Глава 4 Дороже, чем моя жизнь

Тем вечером, за позднем ужином, было по-особенному тихо. Шёл снег, заглушая мир за его стеной, а за столом — что было особенно непривычно — говорил только отец. Как правило, он растворялся в семейном гаме и не встревал без особой необходимости, тем самым подчёркивая свой особый авторитет в семье.

На щербатом столе стояло блюдо, доверху наполненное жареными, жирными окунями в кляре; рядом — румяные пирожки с творогом, нарезанный сыр и пиво в высоком глиняном кувшине. Нойта злилась на мать, но уплетала за обе щёки, смачно облизывая маслянистые пальцы. Весь день она проплакала, ожидая лекаря из Шилейлы, а когда ей наконец перевязали ногу, поела и уснула.

Рыбу принёс Варн ещё вчера, когда с парнями ходил порыбачить, и был собой особо доволен. По понятным причинам, с самого утра он пребывал в приподнятом настроении и, когда уходил в лавку к отцу, напевал пресловутую песенку, от которой по спине пробегали мурашки. Мать уплелась к соседке, Луиза читала, а я до самого вечера колотила мясо, набивала колбасы, варила варенье в огромных котлах на улице, стоя по щиколотку в грязи. В доме этим не займёшься — не развернуться, да и вони сестры не выносят.

Ужин закончился, а о деньгах так и не было объявлено.

За день я так устала, что валилась с ног, однако уснуть было не легко. Меня не покидали мысли о будущем, не моём, конечно, — тут всё предрешено, — а о том, как скоро уедут брат и сёстры из дому и как далеко. Если Луизу и впрямь отправят в училище, а Нойта выйдет замуж за Олиана, обе они отправятся в Дирк. Останется только Варн с молодым здоровым конём и лавкой. Мда... Из-за этой лавки он, скорее всего, останется в Кедровом, как и я.

Я проснулась на заре, тело ломило от усталости, но тревожный, поверхностный сон не давал покоя, и я улизнула вниз, молясь, как бы не разбудить старуху.

— Подкинь-ка ещё дров, — раздалось из темноты.

На кухне, в отцовском кресле, сидела Нойта, укутанная до самого носа, с бледным лицом и опухшими глазами. Побоявшись тревожить ногу, сестра не стала подниматься к себе. Ноги ей нужны здоровые и крепкие, и как можно скорее — для грядущих плясок на свадьбе. Я сунула в печь ещё полено, и вскоре пошёл жар.

— Не могу поддерживать огонь, все силы уходят на лечение. — пробормотала сестра и, в ответ на моё молчание, смерила меня суровым взглядом. — Иди глянь, не оставила ли опять на пороге очередную пакость. Ты издеваешься надо мной? Иди, говорю!

Пришлось тащиться на холод — смотреть, не уронила ли я чего, пока спала на чердаке. День вчера был тёплый, снег подтаял и раскис, а ночью схватился морозом, и теперь во дворе бугрились скользкие ямы.

— Скажешь матери, что сегодня пойдёшь к пруду, — велела Нойта, когда я вернулась. — Тряпки мои отнеси, постирай. Свои тоже. Я высушу. Нечего вонять на весь дом — к нам люди придут.

Я увидела корзину, оставленную у двери, доверху набитую грязной одеждой, и еле сдержалась, чтобы не выдать разочарования.

— И помни, гадина, — Нойта нагнулась и прошипела: — ты моя должница.

За завтраком я сообщила о предстоящей стирке матери, и та ожидаемо не одобрила такой расклад.

— Никуда ты не пойдёшь.

— Мама! — возмутилась Нойта.

— А на стол кто накрывать будет? Ты, что ли?! Тесто надобно поставить, стулья со двора снести, помыть. Дел невпроворот. Не строй мне сегодня козни. Если тебе так печёт, то, когда явится суженый, она наверху посидит. Но домашнее всё надо закончить.

— Не надо! Мне срочно! Почему всегда так?! Я говорю — мне срочно, мама! Ты оглохла или как?! А! Ига! — резко закричала Нойта. — Подыми меня повыше! Пойдёшь к пруду, понятно?! Неси вещи! Варн, помоги ей!

Мать поражённо посмотрела на сына.

Варн?!

Никогда, ни разу в жизни Варн не помогал мне. И каково же было всеобщее удивление, когда брат медленно поднялся из-за стола и послушно отправился наверх. А я, сглотнув ком страха, переглянулась с матерью. Та закрыла глаза и только покачала головой. Пришлось следовать за братом.

В его комнате было темно, окна на зиму заколочены, и только лампа, оставленная у входа, освещала пространство. Я переступила порог — и услышала, как дверь захлопнулась за спиной.

Резко обернувшись в кромешной тьме, я подумала, что меня заперли. Но всё оказалось гораздо хуже. Послышался щелчок пальцев и загорелся тусклый свет сальной свечи. Брат стоял у двери и с презрением глядел на меня.

Не знаю, ненавидела ли я его. Скорее, боялась до потери пульса, и он прекрасно знал об этом. Его это даже забавляло.

Он усмехнулся, шагнул ближе, а я непроизвольно дёрнулась назад, но, спохватившись, заставила себя стоять на месте. От него не убежать. Не спрятаться. Он поднял мою руку, развернул ладонь к свету — и на неё легла... золотая монета.

— Ты ведь и понятия не имеешь, сколько она стоит, — усмехнувшись, Варн наклонил голову набок. — Правда, пустышка?

Я имела. Сотню серебряных. Как дом в Шилейле: две комнатушки, огородик с жёлтыми цветами по периметру, качели на крючьях у крыльца…

Невозможно много. Непостижимо много.

Монета обжигала ладонь, и я боялась шевельнуться, чтобы не уронить её ненароком. Она пахла бочкой идийского вина, за которое в наших краях убивают. Весила столько же, сколько жирная корова, способная прокормить всю семью. Стоила, как мешок шафрана — красного, как кровь, лёгкого, как пепел, и ценного, как жизнь.

Глава 5 Грязное серебро

Поставив корзину с бельём за забор, я вынула монету и повертела ею на солнце: на одной стороне — чеканный профиль властителя, на обратной — дракон в кольце девиза.

Серебро и медь встречались гораздо чаще. Их чеканили в Арамии на монетном дворе правителя, а золотом занимался его личный помощник — оттого монеты, названные ругелиями, были настоящей редкостью в наших краях.

Деньги были из тех магических привилегий, которыми меня не баловали. Впрочем, подобное каралось законом, запрещающим «пустым» распоряжаться расчётной единицей. Конечно, подсознательно я понимала, что доверие, оказанное мне братом и сестрой, не более чем вынужденная щедрость. Я понимала это так же хорошо, как и то, что сдачу заберут до последнего медяка и считать будут с особым вниманием.

За трату мама, прекрасно понимая, по чьему приказанию я истратила часть приданого, высечет именно меня. Не решится ссориться с Нойтой накануне прихода гостей. Тут как получается — и овцы целы, и волки сыты.

Ах! Плевать. Я была несказанно счастлива.

Эта мимолётная, мнимая власть, это сияющее в лужах и сугробах солнце, эти лучи свободы налили мою душу настоящим восторгом.

Мне уже выпадало однажды держать кошель своими руками, ненадолго: пока ждала, как Нойта подвяжет шнур на ботинке. А тут не какая-то горстка медяков — мне доверили настоящий клад!

К рынку в Шилейлу я шла походкой дамы, бывающей в здешних краях по воле случая и только проездом, тайком сжимая монету в побелевших от напряжения пальцах. Путь недолгий, всего час, но это был самый счастливый час за прошедший год. Справа — озеро, продуваемое ледяным ветром, слева, за высоким частоколом, — шпиль гостевого двора Шилейлы. Выше по дорожке, часа полтора на коне, — Маковый Палаш, туда уехала жить Хельга, самая старшая наша сестра. Она вышла замуж, едва ей минуло шестнадцать, и сбежала из-под родительской опеки, как, бывало, бегут преступники из тюремной повозки в лес — без оглядки, сломя голову, как только выпадет малейший шанс.

По привычке я зашла через боковой вход и выругала себя за это. Лавка купца из Силисии была расположена у самого въезда на рынок. Пришлось прогуляться. Дорожка была скользкой, протоптанной с утра: подтаявший снег смешался с грязью в бурую кашицу. Я осторожно приподняла подол, сетуя, что замарала поношенные ботинки.

Всюду открывались лавки. Из пекарской вышла старушка, вынесла горячий, духмяный противень с румяной сдобой и стала раскладывать булки на прилавок. Зелейница открыто торговала колбасами и лесным мёдом, не ожидая меня так рано после недавней поездки, а у овощника толпился народ. Но сегодня я шла не к нему. Сегодня особый день: с собой я не тащу тяжёлых корзин и мешков, сегодня я один на один с золотым.

Запах калёных грецких орехов, миндаля и каштана окружил меня и зачаровал минутами необъяснимого задора, от которого в груди словно била крылами оживлённая голубка.

Рынок оживал, а я зевала, разглядывая всё так, словно видела впервые.

Лавок было множество, но и то лишь из-за праздника. Пройдёт дней десять — и бродячие торговцы да коробейники отправятся в Силисий по главному тракту.

Я прошла дальше и, ловко миновав торговку рыбой, добралась до главного входа на рынок. У продавца тканей было, как назло, людно. Лавку переполнял народ, живо трещали беззлобные споры и лёгкие препирательства на почве торгов.

— Эх, Далин! Да ты меня по миру пустишь такими ценами!

— Ошибочка, д… д… добрый магик, не я, а женушка твоя. П… п… посмотри на неё, ну разве не чудо она у тебя? Разве не стоит она твоего внимания и тряпки новой? Вон как глазки-то засверкали, как у молоденькой.

В ответ мужик хохотнул, но, соглашаясь с доводами торговца, приблизил ткань к лицу и едко фыркнул.

— Почём тебе это тряпьё только? — глядел он на Далина, качая головой. — Всё равно никто не возьмёт. Вот же пятна, а вот и дырища.

— Не шути так, дружок, какие п… п… пятна? Какие д… д… дыры? Это же колдовские ткани, таких и не отыщешь у Золотого леса! — Далин взволнованно махал короткими руками, подхватил кафтан и стал переворачивать его на обозрение. — Всё из Арамии, всё новёхонькое, заклинание свеженькое, вышивка обережная. Ну глянь. Повыше п… п… подыми, смотри сквозь неё на солнце. Ни одного изъяна…

Толпа зло захохотала: видимо, утро у продавца из Силисии пока не клеилось, и покупатели только и делали, что глумились, а брать толком ничего не брали. Я неуверенно подошла ближе.

— Эй ты! Кыш отседова! — послышался возмущённый возглас.

Посмотрев в сторону, я приметила пузатого корчмаря, идущего под руку с супругой прямо к продавцу тканей.

— Всех ворон стянуло, — поцокал языком другой покупатель в бобровой шапке и бросил на прилавок то полотно, которое минуту назад так вожделенно осматривал.

— Пшла отсюда, что говорят?! — кинулся на меня Далин, воровато оглядываясь на покупателей.

— Я к вам за платьем, — твёрдо сообщила я.

— К… к… каким ещё за платьем? Ничего тут не т… т… трогай!

Я сглотнула обиду и быстро протараторила:

— Для сестры, не для меня! То розовое, что вы нам показывали.

— Ничего такого не было! — покосился он на корчмаря, боясь, что его заподозрят в недобром. — Да и тем паче, что тебе таких д… д… денижищ в жизни бы не доверили!

Я показала золотой, сверкнув солнечным лучом по его бородатой физиономии.

Торговец ахнул.

— Я вправе изъять его у тебя, пустышка!

От его слов во рту пересохло. Я испуганно отпрянула.

— Нет, не вправе, — подал голос незнакомец, стоявший рядом со мной, и чуть мягче добавил: — Ты вправе не продать.

Лицо паренька закрывала тряпица, так что видны были только глаза цвета загорелых одуванчиков.

— Проваливай, посмешище, — махнул на меня рукой дядька в бобровой шапке. — Не продадут здесь тебе ни шишки, ни жёлудя! А ты не встревай, иди куда шёл.

Люди вокруг рассмеялись. Я нервно укусила щёку изнутри, стараясь не паниковать.

— Обворовала, небось, кого? Смотри, чтоб я стражу не свистнул!

Стража в виде одного ленивого толстяка мирно посапывала на скамье у ворот неподалёку, второй, высокий и худой, гонял босоногую детвору чуть дальше — у жилых домов.

— Подойди, — велел мне парень и протянул ладонь.

От приказного тона я сделала пару шагов в его сторону, но монетку не отдала: парень вырвал её из моей руки силой.

— Мне продашь, — незнакомец с вызовом приподнял густые брови и протянул золотой продавцу.

— Смотри-ка, защитник нашёлся, — протянул дядька в шапке.

— А ты у нас кто такой вообще? — свысока поинтересовался купец.

Парень усмехнулся. Лёгким движением руки распахнул полы плаща перед народом, и я увидела, как лицо купца стало мертвенно-серым. Толпа расступилась, переглядываясь, а у меня похолодело в животе: что он только что показал? Медальон? Метку? Кто он такой? И спросить не у кого.

— Сколько? — спросил он жёстко.

— В… восемь да семь.

— Было семь да восемь, — испуганно встряла я.

— Сдачу с семи, — потребовал парень и протянул продавцу мою монету. — Живей.

Далин скуксился, но монету охотно прибрал и, развернувшись на каблуках, ушёл вглубь лавки. Там он достал сундук, а из него — тот самый свёрток, который не мешкая развернул и горделиво показал нам: бледно-розовое платье во всю длину.

— Нойта, что ль, замуж собралась? — расхохоталась, отчего-то недовольная этим событием, жена корчмаря. — За Ольку нашего, небось?

— Та не… скорей Луизка, чем эта… — пробурчал дядька-сосед из Кедрового, насупленно наблюдая, как продавец быстро сворачивает платье.

Жена корчмаря ждала ответа, и я неопределённо пожала плечами. Олиан в здешних местах в огромном почёте. А у женского населения — в наибольшем. Если не ошибаюсь, эта дама лично одарила корчмаря пятью дочерьми, которых теперь не прочь отвадить от отчих харчей. Но не абы кому, что, конечно, понятно. И неудивительно, что самым востребованным на эту роль стал Вальдис — он семь лет в Дирке обучается, за такое ему хорошую должность сулят, высокую зарплату и жильё в Селисии.

Да на одну его стипендию в наших краях можно жить припеваючи.

Продавец тем временем аккуратно перемотал платье грубой мешковиной. Незнакомец, нетерпеливо постукивая сапогом по деревянному полу, стал считать переданную ему сдачу.

— Всё как положено. Девяносто два и два.

— Девяносто три серебряных, а с медными сам решай, — гаркнул парень.

— Три так три! — надулся продавец и достал ещё одну серебряную монету из зачарованного неподъёмного сундучка.

Паренёк передал мне деньги, и я немедля насыпала их в кожаный мешочек, выданный братом этим утром, завязала его дрожащими от напряжения и холода пальцами и забрала когверт с платьем.

— Спасибо, — выдавила я из себя растерянно, направилась к выходу.

На рынок заходили люди, торговка рыбой громогласно подзывала покупателей, а у меня внутри всё пело. И паренёк симпатичным показался: хорошо сложенный, с добрыми глазами и в престранной, но дорогущей одежде.

Какой он был…

Шагнув прочь, я почувствовала, как нога зацепилась за некое препятствие, взмахнула руками для равновесия — и в следующее мгновение полетела вниз. Я упала прямо в грязь! Перепуганно барахталась ногами и руками, прижимая свёрток к телу и моля богов, чтобы его не задело моё падение. Нога запуталась, я беспомощно отталкивалась, упершись в ткань плаща. Тот натянулся на горле, вынуждая запрокинуть голову. Кошель отвязался, упал рядом, и монеты рассыпались по земле, сверкая на солнце.

Послышался смех. Пронзительный, режущий слух, безжалостный смех мужика в бобровой шапке. Кто-то хлопнул в ладоши. Далин?! И пока я одной рукой отвязывала плащ, чтобы встать, вдруг увидела, как босые пятки мелькают вокруг. Созванные к пиру мальчишки стали нарасхват подбирать монетки, и мой кошель исчез в первую очередь. Я еле как приподнялась, сгребла лежавший рядом серебряный вместе с куском грязи, а остальные со скоростью выпущенной стрелы растасовали по карманам оборванцы. Они уже удирали, сжимая мои деньги, когда я наконец поднялась.

Я до крови закусила губу, вертя головой. Смех не стихал, по шее стекали холодные капли. Я смотрела на платье в полном ужасе от происходящего. Мои тщетные попытки прижать свёрток как можно крепче к груди не спасли его. Грязь пропитала его насквозь.

— Шуруй, пустышка, по добру-по з… з… здорову, — посоветовал мне Далин.

— Вот видишь, дружок, — произнёс мужик в бобровой шапке, — почему мы с такими дела не имеем.

— Какой я тебе дружок?

— Остынь, парень.

Я отвернулась, но так и осталась стоять в сторонке, переживая душащее чувство паники и горя.

Рынок наполнялся народом: шли повозки, скот, покупатели. Они не обращали на меня никакого внимания. И никто из них не замечал толстого каната, протянутого поперёк рынка, о который я споткнулась. Они проходили сквозь него.

Ярость, внезапно наполнившая меня, подавила всепоглощающую панику. Канат был зачарован. Его видела и чувствовала только я! Схватившись за него, я рванула что было сил, выдирая вместе с ним и жёлоб, к которому он был привязан, и, отбросив его с дороги, еле сдерживала слёзы.

— Совсем рехнулась, — бросил некто.

Моя ярость быстро растворилась, разум молниеносной вспышкой напомнил, кто я на самом деле такая и что меня теперь ждёт.

Глава 6 Осколки души

От страха свело желудок. Вокруг носились дети, выкрикивали цены купцы, пекарская распаля́ла голод покупателей, а меня вывернуло у самых ворот. В руке всё так же застыла холодная монета, а на лице подсыхала грязь. Я выбралась на скользкую дорогу к дому. Местами на пути встречались глубокие ямы. Спотыкаясь и покачиваясь, я плелась, как безвольная кукла, заставляя себя не останавливаться и не растягивать ожидание неизбежного. Мне казалось, что я вот-вот упаду без чувств, и найдут меня лишь по весне. Перед глазами плыли тёмные пятна, и чем ближе я приближалась к отцовскому дому, тем, как ни странно, желаннее становился подобный исход.

Дойдя до нашего забора, у меня начали трястись даже колени.

— Ну где ты так долго бродишь, Ига? — раздался голос Луизы из-за забора. — Нойта как на иголках. Скоро мама вернётся.

Я представила, что я Джинна, но делу помогало слабо. Не хочу впутывать её в это. Хочу просто быть невидимой…

Калитка со скрипом отворилась, и я ступила во двор. Младшая, увидав меня в проёме, замешкалась, удивлённая, и на какую-то долю секунды мне показалось, что она промолчит.

— Варн… — негромко позвала Луиза.

Словно в кошмаре наяву, я увидела брата во дворе и поняла, что самые страшные мои опасения сбылись: родителей нет, а он оказался дома.

— Вот же упырица! — плюнув под ноги, Варн отбросил стул, который тащил в сторону дома. — Неблагодарное, вшивое чучело.

Он поднялся на крыльцо, снял со стены заступ и крепко сжал черенок в огромных кулаках. Уговаривая себя, что заслужила порки и гнева домочадцев, я опасалась сжаться в комок на земле и прикрыть руками голову.

— Я… не хотела… правда… — я старалась говорить чётче, но не получалось. Слова ломались, а подбородок дрожал от никчёмности. Варн пошёл на меня, но пятиться я не посмела, зная, что ничего этим не добьюсь. В кухонное окно высунулось перекошенное отчаянием лицо старшей сестры.

— Что это?! — ахнула Нойта, в момент потеряв самообладание. — Зачем она его в грязи изваляла?!

— Прости... меня толкнули…

— Ты же мне платье испоганила! — завизжала она. — Как же это? Как же так?! Тащи её сюда, Варн!

Брат схватил меня за волосы и дёрнул так, что я взвизгнула и была вынуждена подняться на цыпочки и обратить к нему лицо. Волкодав переполошился, вынырнул из своей конуры, вздыбил шерсть на спине. Он всегда чувствует, когда его хозяин свирепеет.

— Будешь вякать — прибью, — предупредил меня Варн. — Поняла меня?

— Поняла, — прошептала я в ответ.

— Не слышу!

— Я тебя п… — он дёрнул меня за голову так, что из глаз посыпались искры. — Поняла!

Луиза с несвойственной её возрасту и сложению силой разжала мои заледеневшие пальцы и перехватила грязный свёрток. Варн поволок меня в дом.

— Погоди, Варн! — остановила его младшая. — Где сдача?

Я протянула монету, так и не согретую в моей холодной ладони, и всё повторяла в уме, как молитву: завтра я проснусь, и это всё будет позади…

— Где остальное?

Отвечать толку не было — не поверят. Варн передал монетку младшей и ещё крепче сжал волосы на затылке. Хоб предупреждающе зарычал.

— Что ты наделала? — он приблизил ко мне лицо. В карих глазах клокотала лютая ненависть и явное желание ударить, которое он сдерживал великой силой. Желание победило, и щёку обжёг первый удар.

Из дома выбралась Нойта, проковыляла к нам, припадая на ногу, которая была хорошенько перевязана.

— В дом её тащи, — прошипела она. — Не видишь, сколько людей пялится? И псина, смотри, что творит...

И правда, во двор стали поглядывать соседи. Но они здесь ради представления, заступаться они не будут, так, посмакуют очередную сплетню за поздним ужином о квинтовской парии и забудут. А вот Хоб припал к земле, как волк перед прыжком, и сверкал острым оскалом, роняя вязкую слюну на снег. Брат отпустил мою голову и сжал плечо. Боли почти не почувствовала, знала только, что синяки проступят, и сильные — иссиня-чёрные.

— Двигайся, мразота.

Меня втолкали в дом. Луиза зашла последней лёгкой поступью лани.

— Тащи наверх, скорей, пока отец не вернулся.

Брат всё же перехватил меня за волосы и, прижав пониже к полу, поволок наверх. Я спотыкалась, боясь разбить лицо о ступени, перебирала всеми четырьмя конечностями, пока мы не добрались до моей с бабкой комнатушки.

— Пошла вон, — велел Варн скукожившейся на стуле старухе.

Недолго думая, та прихватила полотно, которое расшивала в приданое Нойте, и умчалась прочь, ошарашенно глядя, как меня держат у пола, как собачонку.

Брат повалил меня на пол, предоставив старшей.

Церемониться Нойта не любила — сразу начала порку. Схватила пучок трав со стены и захлестала так, что с первого маху засвистел воздух. От необычайного пыла сестры, не столько обиженной, сколько дорвавшейся, пук весьма быстро поредел. Била жёстко, воодушевлённо и в основном по лицу, так что из носа пошла кровь, но проку от него было мало. Такие порезы быстро заживают и золотого не стоят.

И тогда в ход пошли голые кулаки.

У Цихолитов есть такая деревянная коробочка, куда можно положить варёное яйцо и потрясти — так скорлупку можно снять быстро-быстро. Я была тем яйцом в коробочке. Меня швыряло по комнате, от стены к стене, в ребро жёстко впёрся стул, потом к бабушкиной кровати, к краю которой приложило кистью и подбородком.

Нойта была в ударе. Я не была уверена, расстроена ли она из-за платья, денег или просто рада, что нашёлся повод, но она горела желанием, кажется, удавить меня насовсем.

— Всё, — послышались заветные слова из уст великодушного брата.

Но на этот раз Нойту остановить было не так-то просто: она всё била и била, не зная покоя. Я поставила под угрозу её будущее, я испортила её дорогую вещь, я снова вклинилась между ней и Олианом. Это пугало её, а много ли тех, кому нравится быть напуганным?!

— Всё, Нойта, закругляйся.

Но старшая уже ничего не слышала: она наслаждалась криками боли, как маковым молоком.

— Довольно! — брат оттащил её, прилагая немалые усилия.

— Пусть он её расхочет, Варн! Пусть не узнает. Я её так разукрашу, что и платье ни к чему будет.

Нойта зарыдала у брата на плече, а я пыталась отдышаться и понять, не сломано ли у меня ребро. Испуг, горячивший кровь, отхлынул, и накатила боль. Но понять, где болит сильнее, пока не могла. С подбородка прямо на пол капала кровь, бок кололо, глаз заплыл, огнём пульсировала скула, сильно болела и кружилась голова.

— Ты уже всё сделала, — уговаривал горюющую сестру Варн.

— Не всё. — Голосок Луизы был нежен и тонок, как тонкий острый нож, напитанный валерианой. — Побои на ней заживут, как на собаке.

Нойта вытерла глаза и нос и обернулась. Её с братом лица выражали нескрываемое замешательство, а у меня кровь застыла в жилах от того, как Луиза улыбнулась и дёрнула бровями в мою сторону:

— Волосы.

Нойта замешкалась на секунду, но выбралась из братского захвата и, расправив одежду, подошла неуверенно к столику с тазом. Там, на самом краю, лежал мой гребень. Боги, как же я любила его. Он был для меня всем.

Послышался отчётливый хруст древка. Она переломила его, кривясь от натуги, и бросила передо мной.

К горлу подступила тошнота, будто я только что увидела, как кого-то убили. Не просто кого-то, а маленького, только моего кого-то, живого, беззащитного, дорогого душе и сердцу. Это было единственное, что у меня было красивого. Единственное, что не отобрали доколе.

В глазах наконец защипало. Нет. Плакать нельзя. Это всё ужасно, но я переживу это в одиночестве. Боги, хоть бы они ушли! Хоть бы ушли!

Я боялась даже пальцем двинуть в сторону осколка. Только бы никто не понял, как дорог был он мне.

— Этого мало, — сдержанная, подслащённая улыбка Луизы всё не гасла.

Она неторопливо подошла к упавшему стулу, подняла бабкину шкатулку и вынула… ножницы.

Я отползла к стене.

— Не надо… — замотала я головой. — Это всего лишь платье… всего лишь платье…

Нойта удивлённо посмотрела на сестру. Но странное давление младшей перебороло угрызения совести. Она забрала у неё ножницы и повернулась ко мне, затем глянула на брата, выискивая одобрения.

Он только закатил глаза и буркнул что-то, а я не расслышала, зато увидела его ботинки перед собой, когда он подошёл.

— Нет, нет, не надо! — пришлось поднять голову, от чего она пошла кругом.

Он нагнулся ко мне и сморщился.

— Если не заткнёшься, я этими самыми ножницами глаз тебе выколю, — пообещал он мне едва слышно. — Хочешь?

Я отчаянно замотала головой.

— Вот и хорошо. Тебе они не нужны, поверь. Замуж тебя и так не возьмут, да и вшей меньше будет. Режь, Нойта.

Он бросил меня на четвереньки перед старшей сестрой, вынул шпильки и перебросил косу. Но Нойта так и не подошла. Я подняла голову и увидела на её заплаканном лице смятение. Она сделала шаг в мою сторону, но остановилась.

— Не могу… — призналась она. Моё лицо представляло собой кровавое месиво, которое, похоже, отпугнуло её. Было видно, что она хочет уйти.

— Тогда я сама, — Луиза забрала ножницы и ласково погладила сестрины пальцы.

Она резала решительно, быстро и криво. Рыжие огненные локоны разлетались вокруг, как перья убитого лебедя. Мне казалось, что всё это происходит не со мной, что я вот-вот проснусь и разбужу бабку диким криком. Но этот звук режущих маленьких ножниц для шитья не прекращался. Кровь всё капала на пол перед глазами, а вокруг разлетались мои несбыточные надежды выйти замуж.

Когда меня отпустили и я повалилась на стену, Луиза глумливо играла с рыжей прядью моих волос. Смотреть на это было всё равно что созерцать отрезанную конечность.

Только что это был твой почти орган — и вот волос на голове нет, а они где-то перед тобой, и ничего уже не исправишь.

"Хорошо, не глаз..." уговаривала себя я.

Варн и Нойта с долей немалого беспокойства смотрели на тоненькую сестру, пока она разбрасывала мои тяжёлые пряди по коморке с нескрываемым наслаждением.

— Пойдём, Луиза, — в дверях позвал её Варн. — А ты, паскуда, тут сиди и носу не высовывай.

На лице Нойты проскочил слабый укол совести, когда она огляделась вокруг. Луиза присела передо мной на корточки, ласково провела ладонью по мокрому от крови лицу.

— Отдыхай, — голос её был слаще горного мёда.

Она поднялась, рассмотрела мою кровь на своих пальцах и, достав платочек, вытерла их по пути с чердака.

Всё. Всё. Всё позади. Всё.

Я потянулась за кусочком гребня. Больше у меня ничего не осталось.

Глава 7 Слезами журавля

Этим утром по красному, тёмному дереву летели два журавля. Они били огненными крыльями, сбивая облака, и кричали небу о солнце и о весне, что скоро вступит в свои права. Они взывали к надежде. А теперь...

Один журавль в моей холодной ладони оставил бескровные вмятины, второй лежал чуть поодаль — до него не дотянуться. Но и переживать из-за этого было бы бессмысленно. Прежних волос больше не было, расчёсывать нечего. Были искромсанные пакли, свисающие до шеи. И были огненно-рыжие локоны, змеящиеся по полу.

Я провела пальцем по зубцам, злясь, что взор застилала обида. Никогда не давала волю слезам. Но в этот раз не получилось. Теплая капля покатилась по щеке, быстро остывая, пока я с горечью глядела на осколок.

Красивый был гребень, дорогой. Отец отругал маму за такой подарок, но не отнял. Этот кусочек дерева был для меня знаком любви, спрятавшейся где-то глубоко внутри сердец моих родных. Его никогда не пытались отобрать. Несмотря на то что даже Луиза на День магии получила подарок гораздо хуже, а проявилась она сразу после нашей последней поездки в храм.

Не знаю, сколько часов я просидела на ледяном полу, чувствуя, как зубцы гребня больно врезаются в кожу.

В маленьком оконце угасал день, и комната погружалась в сумрачный омут, в котором постепенно исчезали очертания мебели, оставляя после себя лишь воспоминания о них.

Каждое движение отзывалось в теле тупой, глухой, знакомой до омерзения болью, которая с годами стала почти родной. Я не могла двигаться, не могла найти в себе сил даже вдохнуть поглубже.

Дверь бесшумно отворилась. Тёплый воздух из-за порога окутал сладким духом сдобы, мясного бульона, специй, чего-то вкусного, сытного и далёкого. Я вдохнула — и к горлу мгновенно подкатили привкус крови и кислота голода.

Меня передёрнуло от жалости к самой себе.

В дверях стояла мама. Она осмотрела коморку, морща нос, словно учуяла сильную вонь. Значит, ей уже сообщили о моей провинности. Её взгляд задержался на полу.

Волосы, прилипшие к засохшей крови, раскиданные вещи, сухие ломаные листья повсюду.

Она вошла и закрыла за собой дверь, а я не шевелилась. Совершив несколько шагов, моя мать прошла мимо меня, будто я была пустым местом, будто на полу валялся хлам, недостойный её внимания.

Она остановилась, медленно отодвинула носком туфли спутанные пряди волос, опасаясь запачкаться. Среди них лежал второй осколок гребня.

От этого небрежного движения что-то внутри меня окончательно заледенело.

— Уберись, — велела она, и в её голосе не было ничего, кроме сухого раздражения. — И умойся. Вся в грязи, как свинья.

Я знала, насколько разочаровала её. Понимала, как много значила та монета. Но...

Она развернулась и вышла так же легко, как вошла, оставляя после себя шлейф тёпла, запаха еды и напоминание о том, что внизу мне не рады.

Щелчок замка прозвучал как окончательный приговор. Да, я понимала, что провинилась, что, возможно, отобрала у сестёр и брата веру в светлое будущее. Но мне было не до угрызений совести. Мне было откровенно плохо.

Не в силах оторвать глаз от гребня, я глядела на него страдальчески, кусая в кровь губы. Вторая половинка лежала там, куда утянула её нога моей матери. Я не могла пошевелиться, не могла собрать черепки души, не могла понять, что больше болит — лицо, изувеченное руками родных, или что-то внутри, что давно дало трещину а теперь вдребезги разбилось.

Я боялась моргнуть, шевельнуться или глубоко вздохнуть.

А вдруг и меня можно так же отодвинуть?

Как мусор. Барахло. Как ненужный кусок дерева, что когда-то был чем-то ценным.

Если я сейчас умру — отодвинут ли меня носком туфли?

А как поступят с моим телом?

Грудь свело. Я не могла вдохнуть.

Я пыталась снова и снова, но воздух не поступал, он будто перекатывался в горле, как раскалённый уголь, но не доходил дальше.

В глазах потемнело.

Попыталась собраться, прогнать это, но оно не уходило. Меня знобило, в груди нещадно болело.

Я зажмурилась, пытаясь вернуть себя в реальность, но ничего не помогало: комната плыла, стены готовились обрушиться на меня и придавить насмерть. Одна рука сжимала осколок гребня, другая цеплялась за горло. Ничего не получалось.

Страх медленно разливался по телу, накрывая с головой, сдавливая виски, заставляя кожу покрываться потом, а сердце — бешено колотиться в груди.

Что, если это не пройдёт?

Что, если я умру здесь, так и не сделав вдоха?

Где-то вдалеке, за пределами этого кошмара, доносился смех. Гости прибыли. Но это не касалось меня. Я была в другом мире, холодном и темном, где сердце билось слишком быстро, а в груди росла пустота и пожирала меня целиком.

Паника не отпускала.

Она разрасталась, как пламя, поддуваемое тёплым ветром.

Я не знала, сколько это длилось.

Минуту? Десять? Час?

Но я не умерла.

Я заплакала. Навзрыд, как ребёнок. Как бесправное, отверженное существо, от которого легче избавиться, нежели заметить его тягостные муки.

Не помню, когда слёзы начали литься ручьями. Они оказались горячими, обжигающими, и, кажется, впервые за долгое время я почувствовала что-то настоящее.

Взсхлипывая, я встала на четвереньки и сгребла волосы.

Можно было бы продать. Денег не вернуть, но… хоть что-то.

И тут среди рыжих локонов я заметила, как что-то шевельнулось, высвободила крошечное тёплое существо и замерла.

Глазки-бусинки смотрели на меня с беспомощным трепетом. Маленький мышонок дрожал, но не убегал, и я подняла его на разодранную ладонь.

Хрупкий, лысоватый. Он прижал ушки и забавно дёргал носиком, качая торчащими во все стороны длинными усами. Жутко исхудавший и одинокий. Но он был живым.

Я провела пальцем по его спинке, и он вздрогнул. Тогда я прикрыла его второй ладонью, оберегая от холода, и почувствовала, как крошечные лапки осторожно переступают на моей коже.

— Всё будет хорошо, — прошептала я и впервые за долгое время, мне отчаянно хотелось поверить собственным словам.

Внизу прозвучал новый взрыв смеха. Дом жил и праздновал. Он был гостеприимен и добр. Но не для нас.

Я осторожно посадила мышонка в карман плаща, прикрыла его от сквозняка и твёрдо решила: это больше не мой дом, мой дом — это я сама.

Глава 8 Тени прошлого

"Чем за общее счастье без толку страдать — Лучше счастье кому-нибудь близкому дать"; Омар Хайам

Каменка, к которой я притулилась, почти остыла. Белый пепел оседал на едва живой уголёк. Мы с малышом всё смотрели на него в темноте ночи, и я гадала, как всё прошло и сделал ли Оли предложение.

Наверное, целый час я тихо, почти беззвучно рассказывала мышонку про горы, лес и реку за холодной стеной дома, про борочея, о котором болтали мальчишки, про Кедровый Лал, в котором я родилась. Не забыла бросить пару слов и о моём знаменитом деде Квинте, который бросил всё ради теперь уже ополоумевшей бабки, хотя в браке они прожили донельзя мало.

И много-много самых тёплых слов оставила про Олиана Вальдиса — моего лучшего и, наверное, единственного друга.

Олиан появился почти сразу после последней поездки в храм, когда в последний раз прозвучало жёсткое, сухое слово храмовника: «Пуста», — и мой мир окончательно рухнул.

Он приехал с отцом и поселился у тётки Инессы.

У его тёти много детей, целых девятеро, а мужа нет. Был когда-то — от него первые двое. Потом он умер, и остальные появились непонятно от кого. Она почти всегда была беременна. Но не бедствовала, оттого и детям было что есть и во что одеться. К тому же к тому времени старшие уже начали самостоятельную жизнь и, хоть и рано, но уехали подальше от злых языков Кедрового.

Бут помнил сестру совсем маленькой девочкой, да и то с трудом, но это не помешало ему обратиться к ней в час нужды.

В том году погибла мать Оли, и в одиночку немолодой Бут не сумел справиться с мальчиком. По его словам, ребёнок нуждался в женском тепле, и хотя Оли было уже десять, Инесса не отказала брату. Вскоре Бут купил старый дом, и весь посёлок собрался помочь его отремонтировать.

Все свободные руки были направлены на помощь соседу. Так мы вместе с другой ребятнёй помогали и доски таскать, и дом белить, и забор красить. Тогда я ещё работала наравне с Варном и Нойтой, хотя уже догадывалась, что жить как все мне осталось недолго: меня ещё не так явно ненавидели, но уже отстранили от стола, и отношения со мной постепенно холодели.

Мы быстро сдружились со странным, но общительным Олианом. Часто его горе заглушал звонкий смех, и все охотно забывали, как он попал в Кедровый Лал. Он умело уходил от темы смерти матери, и никто не заставлял его рассказывать. Очень быстро он завоевал сердца всех жителей Кедрового Лала, а его увлечением стала я — семилетняя девчушка, готовая брать от жизни всё, что она предложит.

И когда под давлением окружающих брат с сестрой окончательно отреклись от меня, мы с Олианом уже ходили вместе на речку, лазали по деревьям и играли в догонялки. Он затмевал всё вокруг — ловкий, умный, честный. Я не замечала, что творилось в моей жизни, увлечённо носясь с Оли по лесу, учась у него охоте, стрельбе из лука и даже чтению. Он был для меня лучом, освещавшим путь во мраке целых два счастливых года.

В день его поступления в Дирк я думала, что умру.

Я плакала каждую ночь горько и безутешно. Чувствовала, как разбивается последняя грань, защищавшая меня от всеобщего презрения.

Тогда меня избили впервые.

Мама говорила, что если я не перестану плакать, меня увезут в город рабов, как сына Инессы.

У рабов нет еды. Нет печи. Нет одежды. Их клеймят, и они становятся собственностью, как скот. И если я не хочу становиться чьей-то скотиной, мне нужно много работать и не жаловаться. А лучше просто замолкнуть и радоваться, что не продали.

Тогда я разучилась плакать. И сегодняшние слёзы меня пугали.

Дом успокоился. Голоса гостей стихли, люди разъехались, и домочадцы разбрелись по спальням.

Бабка отперла дверь, пошаркала в комнатушку, улеглась, покряхтела и уснула, а я осталась сидеть у каменки, не в силах снова подняться.

Спустя очередной долгий час, послышался мерзкий протяжный скрип, и свет жировой свечи, трясущейся в чьих-то руках, расползся по комнатушке, отбрасывая жёлтые всполохи и освещая мою пустую койку.

— Я тут, папа, — подала я голос.

— Это ты, сыночек? — вдруг прохрипела бабка. Голос её был сонным, тихим и невнятным. — Хороший мальчишка этот ваш Олиан… Скоро придёт свататься, совсем скоро…

Отец не обратил на неё внимания; впрочем, он и меня не углядел. Только вот бардак, что творился вокруг, вряд ли можно было не заметить.

— Спустись вниз, — приказал он, развернулся и вышел, так и не разглядев меня в темноте.

Я встала, опираясь о стену. Левый глаз заплыл, скулы горели, бок пронзала боль. Каждое движение отдавалось в рёбра тупым, глухим эхом.

Не впервые я шагнула в темноту, зная, что спускаться по лестнице будет больно. Не впервые с трудом передвигала ноги, боясь не удержаться, сорваться и упасть. Но в этот раз в кармане сидел малыш, и я боялась его раздавить.

Когда я добралась до кухни, отец сидел за столом, угрюмо собирая себе еду из остатков праздничного ужина.

— Ты бы ещё подрыхла по пути, — бросил он раздражённо.

Я молча глядела на стол. Праздничная скатерть желтела жирными пятнами, которые теперь будет непросто вывести. Куски пирога с зайчатиной валялись на разломанной глиняной тарелке посреди стола, начинка потемнела, и липко блестел в застывшем жире лук. Варенье получилось отменное, почти кончилось, да и от колбасы, нарезанной грубыми, кривыми кусками, осталась всего-то пара колечек.

Интересно, где сидел Оли? И куда посадили Бута? Вон там, где грубо разломан хлеб и подсохли истерзанные куски, определённо сидел мой брат. А тут, судя по полной, нетронутой тарелке и пустой банке из-под варенья, устроили младшенького Инессы. Остатки его супа покрылись мутной плёнкой, да и квашеная капуста осталась нетронутой. Дети такое не едят. Вон и Луиза не стала.

Отец молча откусил кусок пирога и, немного прожевав, достал солёный огурец. Раздался смачный хруст. Он скривился, но прожевал, так и не взглянув на меня.

— Пойдёшь, откроешь лавку, — с набитым ртом велел отец. — Варн невменяем, а мне надо в Палаш. Ты там всё разложишь, а он подъедет позже.

Он завернул кусок пирога в тряпицу и завязал её концы узелком.

— Ты бы осталась с ним да помогла, — пробормотал он, не глядя в мою сторону. — Инесса сегодня долго о тебе рассуждала. Нечего, говорит, тебе дома целыми днями зад просиживать.

Он повернулся ко мне, резко дёрнулся, собираясь вскочить, но застыл в изумлении.

— Что на этот раз?

— Запачкала платье Нойты и потеряла сдачу.

Отец передёрнул плечами. Сморщил нос, подумал.

— На платье плевать. — Он бросил в рот ещё кусок, прожевал и запил. — А вот за сдачу поделом.

И он вновь отвернулся от меня, наполняя себе баклагу в дорогу.

Кивнув, я незаметно сгребла недоеденную краюху. Боль откликнулась в боку на это лёгкое, казалось бы, телодвижение. Быстро сунув кусок в карман, туда же, где сидел малыш, я постаралась разогнуться, не издавая ни звука. Я и не думала, что меня выгонят на улицу в такую рань: до третьего биения — часа два, дом не прибран, и, если бы была на то малейшая возможность, я оставила бы мышонка наверху. Но назад меня не пустят, и придётся брать его с собой на холод, ведь выпустить его здесь — всё равно что обречь на смерть.

Напоследок, когда я уже отошла, отец кинул через плечо:

— Башку чем-нибудь завяжи и возьми Нойтин плащик. Нечего раскрашенной по посёлку шляться. Стыдобина.

Глава 9 Закоулок

Двор укрывал белый мягкий снег. Там, где я варила варенье на костре, намело пышные сугробы, и в них этой ночью лежал волкодав; он поднял голову на скрип двери а, увидав меня, снова опустил. Хоб заскулил протяжно и жалко, а я прошла мимо. Ночную темень разгонял тусклый свет моей лампы: её дрожащие блики заменяли, хоть и плохо, ясный лунный свет, скрывшийся за облаками; скрип колёс постепенно стихал, и тишина брала верх.

Я была уверена, что не смогу пройти и шага с этим огнём в боку, но ошиблась — идти я могла, как и влачить дальше своё никчемное существование, пробираясь сквозь мрак по занесённой дорожке и, собственно, по самой жизни. Обессиленная, я шла всё медленнее, однако шаг за шагом наконец добралась до лавки. Кашель царапал горло, а в единственном здоровом глазу защипало; пристроив телегу у входа, я потянулась к шее за ключом, как вдруг услышала знакомый голос.

— Пойдём. Есть разговор.

От неожиданности я чуть не потянула повозку назад, но вовремя остановилась и уставилась в темноту; он вышел из тени переулка и встал на свет. Изменился. Вырос, окреп и возмужал: на широкие плечи накинут чёрный плащ, на боку полуторный меч в искусно отделанных кожаных ножнах. Олиан Вальдис. Моя единственная ниточка к этому миру, натянутая так, что кажется — вот-вот лопнет. В груди всё сжалось от обиды. Но всё же я безропотно последовала за ним, опустив голову и накинув капюшон.

— Всю ночь поил этого дурака, чтобы тебя отпустили из дому, — бросил он через плечо; голос у него был раздражённый и усталый, что было совсем на него не похоже. Мы свернули за лавку в короткий тупиковый переулок.

Я бы выдержала ещё одну порку, но только не встречу с ним; натянув капюшон ещё глубже, я отвернулась.

— Не поблагодаришь? — насмешливо спросил он. — Ни «здравствуй, Оли», ни «с приездом», ни «как хорошо, что можем поговорить как нормальные люди»?

— Здравствуй, Оли, — голос сорвался в неконтролируемый кашель, но, увидев, что друг хочет подойти, я отстранилась и вытянула руку, чтобы он не приближался. Темнота скрывала меня, но кто их знает, этих сильных магов? Может, он и сквозь плащ всё видит, и сквозь одежду.

— Я приехал за тобой, Огонёк.

Какие славные слова, и сколько в них боли. Моей боли. Ведь не за мной он приехал.

— Не нужно было, — ответила я как можно холоднее. — Нам и встречаться нельзя. Я в брачный возраст вступила, знаешь ли…

Послышался отчётливый скрип зубов. Я отошла ещё на шаг, упёрлась спиной в каменную кладку. Если совсем молчать, он уйдёт скорей? Потому что потом проблем не оберёшься. Скоро подъедет брат с похмелья, увидит, с кем я говорю, и что-нибудь мне сломает. А спьяну может и Оли…

— Нельзя, значит? — Олиан в два шага преодолел то расстояние, которое я отчаянно воздвигала между нами.

— А это можно? — Он дёрнул капюшон, и тот рывком слетел с моего лица, не встретив даже слабого сопротивления. Пальцы окоченели от холода и слабости, вот и не удержали. Не спасли.

Я не видела его лица, но слышала дыхание — тяжёлое, надрывное и злое.

— Я убью их.

Испуганно схватив его за руку, я запрокинула голову, отчего меня ослепила острая головная боль.

— Не говори так! — пискнула я. — Это только моя вина, не думай о них плохо…

— Ты издеваешься?! — проревел Оли и, взяв меня за подбородок, внимательно осмотрел моё изувеченное лицо, провёл искромсанные пряди между пальцев, открыто свирепея.

— Нойта… — Нелепо и отчаянно жестикулируя, я пыталась переубедить его, пока не поздно. — Она любит тебя… и это не она…

— Не она что?! — Олиан зарычал. — Что она с тобой не сделала?

Он был в ярости, и мне стало страшно; я отпустила его ладонь, не зная, как заставить его не вмешиваться.

— Ты сам знаешь, что я такое, — произнесла я наконец. — Дело не в них, а во мне.

— А что с тобой не так?

— Не начинай, Оли. Прошу, забудем. Как начался год? Всё сдал? Много выучил?

— Я увезу тебя.

— А я не поеду!

Он резко вдохнул, будто получил удар. А жаль — мог ведь понять, что дело вовсе не в нём.

— Твой отец говорит, что тебе сулят блестящее будущее… — Я перевела дыхание, чтобы не закашляться от боли в груди. — Я не дам тебе пустить всё прахом из-за жалости.

— Это не жалость.

— Ты женишься на Нойте, а я останусь при родителях; так всем будет лучше.

— Ты такую жену мне прочишь? — спросил он с горечью.

— Ты её не знаешь, — упиралась я. — Она только со мной строга, а тебя любит. И Варн когда-нибудь женится… будет полегче.

Я помолчала обречённо, а потом добавила:

— А я…

И захлопнула рот. На его челюсти заиграли желваки, ноздри раздулись, а глаза налились такой яростью, что я моментально попыталась отойти, увернуться хоть на шаг.

Молниеносный кулак врезался в стену рядом с моим ухом. Удар пробил бы мне голову, если бы не был направлен в стену. От каменной кладки отлетели осколки, и проступила трещинка.

— Строга, значит, — повторил он про себя.

— Ты не можешь мне помочь, Олиан, — молвила я, стараясь скрыть испуг, сковавший всё моё тело. — Моё место — либо в городе рабов, либо здесь.

— Я сказал всё, что хотел, — ответил он ледяным голосом. — После праздников мы уезжаем. Попытайся дожить.

Я схватила его за руку ещё раз, умоляя:

— Погоди, Оли… Если ты не сделаешь ей предложения…

— Тогда что?

Он резко нагнулся, навис надо мной, как разъярённый волколак.

— Они убьют тебя? — спросил он, внимательно глядя в мои глаза.

Я промолчала. Как же он вырос! Такой огромный и высокий.

— Скажи мне правду! — потребовал Олиан.

Я почти вырвалась, но он поймал меня. Тёплый, добрый лучший друг — такой сильный, а ведь общество сильнее: оно сломает его, раскрошит между пальцев, как зыбкий пепел.

— Вот тебе правда, Олиан, — сказала я и оттолкнула его руку. — Я не хочу с тобой никуда уезжать.

Его лицо потемнело; черты охладели, будто я плеснула ему в лицо холодной водой.

— Ты сам не знаешь, что говоришь. Отца бы пожалел, — добавила напоследок.

Олиан горько усмехнулся.

— Можешь собираться. А нет — поедешь как есть.

Он развернулся, гневно взмахнул плащом и ушёл, а я осталась одна в темноте с давящей паникой. Если из-за меня у отца Олиана будут проблемы… Если Олиана исключат из академии… Я этого себе никогда не прощу!

Глава 10 Пламя одуванчика

Я напряжённо размышляла над тем, как преподнести всё так, чтобы меня не отходили палкой, с сожалением понимая, что, как бы то ни было, наказание моё неотвратимо. Но ведь главное в этой истории вовсе не я, а Олиан.

Кусая сухие, потрескавшиеся губы, я внезапно с ужасом осознала, что слишком долго стою без дела, а ведь совсем скоро приедет брат!

Развернувшись, я вдруг заметила какое-то движение. Во мраке тупикового переулка сложно было понять, что именно я увидела. Глаза немного привыкли к темноте, но я всё равно не могла разобрать, что там было, за кучей мусора.

Послышалось мычание. Приглушённый, почти неразличимый женский стон.

Сделав неуверенный шаг к свету, я хотела было уйти, оставить позади непонятное место и необъяснимый звук… Но не смогла.

Я застыла и оглянулась.

Стало так страшно, что подогнулись колени, а на лбу выступила ледяная испарина.

Звук повторился, и, сделав невероятное усилие над собой, я шагнула вглубь закоулка. В висках застучало так громко, что заглушило тревожный звук.

Сначала мне показалось, что там просто гора мусора, а на ней какое-то животное. Может, кошка? Нет…

Понимание пришло столь внезапно, что я пошатнулась.

Это не кошка. Это голова.

Нет, не одна голова, естественно, это был человек. Он сидел, склонившись над чем-то, и не шевелился.

Я ступала бесшумно, хотя вряд ли он мог не заметить моего присутствия, ведь наверняка слышал наш с Оли разговор. Но он не двигался. Выжидал.

Проделав ещё один трусливый шажок, я замерла в полной тишине, стараясь как можно скорее понять, чем именно он занят. Прищурилась, едва дыша.

Под человеком что-то шевельнулось… Нога.

Что это? Что он делает?

Вдруг фигура чуть сдвинулась, и вновь послышался этот звук. Теперь я отчётливо распознала женский, удушливый стон, а во тьме разглядела небольшое бледное лицо — женское лицо — и огромную ладонь, закрывавшую одновременно рот и нос жертвы.

Душит? Душит! Он её душит!

Держит за руку, сидит верхом, коленом придавив ей вторую руку.

Был ли у меня выбор? Был. Я могла отвернуться, сбежать, прижаться спиной к кирпичной кладке лавки. Выбор, как говорит мой лучший друг, есть всегда. И я воспользовалась им, чтобы попробовать хоть что-то изменить.

И больше я ни о чём не думала.

По венам хлынуло жгучее пламя ненависти.

Со всех ног я рванула к ним с криком:

— ОТОЙДИ ОТ НЕЁ!

Прыгнув вперёд, я выставила руки перед собой, желая навалиться всем весом и сбить его с девушки. Но тут с пальцев сорвался сгусток настоящего пламени! Подобно горящей стене, огонь рванул в сторону силуэта, окрасив переулок оранжевым светом. Отдача оказалась не менее сильной — меня швырнуло назад, пока стена огня летела прямо в преступника и его жертву одновременно.

За миг до того, как он закрылся магическим щитом, он обернулся на звук моего крика. Я успела увидеть только глаза, расширенные в диком удивлении.

Слишком быстро он пришёл в себя: прыгнул на выступ в стене, пополз по ней, как ящер, вцепился в край оконной рамы, затем запрыгнул на балкон и перескочил на другую сторону.

С разинутым ртом я наблюдала за тем, как он невероятными манёврами перебирался по окнам и балконам, пока не исчез на крыше. А в голове всё не тухло воспоминание о его широко распахнутых глазах, сверкнувших в свете огня. Жёлтых, как одуванчики.

Поднявшись, я потрясённо рассматривала свои руки, потом вдруг вспомнила о девушке на земле и бросилась к ней.

Теперь, ослеплённая огненной вспышкой, я с трудом могла её разглядеть.

Что это было? Что произошло?!

Руки болели так, будто я сломала все пальцы разом. Из глаз брызнули слёзы, но я упрямо пыталась нащупать девушку в темноте.

— Ну теперь бежать и не придётся.

Я обернулась. Олиан стоял у самого входа. В свете полной луны и предрассветных сумерек он выглядел как прекрасный сон. Не понимая, что он имеет в виду, я в полном замешательстве, со сплошной кашей в голове, пыталась осознать, что только что произошло и не приснилось ли мне это.

Я что, ударила огнём? Я? Или же это был он, Олиан Вальдис?

Тем временем Олиан уверенной, твёрдой походкой подошёл и склонился над телом девушки, холодную руку которой я так и не выпустила.

Он зажёг в воздухе огонёк, и теперь мы смогли лучше рассмотреть девушку на земле.

Я с любопытством разглядывала её необычную для наших мест одежду. Всё на ней было чёрным: тонко выделанный краст, плотно облегавший тело, словно вторая кожа; приталенный боевой верх с высоким воротом, защищавшим горло; длинные рукава с ременными застёжками, под которыми, верно, скрывались клинки. Узкие штаны сидели на стройных ногах как влитые, а талию и бёдра опоясывали ремни, удерживавшие оружие и мелкое снаряжение. На бедре я заметила крепления для метательных ножей. Высокие сапоги, перчатки и тёмный плащ довершали образ — стремительный, хищный и дорогой, делавший её похожей на наёмницу или воровку, о которых так любят распевать спьяну бродячие скоморохи.

Богатая и опасная, она явно была не здешняя.

Ничего подобного я раньше не видела. Справа, на поясном ремне, я углядела бляху с изображением чудовища, которое немедленно узнала, хотя видела его лишь однажды, да и то мельком, в книге, подаренной мне Оли.

— Это химера? — Я осторожно дотронулась до холодного металла.

— Адептка. — Олиан как раз проверял у девушки пульс. На его лице промелькнул жгучий гнев. — Иди в лавку, Игния.

— Она жива? Нужно её приподнять…

Пальцы горели, как от ожога. Зато в боку перестало давить, да и больной глаз приоткрылся. Я попыталась приподнять голову девушки.

— Иди в лавку, — повторил Оли. — Прошу тебя.

Поднявшись с коленей, я постояла, неловко переминаясь с ноги на ногу и не понимая, что на него нашло.

— Да, жива, — ответил он чуть раздражённо, словно это неким образом злило его. — Иди. Займись делами, а я унесу её.

Кивнув и неуклюже отступив, я собиралась отойти, как вдруг он вскочил на ноги и развернул меня к себе. Я дёрнулась и сжалась в его руках, ожидая, кажется, удара, а потом осознала, что он просто обнял меня. Прижал к груди, сдавив так, что, если бы бок продолжал болеть, я бы упала без чувств.

Но я не упала.

Я с болью сглотнула ком в горле и прижалась к другу так же сильно.

Как же я по нему скучала…

Впервые за очень долгое время я была в безопасности.

Боги! Что со мной произошло? И со мной ли? Может, я просто уснула там, у каменки, и всего этого нет? Неужели та стена огня была моей магией? Моей или же это Олиан её наколдовал?

Это точно он. Это не могла быть я. Я пустая, никчёмная, слабая.

Как же больно! Болят и пальцы, и сердце. Как же больно осознавать, что больше никогда не увижу его.

— Я не дам тебя в обиду, слышишь? — Он прижался губами к моему лбу и отстранился. — И ты больше не сможешь мне отказать.

Боль в пальцах стала нестерпимой, и я, кривясь и кусая губы, в полуобморочном состоянии поплелась к тележке.

В кармане шевельнулось крошечное тёплое тельце. Я нащупала перепуганного до икоты мышонка и осторожно погладила.

Ему было холодно и жутко страшно.

Подойдя к лавке, я увидела на другом конце улицы медленно ковыляющую лошадь с всадником. Рядом с ней, опустив голову к земле и принюхиваясь, бежал рысцой его дымчатый волкодав.

Я испуганно рванула к телеге, быстро сгружая мешки у входа в лавку. Дрожащими от боли руками нащупала ключ и стала лихорадочно открывать замок.

— Как всегда! — раздался грубый голос Варна. Лицо его опухло и позеленело. — Никакого от тебя толку, выродок.

Глава 11 Паутина

Следующие три дня были, если не лучшими, то самыми терпимыми за последние годы. Скандал после моего рассказа о том, что Оли задумал меня увезти был неизбежен, но, к моему облегчению, он произошёл наедине с матерью. Она не кричала, не устраивала сцен, только смотрела на меня долгим, тяжёлым взглядом, в котором сквозила странная смесь усталости, раздражения и... едва заметного уважения. Как будто впервые за долгое время я сделала что-то, не достойное порицания. Хотя уважать меня — всё равно что уважать корабельную крысу. Ведь я, испортила всем жизнь. Но она моя мать, и она старалась.

Заперли. Этого тоже было не избежать — если Олиан действительно собирался меня украсть, нужно было спрятать меня как можно дальше от его глаз. Но самым неожиданным было то, что меня не просто заперли, а решили на время сбыть из дома. Меня отправили к Пионе!

Я не знала, радоваться этому или нет, но одно было несомненно — Пиона не собиралась сюсюкаться со мной, не задавала вопросов и не вставала на чью-либо сторону. Она просто заперла меня в своём подвале, обитом деревянными панелями, где пахло прелым деревом, сушёными травами и яблоками. Одним из немногих плюсов стало то, что меня оставили наедине с запасами еды. Мышонку это нравилось больше всего — он был доволен тишиной, темнотой и ароматом зерна, а я могла наконец-то выспаться вдоволь, потому что усталость буквально валила с ног.

Пиона выводила меня в дом, только когда было необходимо, занавешивая окна и пряча от чужих глаз. Говорила она мало, сухо, на свой манер, только головой качала и бурчала невесть что себе под нос. Как-то раз, выведя меня из погреба, она крепко прижала палец к губам.

— Поди сюда, горе ты моё лукоуое, — осторожно отодвинув шторку, она кивком подозвала меня к окну. — Тс-с… Только близко не подходи. Уот тут стань. Погляди, что уидишь?

Сквозь оставленную для меня щель виднелась яркая, белая от снега улица. Там, вдалеке, в сторону Шилейлы двигалась четырёхколёсная телега, оснащённая железными кольцами и цепями. Невольно шагнув ближе к окну и прищурившись, я увидела, как в телеге, едва укрытая от ветра тонким сукном, сидела нищая ребятня. Человек пять, возрастом не старше семи лет, скучковались в углу телеги, пытаясь отогреться от нещадного холода.

— Это они на Палаш путь держуть, — пояснила Пиона и задёрнула передо мной штору. — Оттудава на Силиссий и через Дирк на самый север повезут.

— Кто они? — спросила я шёпотом.

— Такие же гоемыки, как и ты. — Слова старушки больно ударили по самому сердцу. — Пустые.

Меня невольно передёрнуло от мысли, что я лишь оттягиваю неизбежное рабство. Таким, как я, одна дорога — в город рабов. Дети всё ещё стояли перед глазами. Несчастные пустые ребятишки, которые провинились лишь тем, что родились не такими, как остальные.

Пиона подняла кружку с остывшим компотом и легко согрела её магией в ладонях. Отпив и немного поразмыслив, она вновь заговорила:

— Ты на мать с отцом зла не держи. Они не только собой рискують, но и детьми своими здороуыми, чтобы такую, как ты, у себя держать. А на Вальдиса младшого ты и вовсе не зарься. - строго добавила она. - Не про твою честь нынче такой жених. Парень он разумный, сам смекнул, уидать, что к чему. Вон, убрался и след его простыл. И пущай! Отойдёт, пообуыкнется, другую себе сыщет. А что промеж вами было — быльём порастёт. Не калечь его. Не мучь. Погуляет ещё, ума наберётся да жену себе под стать найдёт.

Уехал. Эта новость оставляла горькое послевкусие. Он уехал, а значит, я не наврежу ему. Он избежит всех тех неприятностей, что грозили испортить всю его дальнейшую жизнь. А жить ему ещё долго — всего-то двадцать один год исполнился этим летом. Сильные маги живут долго, полтора века, не меньше. Уверена, его ждут великие дела… Ну а я…

Я потрясла головой, отгоняя нежеланные мысли. Уехал. И переживать за него больше нечего. Хотя это также означало, что совсем скоро меня вернут домой.

И как бы мне этого не хотелось, вскоре так и случилось.

Дом встретил меня хаосом. После гостей, что приезжали три дня назад, никто толком не прибрался. Запах тухлого мяса наполнял помещение, смешиваясь с холодным сыроватым воздухом, что тянуло из щелей в стенах. На кухне громоздились горы грязной подсохшей посуды, мусор валялся под ногами, тряпка, которой вытирали пролитое вино и жирные пятна, валялись на столе, уже ссохшаяся, жёсткая, как кора на дереве.

Со мной, к счастью, никто не разговаривал.

Нойта заперлась в своей комнате, переживая из-за несостоявшегося сватовства. Брат всё время отсутствовал, приходил домой затемно и уходил ещё до того, как я спускалась.

И это было самым лучшим, что могло со мной случиться.

Потому что после Пионеного подвала, такого тихого и безопасного, этот дом был чужим, холодным и враждебным.

В один прекрасный день или судя по погоде не очень, меня послали полоскать белье. Дом я убрала, а дальше как меня занять не приходило на ум.

У проруби я провела целое морозное утро. От ледяной воды кости ломило до слёз, но это был мой осознанный выбор. Либо здесь одна, либо дома с сестрами. Другими словами, выбора не было.

Река встретила меня тишиной. Вода темнела, отражая тяжёлое небо и ветер гулял по льду, жгучей поземкой. Людей, как я и ожидала, здесь не было. Кто же станет полоскать бельё в такой холод?!

Я присела на корточки, стянула варежки и вытащила из корзины тяжёлую ткань. Вода, застывшая на краях рубах, похрустывала. Намотала простынь на палку, окунула ее в прорубь и принялась полоскать, взбалтывая и встряхивая. Вытащила, взяла за края, подняла. Размахнула ткань, выбивая остатки щелока, ударила ею по доске, потерла. Раз, два… До десяти и опять полоскать. Кожа покраснела. Я поднесла пальцы ко рту, согревая дыханием, но толку не было. Хорошо. Пусть так. Первые дни они горели как от огня а теперь горят от холода.

Осталось только выжать, и примусь за следующую. Часок, другой и снова домой.

Я поднялась, пошатываясь, сунула руки подмышки и вскинула голову.

Тишина.

Только на затылке царапалось неприятное чувство – будто за мной наблюдали.

День выдался пасмурным, но мысли, несмотря на боль, были светлыми и чистыми.

Бок больше не болел, зажил и глаз, и пятна, иссиня— чёрные, покрывающие всё тело, по краям позеленели.

Я хотела другой жизни! Любой другой. Жизни, в которой я буду играть главную роль. Жизни со смыслом, с весом, увлекательной. Влиятельной, особенной…

Да любой, только как можно дальше отсюда!

После той ночи в переулке, после бессонных трёх ночей, я твёрдо решила, что больше здесь не останусь. Не стану мириться. Придёт весна, и я уеду в город рабов. Лучше среди чужих, но таких же, как я.

Я и мечтать не смела о нормальной жизни: муже, детях, доме который могу назвать своим. Все мои желания заключались в одном: только не здесь. Все что угодно, только не здесь!

Когда подходила к дому, все чудилось, будто за мной следят. Это чувство преследовало меня с той ночи в переулке. Оно накатывало, словно горячей водой кто плеснет по затылку и испариться прозрачной дымкой. Так было и в день, когда меня увели к Пионе, и когда вернули домой. Только, оглянувшись, я так никого и не заметила, и побрела дальше, размышляя над тем, что взять с собой в дорогу, чтобы не умереть с голоду. А самое главное — как отыскать эту самую дорогу, ведь я никогда не покидала окрестности кедрового.

А может, это и не главное, ведь наш лес неспроста зовётся в народе Борочеево поприще. Бродить по нему — рисковое дело, зимой в нем не выжить.

Колючий взгляд царапал спину, но я упрямо не оборачивалась. Впереди — нечто новое, иное, живое. Впереди — Джинна… Впереди мой нерадивый дом: перекошенный забор, пошарпанная калитка, её скрипучие петли и горы мусора во дворе.

Задвинув засов, я притаилась за дощатой калиткой и глянула в щель на улицу. Там по-прежнему безлюдно. Показалось. Но взгляд… он был осязаем, и даже теперь как вязкая смола, лип к лицу.

Я уеду. Уеду и сменю имя на Джинну. И однажды, спустя года, вышлю Олиану настоящее письмо в Дирк. В нём я расскажу ему, как сложилась моя жизнь, и о том, что я счастлива. Что нашла то что искала. Да, это было бы просто замечательно!

— Где ты опять ходишь, сестрица? — Послышалось за спиной. Я удивлённо обернулась.

Ни один член моей семьи никогда не упоминал о нашем родстве вслух. Это оскорбляло их.

— Что-то случилось? – Спросила я Нойту.

Сестра подошла ближе и, выразительно скривившись, и понизив голос, потребовала:

— Это ты мне скажи, падаль.

Вот это было привычнее. Я подобралась.

— Ты что, думала я не пронюхаю? Думала, обокрадёшь нас, купишь амулетик, и жизнь наладится? – в ее глазах сверкала свирепая ненависть, как тогда, когда я потеряла деньги. Ничего не понимая, я смотрела на неё не моргая, боясь пошевелиться.

— Игния, Нойта, девочки, давайте в дом! — позвала из окна наша мать.

Игнией меня тоже не называли годами. Кто-то приехал. Кто-то важный. Только кто?

— За тобой едут законники. – осклабилась Нойта.

Я попятилась к калитке, но сестра с остервенением схватила за локоть и сжала до новых синяков.

— Ни шагу, Ига. Рванешь — и на тебя собак натравят. Ты ж помнишь, что после морзаны остаётся? Вот и умничка. А теперь ступай в дом и признайся, что амулет купила. Это единственное что может тебя спасти теперь, когда все решено.

— У меня нет никакого амулета… — простонала я. — Я ничего не крала…

— Не тупи идиотина, подумай хорошо, что для тебя важней: жизнь или упрямство. Ты воровка и не меченая рабыня, и окромя нас у тебя никого и нету. А мы тебя спасать больше не будем, и фамилия наша тебя не защитит. Твоя песенка спета, и хош не хош тебя заберут, а вот куда сама решай. То то! За признание может смягчат, не зарубят и псам не отдадут.

— Ну же, девочки, бегом!

— Уже идем мамочка! — крикнула ей Нойта и обернулась ко мне. — лучше соберись, подумай как обо всем расскажешь и иди со мной. Ты столько бед принесла в этот дом, что лучше бы тебе не вольничать, а делать так как говорю. Слышь?

Она дернула меня выжидая повиновения, а я покосилась на калитку. От морзаны не убежишь. И если Нойта не лжёт, меня разорвут, даже не выслушав.

Одеревеневшими ногами я двинулась в сторону дома, усиленно думая только о том, как мне теперь доказать, что все монеты тогда растащила ребятня.

Кого они пригласили?

Я чувствовала себя мошкой увязшей в меду. Мне ни за что не выбраться из этого дома, не сбежать от своего проклятья.

Нет. Нужно успокоиться. Псов с границы возят редко. Выводят только по ночам, а сейчас ещё день. Пара часов до сумерек. Если бежать сейчас, смогу добраться до леса, а там меня разорвет нечто похуже…

Нужно успокоиться! Вдохнуть поглубже. Выдохнуть.

Если мыслить хоть каплю разумно, то морзану привозили, когда заподозрили в Шилейле идийского шпиона. Псина порвала его в клочья. Но привозили ведь её не ради какого-то воришки и не для представления. Привозили указом императора, а вместе с псиной — двух настоящих химер и восемь стражей. И всё это — чтобы справиться с ней.

Нет, морзану на меня не натравят. Но собак могут.

Проходя мимо Хоба, я поёжилась. Только бы его на цепь посадили, а то ведь попрётся спасать, глупый.

Глава 12 Свидетель

После ослепительного снега на улице в доме было темно и, как назло, тихо. В ушах колотилось неугомонное сердце, а перед глазами стояли муть и страх. Но глаза привыкли, и я разглядела собравшихся. В гостиной, вокруг обеденного стола, расселась вся моя семья и человек, от присутствия которого меня откровенно замутило. Храмовник.

Его красные, внимательные глаза вспыхивали в полумраке комнаты, руки, сцепленные на животе, сверкали перстнями, и вид его был сыт и доволен. Перед ним на столе мать разложила дорогой сервиз, расставила расписные чашки на блюдца, благолепно нарезала колбасу и сыр, отложенные на помолвку Нойты, вино и взвар из лесных ягод и шиповника. Улыбалась она столь приторно, что я быстро смекнула: защищать семью будет насмерть, даже если придётся обвинить меня во всех грехах Межморья. А вот тот, кто, скорее всего, пришёл защищать меня… был последним, кого бы я хотела в это вмешивать и видеть здесь в том числе. Само его присутствие затмевало всю агонию, в коей пребывала моя душа в тот момент.

— А вот и невеста! — обрадовался отец Олиана, улыбаясь. — Ну просто глаз не оторвать! Истинная ведьма!

Я с сомнением покосилась на Нойту. Раскрасневшееся от гнева лицо, дикие выпученные глаза и улыбка, больше похожая на оскал, вполне могли являться причиной столь активного внимания Бута. Она была похожа на хищную кошку, загнанную в угол.

— Такова наша порода, — горделиво выпятила грудь мама. — Вы помните Хельгу?

— Конечно, конечно, — заговорил старик, щурясь. — Приезжает в храм временами, возит детей.

Он повернулся в кресле отца в нашу сторону, и у меня задрожали колени.

— Подойди, дитя. Хочу тебя как следует рассмотреть.

— Договор подписан, нужно только ваше согласие, — отрезал Олиан холодно и отстранённо. — Это всё ни к чему.

— Подписан, но я должен убедиться сам.

Нойта толкнула меня в спину, вынуждая выйти к свету. Я сконфуженно ступила, не понимая толком, что происходит.

— Ваше милосердие, — подал голос Варн. — А подскажите ка, что будет, если господину Вальдису продадут фальшивку? Ведь мы от этого не отмоемся никогда.

— Продадут?! — мрачно повторил храмовник и нахмурился.

— Что ты творишь?! — прошипела мать, ткнув его локтем. Варн её проигнорировал, ожидая ответа храмовника, который насупил густые белые брови и обратился скорее к моему отцу:

— Если девочка по-прежнему пуста, это всплывёт у алтаря.

Я? Он приехал за мной? От удивления я впилась взглядом в Олиана, требуя ответа. Что он задумал?

— Мы бы этого не хотели, — протянул Варн, встал и отошёл подальше от матери.

Храмовник задумался. Я посмотрела на лица родных, пытаясь понять, меня ли отдают Олиану. Выходило, что так. Олиан подумал, что я не пуста, решил просить моей руки и даже привёз храмовника! Обычно хватает и старосты. Таких важных людей так просто и не упросить. Более того, его выезд за пределы храма стоит целого состояния! Боги! Боги! Сейчас он станет меня проверять, а во мне ни капли магии. Я ничего не умею. Как же стыдно! А что сестра со мной сделает после такого?

Теперь понятно, почему она подумала об амулете: не могла я иначе вдруг стать магиней. А что насчёт законников? Она послала за ними, как только Олиан пришёл свататься ко мне?

Я трусливо отпрянула в тень, но Нойта снова толкнула меня вперёд, и мать пригрозила строгим взглядом.

— Давай, — шепнула мне сестра из-за спины. — Пришло твоё время!

Хотела было подать голос, сообщить, что Олиан ошибся, что этого не может быть, но от страха язык словно прирос к нёбу, подбородок дрожал, и я была не в состоянии ничего предпринять от цепенящего ужаса.

— Я проверю её, — наконец пообещал храмовник.

— На предмет амулетов тоже? — невозмутимо спросил Варн. Мать его выходку не одобрила — наверное, за меня было предложено достаточно металла, чтобы она вдруг встала на мою сторону, потребовав у брата немедленно сесть и замолчать, — и была вновь им не услышана. Варн требовательно постукивал ногой и, скрестив руки на груди, ждал ответа служителя.

Тем временем Нойта, увидев, что я ничего не предпринимаю, из веленного мне, вышла вперёд, заламывая руки.

— Может, не надо? — её голос звучал ласково и, ломаясь от смущения, походил на голосок невинного дитя. — Моя бедная сестрица и без того горя хлебнула с лихвой… Неужто ваше милосердие не радо её счастью? Думается мне, будет то срам один. Не к добру будет, коли при всех её так-то…

От происходящего безумия я едва ли удивилась её заботливой реплике. Храмовник немного озадаченно поправил оплечье и вновь обратился к отцу.

— Нет ничего унизительного в обычной проверке. Вы должны доверять храму.

— Что вы! — начала моя мать, хватаясь за сердце. — У нас в храме никаких сомнений нет, и всё таки…

Нойта перебила её:

— И как же вы собираетесь проводить эту самую проверку? Здесь? На глазах у мужчин?

Вопрос застал нас всех врасплох. Особенно старика. Брови его поползли вверх, до самой шапки.

— Да, естественно, — В наступившей тишине скрипнуло отцовское кресло.

— Но это несправедливо! — воскликнула Нойта. — Бедняга будет оголяться при всём честном народе?! Вы слишком большое внимание уделяете злым языкам.

— О чём вы? При проверке искры оголяться не требуется…

— Невеста чиста и невинна, — ехидно протянула Нойта, делая вид, что не расслышала из-за переполнявших её чувств. — Всё, как полагается. Небось, и тревожиться не о чем.

Храмовник замялся.

— Ну… — Он повернулся к отцу Олиана. — Вы не высший род, и такое недоразумение не станет причиной отказа в браке. Но если проявите желание, я могу проверить и это в том числе.

Староста глянул на сына с уважением, какого ни один член нашей семьи ни разу в жизни не удостаивался от наших родителей.

— Пусть решает жених, — был его ответ.

— Раз уж вы здесь, — после некоторой паузы твёрдо заговорил Варн, — я бы хотел очистить сестру от слухов. Люди, знаете ли, как куры — языком пощёлкать всегда горазды, а потом, чуть что, ещё пуще раскудахтаются.

От этих слов Олиан вспыхнул такой яростью, что, казалось, он сейчас подожжёт дом.

— Я не даю согласия, — бросил он, не глядя на Варна. — Это моя невеста, и решать мне.

Старик задумчиво облизнул губы, хлебнул взвара, поморщился и произнёс:

— Храм имеет право убедиться, что мага не обманули. На предмет амулетов, естественно. О невинности мне покажет и капля крови.

— Приступайте, — кивнул Варн. — Я останусь.

— Ваше присутствие необязательно.

— Останусь, только чтобы убедиться, что сестру не обидят. А то слухи ведь не на пустом месте растут — случаи бывали. И не все, мягко говоря, лестные.

Чуть было не хмыкнула в ответ. Олиан дышал тяжело и опасно. Прямой намёк на мою осквернённость привёл к новому тягостному молчанию.

— Решение за мной.

— Ошибаетесь, — возразил храмовник, сцепил пальцы в замок и откинулся на спинку кресла. — Решение принимаю я, и пока я не убедился, что девка способна, ни один храм не возьмётся сваливать вас.

Он выдержал паузу, окинул хмурым взглядом присутствующих и затем с ленивой небрежностью добавил:

— А теперь я попрошу всех выйти.

Гулкое молчание повисло в комнате. Потрескивали головёшки в очаге, бросая неяркие отблески на покрытый белой скатертью стол, чайник со взваром поднимал причудливые клубы пара, соседка звала к обеду детей за окном, где-то лаял пёс. А я бессмысленно пялилась на Олиана.

— Вы об этом пожалеете, — послышалось внезапно. Он не шевелился, но его голос был опасно ровным, словно хорошо наточенное лезвие.

— Господин Вальдис, это прямая угроза храму, — остерёг храмовник, но смотрел на моего друга без тени раздражения, кое тот должен был вызвать, а скорее с лёгким сочувствием. — Я понимаю ваше замешательство, — продолжил он, рассматривая свои перстни. — Останьтесь вы. Разумнее будет, если обнажаться ваша будущая жена будет при вас, а не при родном брате.

— Неужто разумнее? — от голоса брата я сжалась, зная, что он не обещает ничего хорошего. — Однако, ежели она пуста, свадьба не состоится. Тут и думать не чего…

— Довольно! — осадил старик, тяжело опуская ладонь на столешницу. — Выйдите вон.

Варн дёрнулся, но храмовнику более не перечил. Главного он добился: проверки на наличие амулетов. Наверняка эту идею ему подала Нойта — сам бы он не додумался до такого.

Семья покинула дом, и старик глубоко и хрипловато вздохнул.

Стыдно было даже не из-за наготы и не из-за того, как жадно разглядывал меня человек, с которым я когда-то собирала муравьёв в стеклянный жбан и жевала смолу. А из-за того, с какой тщательностью и рвением взялся за дело служитель. Он искал на мне амулеты, обшаривая пальцами каждый изгиб тела. Вертел и крутил, поднимая руки и ноги. Я стояла, дрожа от холода и омерзения, пока он холодными, сухими пальцами водил по запястьям, прощупывал ключицы, обследовал шею и волосы. Запах старого дерева, прелой соломы и затхлого дыма в избушке странно смешался с благовониями храмовника, и я старалась думать об этом и только.

В какой-то момент он отошёл, хмыкнул и блекло бросил:

— Видал и получше.

Потом сообщил моему лучшему другу:

— За ваши деньги, господин Вальдис, я бы советовал присмотреться к другим, более здоровым кандидаткам, тем более что их конкретно в этой местности пруд пруди…

Олиан сконфуженно сглотнул и отвёл взгляд с меня на служителя.

— Ну что ж, как пожелаете…

На лице друга заиграли желваки. Он был зол, и ярость его плескалась в глазах, как разъярённое огненное море, готовое поглотить старика живьём.

Сама я не злилась. Не ощущала даже обиды. Я была слишком ошеломлённой, чтобы осознавать происходящее до конца. Спустя минуту, которая показалась мне вечностью, мне наконец позволили одеться.

Комната вновь наполнилась любопытствующими, а старик опустился в кресло, хрустя суставами, и пробормотал:

— Как я и полагал… — все замерли. — Амулетов найдено не было.

Глава 13 Кровавый огонь

У отца вырвался долгий, несвойственный ему облегчённый выдох.

Служитель укоризненно покачал головой:

— Кормили вы дитя прескверно. Били и издевались как хотели.

Я сжала зубы.

— Право, на девочку без слёз и не взглянешь. На ней живого места нет — одни ушибы да ссадины. Если дело дойдёт до Силисия, вас, уважаемый, могут вызвать на разбирательство. В этом случае вся семья понесёт соответствующее наказание.

— Да не магиня она, амулет в её комнате! — вдруг выпалила Нойта.

Храмовник, заподозривший, о чём речь, перевёл взгляд с неё на Олиана и обратно и, скривившись, махнул рукой:

— Глупая девка! Шутить со мной удумала?!

Сестра смолкла и отступила, а он перевёл взгляд на меня. Красные глаза были как расплавленный рубин, а голос — тяжёлый, как свинец:

— Сядь.

Я присела на краешек табурета рядом с ним. Он достал пиалу, насыпал в неё чёрный песок и извлёк из маленького пузырька жидкий кровавый огонь. По песку побежали тёмные всполохи настоящего волшебного огня.

— Дай мне руку, — велел он мне. — Ты уже это проходила, не так ли?

— Трижды, — подсказала мать.

Храмовник на секунду замер.

— Многовато… — он медленно и едва заметно кивнул. — Значит, надежда была.

Я подала дрожащие пальцы. Всё, как я помнила: чёрное каменное лезвие, холодное, как лёд, и полоса резкой боли. Из пореза выступила кровь. Капли упали поверх огня, умирая в шипении.

Кровавый огонь не шелохнулся.

Сердце упало в пятки. Всё. Ну а теперь — начало главного представления.

Сестра фыркнула, сложила руки на груди, едва сдерживая довольный смех.

— А что я вам говорила?! — она наклонилась вперёд. — Ведать, на те деньги, что стырила, амулет и прикупила. Али вы мне всё опять не верите? Ну разве так можно? Надурила тебя, Оли! Нас всех надурила. Воровка!

— Но ведь… как же это? — мать непонимающе глядела на огонь. — Ты ведь сказал нам, что сам всё видел. Стену огня и Игу…

— Вы меня слышите все? Она его обманула! Одурманила да приворотила, а он и поверил. Глупый, доверчивый… Покамест ко мне присматривался, она и хвать! Кабы была она магиней, да разве ж пряталась доселе?! Ну зачем ты так со мной? На ней был амулет!

— Нет такого амулета! — вспылил храмовник. — Невозможно вселить магию в пустую.

— Договор подписан. Мой выбор сделан, — Олиан поднял голову и посмотрел на храмовника прямо и жёстко.

В ответ тот растерянно моргнул.

— Но как же?! — вскочил, покачнулся и потрясённо уставился на меня. — На пустой?!

Зачем он меня раздевал, если знал, что таких амулетов не существует?

Все чувства боли и унижения схлынули, внутри всё заледенело. Я всё стояла и смотрела на жизнь со стороны. На всех этих людей, распоряжающихся мной, как им угодно; на мать и отца, ни капли не любивших меня; на младшую сестру, безмолвно сложившую белые ручки на скатерть перед собой — этими самыми ручками она не так давно лишила меня волос; на брата, безудержно ненавидящего меня, потому что его фамильяр подчиняется мне беспрекословно; на храмовника, обрёкшего меня на страдания однажды и готового в любой момент сделать это снова; на друга, считающего, что он умней всех и готового поставить на кон наши жизни.

Я краснела и кусала губы, в груди поднималась волна негодования. Зачем старик меня унизил? Показал всё моё уродство мужчине, который здесь только из-за жалости. Чтобы показать изъян товара? Груз голодной, костлявой ответственности, который он собирался на себя взвалить?

— Это не имеет значения, мой сын сделал выбор, бумаги подписаны…

— Имеет, и ещё какое! — противился Варн.

Я не слушала. Ни взрыв истеричного смеха Луизы, молчавшей на протяжении всех переговоров, ни ругань Бута с Варном, ни злорадства Нойты. Я смотрела, как собирается в путь храмовник, и чувствовала безграничную пустоту, растущую в груди. Вот он собрал кровавый огонь в сухую ладонь, вот вылил его во флакон и закупорил крышку. Что дальше? Опять будут бить? Запрут? Убьют? Ах да, за мной едут законники.

Вот он ссыпал песок в кожаный мешочек и завязал длинный шнурок.

Я дышала быстро, сжимая кулаки до хруста костей. Ненавижу! Всех их! Всех!

И тут загорелся огонь.

Сначала замолк храмовник, за ним — моя мать и отец. В пустой чаше родился сгусток пламени. И оно разгоралось всё ярче — алое, как кровь, злое и смертельное. Огонёк зачадил, взметнулся чёрный дым, загустел, заклубился, как змеиное гнездо.

Пламя плясало, становясь ярче, выше, жарче.

И я увидела в нём себя.

Как в отражении.

Лицо — бледное, жалкое и исхудавшее, но где-то глубоко в медового цвета глазах притаилась безграничная ярость. Храмовник отпрянул, побелевшими пальцами вцепился в край стола.

— Полна! — воскликнул он и обвёл комнату глазами, явно сам не веря в происходящее. — И ещё как!

Он восхищённо выдохнул:

— Сама зажгла. Вот умница! Отличная невеста!

Мама подпрыгнула со стула и схватилась за сердце.

— Полна. Ты слышишь, Игния?!

— А невинность? — Варн посерел от ненависти.

Храмовник на мгновение обомлел, смотрел на брата и не мог подобрать слов.

— Это пусть жених решает, — процедил Бут.

Олиан не колебался ни секунды.

— Это не имеет значения, — отрезал Олиан. — Главное для себя ваше милосердие выяснило. Прошу подтвердить помолвку.

Он подтолкнул лежавший на столе листок одним пальцем, как нечто скучное, но необходимое.

— Ну что ж… — храмовник потянулся за пергаментом, кивая, всё ещё не придя в себя. — Будь по-вашему.

— А слухи?

Варн облокотился на стол пятернёй, упершись в документ и хищно скалясь.

— А слухи жениха не волнуют, — Олиан поднялся на ноги. В этот момент вся комната словно сжалась от его присутствия.

Он нагнулся вперёд, уперевшись ладонями в стол, но даже так возвышался над моим братом. Я не узнавала его. Слишком высокий, властный. Чрезмерно уверенный. И всё же такой близкий и дорогой. Он привёл храмовника, он дал выкуп, за который ещё подерутся, он встал на мою защиту, сам не понимая, с кем связывается.

— Я готова, — произнесла я впервые за то время, что здесь нахожусь, стараясь звучать твёрдо и уверенно. — Проверяйте.

Пламя вновь колыхнулось. Слепяще-белое. Яркое.

— Вот и славно. Вот и всё, — храмовник улыбнулся мне уголком губ и повернулся к Варну. — Или вы хотите оберегать сестру от брака до старости, господин Квинт? Может, мне её на предмет болезней проверить? Честно признаюсь, я впервые вижу подобное, при том что знаю, сколько предложено за невесту. Вы спокойно покроете любую прислугу на долгие годы вперёд.

— Занимайтесь своими духовными делами! — огрызнулся брат.

Оскорблённый храмовник обернулся к отцу.

— Я поговорю с ним, — немедленно откликнулся тот.

— Ваш сын не ребёнок. В последний раз я прощаю ему его дерзость. В следующий — его проводят в силисийский каземат.

— Мы вас поняли, — раздался ответ.

Слабая, довольная улыбка растянула мои потрескавшиеся губы. Как быстро кончились мои страдания. Как странно…

Глава 14 Не мой дом, не мой день

Странная вещь — моя жизнь. То, о чём я так долго мечтала, накинулось безжалостно, стремительно, ломая представления о мире, в котором я прожила восемнадцать лет. Мрак расступился, и тропа окрасилась уродливыми, беспорядочными пятнами настоящего хаоса. Что дальше? Кто я теперь?

Я всё так же готовила, стирала и убирала — здесь всё было по-прежнему, и в эти часы я ощущала себя отчего-то в странной безопасности, которую не чувствовала никогда ранее. Но с пятого до шестого биения я была вольна заниматься чем душе угодно. А угодно было готовиться к свадьбе, ведь никто другой этого за меня делать не станет. И эти три часа я была сама не своя.

Олиан настоял на скором бракосочетании, чтобы успеть вернуться в Дирк. Я не возражала, хотя моего на то мнения и не спрашивали. Любая девица в Кедровом Лале мечтала о пышной свадьбе, о танцах до полуночи, о гостях, пьющих за её счастье. Но мне хотелось одного — уехать как можно скорее и дальше.

Отец пустился сорить сорить деньгами из первой части выкупа, а у меня появился личный кошель.

Я долго рассматривала серебряные монеты, лежащие в тёмном бархатном мешочке, не осмеливаясь даже представить, как стану их тратить.

Кошель дал мне Олиан. Варн стал настаивать, чтобы я отдала его ему, мол, незамужней девке ни к чему носить при себе столько металла. Да и Нойта, по его словам, заслуживала «компенсации» — я ведь увела у неё возлюбленного. Я не умела с ним спорить, хотела было всё отдать от греха подальше, но выручил жених. Беспрекословно отобрав у брата кошель, Олиан пригрозил, что, если хоть медяк из него пойдёт кому-то иному, он вычтет тройную сумму из оговорённого выкупа.

Я прикусила губу, сжимая в пальцах тёплую ткань бархата. Как странно. Эти деньги должны были ощущаться иначе. Они ведь мои. Я могу купить себе всё, что захочу. Выбрать ткань для прекрасного платья. Найти украшение, которое будет сверкать, как солнечные лучи. Найти ленту в волосы из настоящего шёлка. Или приобрести новый гребень, как тот, что…

Тревога неизвестности растворялась в странном предвкушении. Где-то там, за границей привычного мира, ждала новая жизнь. Новый дом, почти достроенный в Дирке. Новая мебель, которую смастерили совсем недавно. Новый гардероб, даже плащ тёплый, с меховой оторочкой.

Олиан не был беден. Неспроста он был самым завидным женихом Кедрового Лала. Любая с радостью заняла бы моё место.

Но у меня на душе было так гадко, будто я шла на эшафот.

Жгучая, разъедающая горечь разливалась в груди. Хоть на плаху иди, всё одно — радости не прибавится.

Я отняла у самого доброго, самого лучшего и единственного моего друга шанс на настоящее счастье. На любовь. Словно примерила на себе чужую роль, надела, будь она тёплым плащом, и не отдаю хозяйке. И вот стоит рядом голая грациозная Джинна, подходящая ему в десят раз лучше меня, и мёрзнет, а я — несуразная, неумелая — топчусь перед ней в её плаще. Он сидит на мне нелепо, чарующе пахнет дорогой женщиной, и этот запах никак не сочетается с запахом моего тела.

Совесть грызла нутро, не давая покоя. С раннего утра, когда я нарезала мясо на засолку, до позднего, когда выбивала пыль из ковров, и днём, когда чистила печь, и позже, когда бродила по нарядному рынку, так ничего себе и не подобрав.

Я не знала, что выбрать. Я не умела выбирать.

Всю мою жизнь за меня выбирали другие, и теперь я и понятия не имела, как жить дальше. А дальше был жених, который терпеливо за всем этим наблюдал, не упрекнув ни словом, отчего становилось ещё хуже.

Однажды, возвращаясь из Шилейлы, я его встретила.

Било седьмое биение, и сумерки окрасили небо густой розовой дымкой, размытой, будто кистью в неумелых руках.

Он стоял у калитки, не решаясь зайти. Ждал? Знал, что меня там нет? В последнее время я никак не могу его разгадать.

Из дома доносился приглушённые голоса за ужином. В эти дни семья собиралась пораньше, чтобы не сидеть со мной за одним столом.

— Игния, — позвал меня Олиан осторожно.

Он стоял, опершись о наш высокий забор, скрестив руки на груди. А на лице читалась тревога.

— Привет, Оли. Зайдёшь? — Я всем сердцем надеялась, что он согласится, войдёт, и тогда я смогу спокойно поесть, пока семья будет засыпать его вопросами. Но он качнул головой, обрывая мою надежду.

— Странно всё получилось… — выдохнула я наконец первое, что шло в голову. Главное — разбавить гнетущую тишину.

— Почему? — Голос его чуть охрип, он выпрямился, потянулся рукой к моему плечу, но передумал, заметив как я напряглась.

Изо всех сил я старалась не отпрянуть.

Мы больше не были детьми, об этом кричало всё, в ледяных тисках осознания, что прошлое осталось позади, а будущее — в густом непроглядном тумане.

Что теперь, мой дорогой друг? Мы будем разыгрывать влюблённую пару? Как жить дальше? Как мне вести себя рядом с тобой?

Как же гадко. Боги… как странно всё.

— Ты боишься, — он кивнул, будто сам себе, и в голосе зазвучала уверенность. — Это нормально.

Я промолчала. Боюсь… Нет, не так. Я в ужасе!

— Не боюсь. Просто… не знаю, что будет дальше.

Олиан шагнул ближе.

— Дальше будет дом. — Он заключил моё лицо в свои тёплые ладони, склонился, улыбнулся мягко. — Наш дом, Огонёк.

Я вскинула на него взгляд. Такой родной и близкий. А я ломаю ему жизнь. За что?

Он слишком добрый и благородный, чтобы пройти мимо моей беды.

Что бы сделала я на его месте? Да то же самое, небось.

— Мы сыграем свадьбу снова, — пообещал он внезапно.

Я удивлённо глядела на него.

— В Дирке. Настоящую. Как… положено. А это всё останется только в воспоминаниях.

Он махнул рукой на дом, в котором я выросла, и вместе с тем на мою семью и жизнь, горькую и пресную, как прокисшая овсянка на воде.

— Ты будешь счастлива. Обещаю.

В его голосе было столько уверенности, что я не могла не улыбнуться. В груди разлилось неуверенное тепло, которое только напугало меня.

— Стемнело, — пробормотала я. — Я должна зайти.

Олиан кивнул. А потом осторожно, почти невесомо провёл пальцами по моему лбу, спрятав выбившуюся прядь под косынку, так будто я хрупкая стекляная кукла.

— Добрых снов, милая.

Затем он нагнулся… и коснулся губами моих губ.

Ласково и бережно, Олиан Вальдис поцеловал меня. Моё сердце подпрыгнуло где-то у горла, а щёки опалил жаркий румянец.

Я рванула к калитке, отперла её, закрыла за собой и постыдно сбежала в дом, осознав страшное:

Да, он собирается разыгрывать настоящую семью.

Я знала, что будет ночь. Важная ночь, доказывающая, что мы настоящие супруги. Что нужно быть красивой, покорной и обязательно плодовитой. Что зачатие в первую брачную ночь принесёт удачливого первенца, даже если это будет девочка. Знала, что надо непременно бояться. И что нужно готовиться.

Хельга перед свадьбой показывала своё бельё — отделанное тонким кружевом, как паутиной, подобранное матерью с особой тщательностью.

А я?

Мне никто ничего не объяснял, не подбирал. Ни белья, ни платья, ни фаты.

Я была одна.

Напугана и растеряна.

Глава 15 На вес золота

Я виляла между прилавков праздничного рынка Шилейлы, стараясь не замечать повышенного внимания к своей персоне. Оглушающий гомон голосов смешивался со звоном металла, мычанием скота и ржанием лошадей. Знакомые, завидев меня, торопливо предлагали товар, другие молча расплывались в услужливых улыбках и одобрительно кивали. Казалось, будто я попала в другую страну, где все чужие, даже я сама.

Внезапно не оставляющее меня чувство чужого взгляда стало столь острым, что я всем телом напряглась, внимательно рассматривая лица прохожих.

И тут позади раздался спокойный, насмешливый женский голос, отчётливо прорезавший рыночный гам:

— Ох, Игния, Игния… Такая сильная и такая беспомощная.

Я резко обернулась — и застыла.

В проёме пёстрого, полосатого шатра, в полумраке, стояла девушка в знакомом одеянии. Химера. Точно она — я узнала её по чёрной дорогой форме, выглядывающей из-под плаща. В её непринуждённой позе сквозила скрытая угроза — как у кобры, затаившейся перед прыжком.

— Лови, — вдруг бросила химера.

Едва шевельнув запястьем, она метнула в меня небольшой кожаный мешочек. Я не успела опомниться, как поймала его. Охнула от неожиданности, но не выпустила.

— За жизнь в наших краях платят жизнью, — негромко проговорила химера, однако каждое её слово звучало отчётливо, будто отрезанное от общего гула. — Но, смотрю, тебя уже спасли.

Я растерянно моргнула, сердце всё ещё дико колотилось. Опустила взгляд на мешочек в руках. «Жизнь за жизнь»? О чём это она?

Перед внутренним взором тут же всплыло лицо Олиана — вот кто спас её тогда, не иначе…

— Бери, — химера кивнула на мешочек. — Ты, конечно, народишь ему крепкую детвору.

Меня обдало жаром. Я резко вскинула голову, хотела было возразить, но слова застряли в горле.

Она лишь усмехнулась и покачала головой:

— Жаль… а ведь могла бы стать хоть кем-то сама. — Она цокнула языком, притворно вздохнув. — Но, думаю, на большее ты бы не решилась.

Каждое слово жалило, точно плеть. Я прикусила губу, не до конца понимая смысл её слов. Или же… чересчур понимала, потому что думала об этом сама.

Она лишь озвучила мои собственные мысли, но так тонко, что они звонили колоколами в разболевшейся голове.

Химера презрительно сморщилась, будто потеряв интерес:

— Не стану с тобой возиться… — бросила она скучающе. — Бери и иди. Я отдала всё, что имела, как и полагается в таких случаях. Оставила себе всего-то процента два, не больше, но ты ведь не против, ты вообще обычно ничему не сопротивляешься. Всегда буксуешь на нейтралитете.

Она уже почти скрылась за пологом, но вдруг замерла на полушаге и снова глянула на меня искоса. Карие глаза поблёскивали недобрым огоньком.

— Или… может, всё-таки захочешь послушать? — прозвучало тихое, почти ласковое предложение.

Я стояла как вкопанная. В ушах шумело. Сердце то рвалось в бешеный галоп, то замедлялось, гулко отдаваясь в груди. Толкотня рынка, крики, запахи — всё отступило, сузилось до маленького мира между мной и химерой.

«Могла бы стать хоть кем-то сама…» — звенело в голове.

Я чувствовала тяжесть мешочка в руках. Сквозь тонкую, мягкую кожу проступали монеты, наверняка мягкие на зуб. В душе боролись страх и странное, упрямое желание понять, что же имела в виду химера.

Я сглотнула, пытаясь унять дрожь в горле. Медленно разжала ладонь, позволив мешочку соскользнуть и повиснуть на запястье на крепком шнурке, и ступила под полог.

— Говори, — тихо, но твёрдо потребовала я у незнакомки.

Химера приподняла бровь и чуть склонила голову набок, разглядывая меня с новым интересом. На её губах появилась тонкая полуулыбка.

— Дам тебе выбор, — негромко начала она, не сводя хитрого взгляда. — Ты размазня, но потенциал я видела. Безродная чернь, — она хмыкнула. — По тряпкам мастерица, рожать да готовить — вот твои два главных предназначения, смиренная, работящая — и на этом всё. Опа! А ведь ты умеешь злиться. — Химера, подняв красивое лицо к потолку, дала себе волю отсмеяться вдоволь, как от весьма удачной шутки. А я взяла себя в руки, не заметив вдруг, как лицо перекосила подавленность, которую ошибочно приняли за нечто более вызывающее.

— Это хорошо. Открой мешок.

Дрожащими пальцами я развязала шнурок. Внутри блеснуло золото. Монеты отбросили яркие отблески на стены мрачной палатки, выражая своё величие, тогда как мои ладони под ними мелко задрожали.

— Золото… — прошептала я.

— Ругелии, — поправила она надменно. — Знаешь, сколько стоят?

«Дороже, чем моя жизнь», — мелькнула мысль.

— Вот-вот, — кивнула она, усмехаясь. — Это всё, что у меня было.

В том мешочке было целое состояние. Уверена, даже у Олиана не оказалось бы столько денег. Химера усмехнулась охватившему меня вдруг страху и, хмыкнув, заговорила:

— Невероятная сумма для такой простушки, не так ли? Но только представь, что я могу дать тебе кое-что иное, не менее, а даже более дорогое, чем просто деньги. Пусть и с виду никакой ценности оно не представляет, но для тебя это может стать настоящим избавлением.

Она покопошилась за пазухой и вынула что-то небольшое и тонкое. Я не сразу разобрала, что это небольшой ключ. Химера помахала им и принялась ловко вертеть между пальцами.

— Выбор за тобой, — почти шёпотом проговорила она. — Либо ругелии, либо… шанс. Что ты выберешь?

Глава 16 Шаг в туман

25 Аерра Йола 400 год с п.д. Зима

«Не теряет лишь тот, кто ничего не имеет.» Гай Юлий Цезарь.

— Этих денег хватит на безбедную жизнь на многие годы, — бормотала я, поглаживая головку мышонка. Тот уже не так меня боялся, как при первой нашей встрече, и, забравшись на гору монет, устроился на верхнем, плоском, золотом троне и с некоторым укором смотрел на меня.

— С таким приданым даже я теперь достойная невеста для Олиана, — продолжала я, уговаривая грызуна, который с сомнением оглядывал окружающие его монеты. — Мы будем жить хорошо. Нет, красиво!

Я снова дотронулась до одной из ругелий, высыпанных на мой кушак, и вновь трусливо отдёрнула руку.

— Оли отучится, и мы каждый день будем покупать вкусные завтраки, носить красивые вещи, в которых никогда не будет холодно. Купим каждому по лошадке. А наши дети… Их, наверное, будет много.

Я нервно сглотнула, но продолжила тем же ровным тоном:

— Женщина должна быть в состоянии родить хотя бы троих, иначе она недостойная жена обманутого мужа. Я, конечно, хочу быть достойной… Конечно, хочу…

Сглотнула горечь. Сегодня нет времени на хандру. Но как же она жгла нутро! Поднималась и накатывала с новой силой. Всё решено, и выбор я сделала самый правильный и логичный. Кто бы на моём месте отказался от золота?!

— Булочки! — неожиданно подпрыгнула я. — С изюмом! Мы будем есть их каждое утро. И миндальное печенье. И у нас будут книги. Много-много книг…

Платье на мне почти не розовое, а кремовое — если не стоять под солнцем. А солнце сегодня бледное, маленькое, высоко над густыми облаками. Выцвело. Устало. И горит утомлённо, по-зимнему, хоть и дни становятся длиннее. Всё вокруг серое, невыразительное и тусклое, особенно я.

Жаль, что Оли достанусь в таком виде. Некрасивая невеста, костлявая и тусклая, в платье, недостойном такого жениха.

Холодно. Будто идии день прокляли.

Хорошо хоть сестринский плащ остался. Тот, новый, что Оли привёз, отхватила Нойта, сказав, что это плата за жениха. А всё плата. То одно, то другое. Что пироги гостям — так она изголодалась от тоски, что живые цветы привезли — так её душа плачет и только маки ей сейчас в радость.

В моих руках — традиционный букет. Кедровый, с ветвью остролиста, перевязанный красной шёлковой лентой. Всё как полагается. Его Бут привёз на рассвете. Старую бледную шаль мне Пиона одолжила, она её себе в приданое пятьдесят лет назад расшивала, а осталась почти как новёхонькая. Своей у меня нет, приданого я не собирала, и, как сказала мама: кто ж знал, что я кому пригожусь.

Странный день. У Джины было бы иначе. Ей бы подвели чёрного скакуна, она бы села верхом, как валькирия, в нежно-розовом одеянии. Нет… Это тоже странно. Мысли путаются. Но её букет точно был бы с пламенными розами, а волосы мать заплела бы вокруг головы и поцеловала в макушку. Благословила.

Отец меня не повёз — Нойта впала в слёзную истерику, и ему ничего не оставалось, кроме как увезти её чуть ли не силой в храм. Семья уехала без меня. Зато Оли заказал карету.

Я глазам своим не поверила, когда увидела её в окне, и ещё несколько раз переспросила, точно ли это за мной, прежде чем подняться.

Вся карета — в алых розах, с горящими настоящим огнём колёсами. Чёрная, блестящая, с золотистыми узорами. Кучер в парике и в костюме.

Я чувствовала себя замухрышкой среди этого роскошного убранства. Бархатные черные сиденья и подушечки, окна занавешены пурпурными шторами а потолок искусно расписан. Право слово, будто везут королеву, не меньше. Неловко и страшно, но удивительно.

В дороге меня колотил страх. Внезапно я поняла, что сегодня выхожу замуж, и то, что ждёт меня этим вечером… Меня сотрясали ужас и пляска по кривоватой сельской дорожке, а сомнения прижимали ближе к окну и двери.

Я вцепилась ледяными пальцами в занавеску, заставила себя мерно дышать, чтобы не стошнило. Хорошо, что брат выехал рано.

Я его со вчерашнего вечера не видела. Если бы остался, сменил бы сейчас отца. А мне и без него не очень хорошо.

За окном неторопливо проплывала Шилейла. Будто я сидела на ржавой улитке. Я разглядела лавку овощника за домами, пекарню и даже хмурую зелейницу. Люди толпились потолковать о нашей свадьбе, кивали в ответ на реплики мужика в бобровой шапке, смеялись громко и с завистью косились на дорогу, по которой проезжала карета.

Я заметила беременную женщину, грузившую картофель в кривоватую тачку. Ей было не до пересудов. На боку у неё сидел малыш, под ногами визжали ещё двое. Как же я её понимала: столько дел, не успеешь закончить — ещё навалится, иди дальше разгребай. Не до сплетен ей, не до кареты с горящими колесами.

Однако она нашла короткое мгновенье для того чтобы мельком глянуть в мою сторону — и по спине медленно прошёлся мерзкий холодок. Я её знала.

Ровесница Хельги. Её подруга детства.

Я спряталась за занавесь и вжалась в стенку.

Внезапное, ледяное осознание повергло в ужас.

Вот куда я свой путь держу. Вот куда катит меня эта телега.

И это огромное счастье и удача. Я как все. Я стану настоящей женой. Я уеду.

Но горло жгла кислота, и в какой-то момент по языку разлился вкус крови — я прокусила губу.

Что будет завтра? А через год? Будет ли у нас ребёнок? И сколько у меня их будет?

У меня и у моего лучшего друга!

До храма уже недалеко.

Карета едет медленно, но скоро всё кончится. Мне стало душно или холодно?!

Ответственность за свой наряд изнуряла. Я достала мышонка, посадила на колени.

— Ну как ты, малыш? Скоро доедем, а потом уедем из Кедрового Лала подальше. Я тебе домик построю и кроватку сошью.

Мышонок сбежал в карман. Нервная я ему не понравилась. И вот указатели храма мелькнули в окне. Всего часик по этим ухабинам — и мы доедем.

Успокойся, Игния, говорила я себе, успокойся. Ну что такое один короткий часик безделья и ожидания? Ты гораздо сильнее этого, бывало, и три часа мучений переживала, стоя полураздетая во дворе в назидание, и ничего, и это пройдёт.

Я поскребла дверцу кареты, собираясь с силами. И это пройдёт…

И вдруг рванула её — и спрыгнула на ходу. Ноги не выдержали, я покатилась и ушиблась, но несерьёзно.

Карета продолжала путь в сумрак леса.

А я… Я осталась стоять на дорожке, ошарашенно глядя ей вслед, пытаясь переварить, что натворила. Надо бы крикнуть, чтобы остановилась. Надо бы сделать хоть шаг в сторону храма.

Ведь там Оли. И его отец.

Какой позор!

Невеста в грязи и пешком. Порвала платье. Ах!

Я попятилась. И ещё шаг, и ещё один. И куда я иду? И зачем? И что теперь будет?

Я всё пятилась и пятилась до тех пор, пока до ушей не донёсся чей-то злой окрик:

— Куды ты прёшь, остолопка?

Я обернулась. Здесь, на окраине Шилейлы, стоял гостевой двор. Можно зайти. Просто перевести дух. Но, конечно, по-хорошему следует совсем не двигаться. Стоять, где стою, и ждать.

Скоро Олиан вернётся за мной, за дурочкой на дороге.

— Тее чё, места мало?

Под ногами мешки, а перед лицом какой-то мужик с усами до груди. Я отошла. Холодно-то как.

Побрела в сторону гостевого дома. Хотела войти. Правда. Но не вошла. Не хотела ранить Оли. Это действительно то единственное, из-за чего я переживала. Но и тут, кажется, сама же наделала делов.

Я хотела остановиться. Но побежала. Со всех ног. Как безумная, охваченная злыми духами сущность, бежала вперёд, не разбирая пути.

Бежала, не помня себя и своего имени. Бежала, не желая себя знать.

Куда я бегу? К кому?

Ведь не домой. И дома у меня теперь нет.

А Олиан за спиной, в храме, вот-вот откроет дверцу кареты… и увидит, что она пуста.

Ох, если б я только могла понять, как меня такую горемычную белый свет то держит.

Но я бежала. От него, от себя, от брата и сестёр, отца и матери.

От той женщины на базаре с тёмными кругами под глазами, которая лучше любых трезвых мыслей олицетворяла моё будущее.

Как отвратительно, что здесь все друг друга знают. Как это ужасно. Ведь меня видели люди, провожали удивлёнными взглядами, и кое-кто даже пустился догонять.

— Химера! — крикнула я, заглядывая в окна домов, вертя головой, едва не падая, спотыкаясь шаг через шаг.

Вот кто мне нужен. Она точно сможет мне помочь.

Я спасла ей жизнь!

— Химера… Химера… Ну пожалуйста…

Я бежала вдоль протоптанной дороги, мимо сновали собаки, запряжённые в нарты, женщины с корзинами на голове оборачивались, переглядывались.

Дети… наверное, те самые, что растащили сдачу.

Что делать? Где её искать? Она наверняка уже покинула деревню.

Вдруг под ногами потёк туман. Густой, влажный и холодный. Он поднялся выше, окутал меня, словно ослепительные мрачные объятия. Я остановилась, пытаясь отдышаться. Туман был всё выше, перекрывая всё вокруг, кроме шума голосов, зовущих меня. А я остановилась прямо посреди людной улицы, в чёрном мареве непонятно чего, надеясь, что это она его напустила.

— Знала, что ты придёшь, — голос её, ленивый, заскучавший, прозвучал прямо напротив, резко контрастируя с моим паническим состоянием.

Я тяжело дышала, пытаясь её разглядеть ослеплёнными паникой глазами.

— Я верну деньги! — выкрикнула я, не зная, как попросить изменить моё решение и правильно ли это.

— Эти, что ли?

Химера выплыла из тумана медленно, наслаждаясь моментом, и подняла руку.

В её тонких длинных пальцах был тот самый надутый кошель. Она повертела его со змеиной усмешкой на красиво очерченных губах.

Я судорожно втянула воздух.

— Никогда не оставляй деньги в доступном месте, — посоветовала она.

— Но… я спрятала их…

Я беспомощно ощупывала себя, понимая, что кошелька не было.

Химера скривилась, отмахнулась, убрала его за пазуху, но достала нечто другое. То, что не давало мне уснуть, то, о чём я вспоминала так часто, что незаметно превратилось в навязчивую, почти болезненную мысль.

— Ты ведь за ним бежала?

Я уставилась на ключ. Самый обычный, из тёмной стали, поцарапанный и маленький.

— Он тебя звал?

— Нет… никто не звал… я…

— Звал, — возразила она. — Фигурально выражаясь.

Она небрежно перекинула ключ из одной руки в другую, будто он ничего не значил.

— Он не волшебный. Нет. Это просто ключ. — Она сделала паузу. — Но в каком-то смысле он чудеснее любого артефакта. Ведь он в состоянии повернуть твою жизнь в совершенно иное русло. Ты ведь этого хочешь? За этим бежала?

Я немо глотала воздух. Сомнения и глас рассудка кричали громко, да только сердце, бившееся в перепонках ушей, и минутное безрассудство глушили всё.

— Игния, Игния… глупышка-огонёк. — Химера рассудила моё молчание по-своему, засмеялась и ступила ближе. Оценивающе рассматривая меня, она обошла и со спины полушёпотом молвила на ухо: — Ты пламя тонкой свечи на кухонном столе.

Вздохнула, и её дыхание коснулось второго уха:

— Никто и не догадывается, на что ты способна.

Она обошла меня кругом, с ленивой хищной грацией.

— Вопрос лишь в том: хочешь ли ты раздуть пожар или будешь услужливо освещать комнатушку?

Её голос был сладок и ядовит одновременно.

Я не знала, чего хочу и зачем предаю лучшего друга. Пальцы непроизвольно коснулись ключа в удивительно грубой ладони Химеры.

Чего бы я хотела в самых романтичных своих мечтах? Таких буйных, как волны дикого моря, таких вольных, как горный ветер? Своих, свободных от предрассудков мечтах? Хотела бы я быть той, что начинает войну? Или той, что решает исход сражения? Смогла бы стать той, что ничего не боится? И ни перед кем не склоняется? Той, на чью карету сбегаются посмотреть просто потому, что она проезжает мимо?

— Сомневаешься. — Химера глумливо покачала головой, смеясь надо мной. — Твоя жизнь предсказана заранее.

Её голос стал тише. Губы едва шевелились, но слова звучали громче, чем крики на рынке, хотя каждый раз переходили на шёпот.

— Пуста, как треснувший кувшин. Сколько ни лей в него — всё вытечет сквозь щели. И ты снова останешься пустой. Неинтересной, серой мышкой.

Во рту пересохло. Я не спускала глаз с головки ключа. Рукоять была украшена фигурой блестящего чёрного паука с красной меткой в виде песочных часов на брюхе. Матовый, неприглядный, старинный блеск не обещал ни благ, ни счастья, ни известности. Но я касалась его как самого дорогого, что мне когда-либо доводилось видеть воочию.

— Не останусь… — прошептала я заворожённо.

Сердце билось так быстро, что, казалось, вот-вот пробьёт грудную клетку.

— Тогда возьми его.

Химера протянула ключ и довольно облизнулась.

— И пообещай себе, что никогда не обернёшься. И не пожалеешь.

Пальцы сжались на тёплом металле, и я осторожно забрала ключ.

— А теперь слушай.

Голос Химеры обрёл внезапную силу, стал довольным и зазвучал ещё более властно.

— В глубинах особняка лорда Вестмора спрятан тайник. В нём ты найдёшь нечто настолько ценное, что всё золото мира покажется потухшими углями рядом с ним.

Химера медленно сомкнула мои пальцы на ключе и сжала мой кулак, заставляя посмотреть ей в глаза.

— Этот ключ — символ. Твоей смышлёности. Твоей силы воли. Твоей власти над собой и собственной жизнью. Но ты должна понимать и другое: за дверью, которую он откроет, стоит следующая. За ней — ещё одна. Потом четвёртая, пятая, шестая… И каждую тебе придётся упрямо открывать, несмотря на усталость, боль и страдания. Открывать до тех пор, пока однажды перед тобой не окажется дверь, к которой не подойдёт ни один ключ на свете. Потому что открыть её сможет лишь та Игния Квинт, которой ещё не существует.

Она отпустила меня, но её горящий взгляд всё так же принуждал к вниманию.

— Дорога к ней будет ломать тебя. Кость за костью. Рвать и мять. Страхи будут жрать тебя изнутри, а сомнения — тянуть назад. Тебе придётся заново учиться ходить, говорить, двигаться, думать. Делать то, на что способны немногие, и идти туда, где разумный человек повернул бы назад. Предавать и жертвовать собой. Любить и ненавидеть до беспамятства…

Химера вдруг рассмеялась.

— Кажется, я немного забылась… Но всё же запомни одну простую истину: одни ключи открывают двери комнат. Другие — возможности. Этот ключ — одна из тех редких находок, которые попадаются только счастливчикам.

Химера прищурилась.

— Если выживешь, — с внезапным, неожиданным безразличием молвила она, — я приду за тем, что ты найдёшь, тогда, когда ты будешь готова.

Она сделала шаг назад, снова скрываясь в тумане.

— Как я тебя узнаю?

Я не сразу поняла вопроса. Перед глазами плыло от волнения и чувства опасности. Неистовство и непонятная одержимость пылали во мне, не давая сосредоточиться.

— Останется ли в тебе хоть что-то прежнее, когда я найду тебя?

— Да… конечно…

Я запоздало задумалась над вопросом, он отвлекал от едких переживаний и чувства, что я совершаю ошибку. Нет, надоело! Я хочу почувствовать себя иной. Стоящей. Интересной. Опасной. Было ли во мне хоть одно качество, которое я хотела бы сохранить в себе навсегда?

Что-то внутри меня внезапно взорвалось злостью. Я резко подняла взгляд. Щёки налились горячим румянцем, а глаза — решительностью.

— Ты узнаешь только моё лицо, — был мой ответ.

Химера одобрительно улыбнулась.

— Не обмани, Игния Квинт.

Она сделала шаг назад, в туман, и растворилась в нём, как крупинки соли в тёплой воде.

Туман рассеялся, не оставив от Химеры и следа. Я развернулась, спрятала ключ в декольте и посмотрела на улицу.

Нужно убираться. И как можно скорее!

Глава 17 Холод

Часть вторая

Не знаю, какое помутнение со мной приключилось, но я, кляня себя почём свет стоит, шаг за шагом проваливалась в снег всё дальше от Шилейлы. Ноги тонули почти по колено, а дыхание обжигало кожу. Я вышла на берег озера и пошла по искрящейся, оглушающе хрустящей кромке льда в сторону кедрового леса. Куда именно идти, представляла весьма смутно. Лорд этот был где-то там — через мост у дома и на восток…

Дорогу там наверняка занесло. Графские гости возвращаются северным путём, их кортеж идёт по прочищенной дороге, а этот отрезок пути останется заснеженным и глухим до самой весны. Следовательно, проезжих там я не встречу. Лес безлюден сам по себе, а в зимний праздник тем более: следы быстро засыплет снегом, и никто не догадается, что здесь кто-то прошёл. Да что там. Искать меня никто и не будет.

С этими мыслями я двигалась дальше. Поджимая губы, я замирала каждый раз, едва уловив шорох или спутав свист ветра с воем волков, и надеялась поскорее добраться… Тяжёлые старые ветви, висевшие над головой, глухо роняли куски снега: те пушились в полёте, разлетались перьями и алмазной крошкой оседали вокруг.

Я искала реку. Она должна была уже найтись.

Помню, как Оли водил меня гулять: там был неглубокий брод — размытый, но широкий и надёжный. Мы перебирались через него на речной островок. С другой стороны речка была совсем мелкой. Недалеко от того места, чуть глубже в лесу, он выкопал землянку, в которой по-особенному приятно пахло влажной землёй и подгнившей древесиной. Дивный запах детства и волшебства. Мы бывали там всего несколько раз, но было незабываемо весело.

Оли закатывал рукава и учил меня читать и стрелять из лука. Первое давалось лучше, второе — с натяжкой, с натянутой до боли в пальцах тетивой и дрожащими от напряжения руками. Жаль. Я подвела его сегодня.

Я дёрнула головой, стараясь не думать о содеянном.

А вот глубокий бочаг находился около моста. Брат с мужиками зимой ловил там рыбу. Попасть туда хотелось меньше всего.

Ноги замёрзли в тонких праздничных башмачках, одеревенели и онемели, стали тяжёлыми, будто опущенные в мешки с песком. Я влезла на бурелом, подобрала их под себя, пытаясь согреться, и слушала, как стучит кровь в висках, как щиплет кожу мороз, как всё во мне ноет, подсказывая, что я совершила ошибку.

Лес помалкивал, но я-то знала, что скрывается в тени его деревьев, и потому, намотав на одну ногу шаль, отправилась дальше, чередуя повязку то на одной ноге, то на другой и надеясь, что не заблужусь.

К вечеру чуда не случилось, и дорожка так и не нашлась. Я обрадовалась одному, полагая, что, раз я сбилась, то обязательно должна запаниковать и тогда хоть отогреюсь. Однако ничего такого со мной не произошло, а только постепенно накрывало бессильное уныние и желание прилечь там, где стояла.

Подозревая, что реку я удачно миновала, не заметив даже, до меня стало постепенно доходить, что я окончательно заблудилась. Всюду сосны, берёзы да осины, нарядные кусты в пушистом, чтоб его, снегу.

Надо бы возвращаться, но я не могла. Ноги откровенно отказывались поворачиваться в ту сторону. Я уже натворила дел, приняла глупое решение и боюсь до смерти встречи с братом.

В итоге здравомыслие отложила до завтра и, дрожа от холода и страха, пошла собирать лапник и строить привал на ночлег. Всё же не в какой-то там лес ушла, а по Борочееву поприщу попёрлась.

— Ну как ты там, мой милый зверёк?

Вынув грызуна из кармана, я усадила его на ветки перед собой, чем особенно опечалила бедняжку, но следовало вытряхнуть карман и дать ему немного подышать.

— Да не бойся ты. Выберемся.

Мышонок выглядел помятым и напуганным. Я ласково погладила его крошечную спинку.

— Надо бы тебе имя придумать…

Он, выждав миг, пока я высыпала мусор из кармана, плюнул на все мои рассуждения и рванул обратно — в карман на груди.

— Липучий ты, малый. Ну и правильно. Чего языком трепать на таком холоде. Всего лучше тёплая норка.

Я рассмеялась. Правда, как-то горько. Усталость заставила прикрыть глаза и вслушаться в тишину, собственное дыхание и шелест веток над головой.

— Может, зря ты со мной отправился… Был бы у тебя хоть какой-то ужин сейчас и тёплая печка. Вот бы сейчас печку, да хотя бы стены, чтобы не дуло, и крышу… Эх, липучка, неплохо бы сейчас даже на чердаке поспать, пусть и без ужина…

Так, за перечислением всего добра, которое я покинула, я задремала, поглаживая своего маленького зверька, скрутившегося во внутреннем кармане тёплого сестринского плаща, ещё не подозревая, что это не худшее из бед, ждущих меня в совсем недалёком будущем.

Утро известило о себе мутным синим рассветом, запахом хвои и ударившего мороза.

Тело отказалось слушаться. Окоченело, стало неподвижным, как ледяная глыба.

Мне говорили, что чем больше в маге силы, тем легче он переживает погодные катаклизмы. Храмовник утверждал, что я не из слабых. Соответственно… либо он ошибся, либо слухи — враньё, потому что я не могла встать. Не могла даже пошевелиться.

Хорошо хоть проснулась…

Я напрягала каждую мышцу, каждую связку, но тело оставалось неподвижным. Я жмурилась, пыхтела, кусала губы, пока не почувствовала привкус крови. Ничего не менялось. Мир вдруг стал странно далёким, приглушённым.

Перед глазами качались смутные ветви деревьев. Веки стали тяжёлыми. Всё вокруг размывалось, становилось мягким, вязким, неуловимым.

На секунду мне показалось… что я не здесь. Я дома. Горит ясный огонь в очаге. Трещат поленья. И сестра что-то говорит… Только я не слышу слов. Но главное — мне больше совсем не холодно.

Я двинулась ближе к печи… Странный огонь жёг кожу рук и лица. От боли голова дёрнулась, и я увидела над собой — древесные лапы в колючей изморози, а меж ними — кристально чистое небо. Жизнь, ускользающая в новую дрему, казалась умиротворяющей, как этот спящий лес вокруг. Только холод впивался в кожу, как тысячи крошечных раскалённых иголок. Холод или этот огонь в очаге?

Из кармана, из-под складок одежды, выбрался Лип. Маленький, взъерошенный, он сполз вниз, пробежал пару шажков и тут же напугался.

Шуршали лапки на снегу, и тоненькие коготки царапали оледеневшие ветки. Он суетливо носился из стороны в сторону, наверное, искал что-то…

Потом он остановился, приподнялся на задних лапках — и сокрушённо запищал.

Маленькое тельце его дрожало, он метался, запрыгивал на меня, вновь скатывался вниз, цеплялся за ткань платья и карабкался снова.

Я почувствовала горячий, болезненный укус на груди. Он не оставлял меня. Не давал уснуть. Царапал, бегал, пищал. А я почему-то злилась и хотела вернуться туда, где тепло и мягко. В отцовское кресло, к забытому мамой шерстяному одеялу… Укутаться бы в него и поглядеть, как горит огонь в печи… Нет!

Только не это!

Скрипнув зубами, я напряглась из последних сил, заставляя тело хоть как-то подчиниться. Мышцы свело болючей судорогой, от которой темнело перед глазами. Не спать! Только не спать!

Я что, помру тут? Лёжа в снегу, как какая-то трусливая, замёрзшая курица?!

Поначалу мне почудилось, что началось землетрясение. Оно нарастало, и с каждой секундой я всё отчётливей понимала, что трясётся не земля, а я сама. Безудержная, дикая дрожь, била так, что подымала всё тело и грубо кидала, будто старую телегу кидало по ухабам, сшибая сонливость.

Рядом метался Лип, пищал, тёрся о мои замёрзшие пальцы.

Он не сдавался, а значит, и я не могу. Я снова попыталась пошевелиться.

Меня бросило в жар, скрутило судорогой, и вот хлынуло что-то по венам, горячее, как огонь, — моя магия. Судорожно дыша, я чувствовала себя так, словно пережила конец света. Меня колотила иная дрожь, мелкая дрожь истощенного болезнью тела.

Контроль над мышцами пришёл спустя целую вечность. С трудом я поднялась на четвереньки, подтянулась, цепляясь за ствол, и привстала, пошатываясь, едва не оседая обратно. Любое движение давалось тяжело. Но я встала.

И вместо разумного решения вернуться в отчий дом — к горячему печному духу, к побоям, к орущему брату, к неосуществлённым мечтам о тёплых булочках с изюмом… выбор пал вновь на ключ свободы.

Я вытянулась в струнку, издавая страдательные звуки, и, хрустнув затёкшими суставами, пыталась прийти в себя, как вдруг… замерла.

Что-то шевельнулось вдалеке. Там, глубоко в лесу.

Я присела, щурясь, и прислушалась. Тишина. Только шёпот ветра и далёкий треск деревьев. Но нет. Это не мог быть просто ветер.

Шевельнулась тень. Что-то невероятно огромное шагнуло из-за деревьев и застыло.

Глава 18 Молчание леса

Желудок сжался в тугой, жёсткий узел. Там, в шагах в двадцати, стояло чудовище.

Сложно было понять, был ли то морок, играющий со мной, или самый настоящий Борочей, коим пугали малых детей, чтобы те не уходили в лес. Но оно смотрело прямо на меня. Оно следило за мной, медлило, решая, что со мной делать. А я, стараясь сбить наваждение, потрясла кружащейся головой и отступила.

— Уходи… уходи, пожалуйста… — хриплым шёпотом умоляла я, обращаясь к существу высотой в две лошади, не меньше.

Борочей услыхал меня, дёрнул головой, стрекотнул тупым чёрным клювом и… шагнул вперёд. В лосиных рогах застряли комья снега, которые он лениво стряхнул, и вновь уставился в мою сторону.

О боги, а ведь говорили, что оно дневного света не переносит!

Чудище оказалось то ли шибко сильным, то ли изголодавшимся, раз вышло ко мне с утра. Как бы то ни было, оно было чем-то огорчено, и меня этот факт огорчал не меньше. В висках стреляла боль, перед глазами всё плыло от пережитого, и меньше всего хотелось попасть в клюв этой громадины.

Псиные длинные задние ноги Борочея тонки, жилисты и лысы. Они сильны и способны одним прыжком покрыть расстояние между нами. Руки его, на которые он опирался, с длинными крючковатыми человечьими пальцами, настолько длинны, что он мог бы одной такой дланью оторвать мне голову. Но кривой и истерзанный, он смотрел на меня чёрным левым глазом с осторожностью и опаской, трещал клювом и дёргал плешивой кожей, показывая, что удивлён и недоволен моим вторжением.

Глядя на него, кровь стыла в жилах: если дёрнусь, оно воспримет такой манёвр дерзостью, если останусь… Он совершил ещё один нежелательный шаг ко мне. Сглотнув подступивший к горлу ком, я почувствовала, как задрожали колени. Самые нелицеприятные картинки мелькали в уме, и на каждой был мой бесславный конец.

И вдруг оно замерло. И вместе с этим замер весь мир вокруг — птицы умолкли, исчезли все лесные шорохи, а с ними скрип старых сосен, и даже слабый ветерок исчез.

— Уходи… — шептала я, боясь упасть в обморок прежде, чем достучусь до него. — Мы скоро уйдём из твоего леса, никого не потревожим… Обещаю.

Борочей взревел.

Я припала к трясущейся земле — или это я сама тряслась, понять было сложно. Однако рёв этот, душераздирающий, низкий и до смерти пугающий, сводил с ума.

Когда чудище стихло, когда оно отступило в тень, я, собрав последние крохи сил, рванула прочь, двигая окостенелыми слабыми ногами как можно проворнее.

Лип бежал впереди с теми же мыслями и, шустро перебирая лапками, оставлял чёткий след, по которому я плелась, хромая обеими ногами. Клонило в сон от всего пережитого, и тем не менее я упрямо шла вперёд, понимая, что на привал времени нет. Мышцы гудели и болели, но встреча с лешим придавала неожиданной бодрости. А сложный путь в гору обогрел получше огня.

Поэтому, когда вечером мы миновали подмёрзшую старицу, по которой петляли последние два часа, останавливаться не стали. Шли, как два барана, вперёд — упрямо и бессмысленно, но зато шли. Смеркалось. Ноги еле шевелились, но мы выбрались на дорогу — узнанную нами по одному короткому, прочному деревянному настилу глубоко под снегом.

Впервые за долгое время я по-настоящему ликовала! Набросала лапника, насобирала хвороста, сама не надеясь, что сумею разжечь огонь, но находку надо было отпраздновать.

Я села напротив веточек, выстроенных шалашом, и зажмурилась, пытаясь заново вызвать то самое чувство угрозы, от которого в прошлый раз вспыхнула магия. Жёлтые глаза-одуванчики, которые будут преследовать меня, кажется, всю жизнь, химеру без сознания, злость, от которой хочется убивать. И просидела так, пока в небе не загорелись яркие звёзды.

— Ну, пожалуйста, давай же… — я злилась и дрожала.

Пот, вымочивший всю мою одежду, заледенел так, что в глубоком пруду и то не так холодно, как мне в свадебном наряде и Нойтином плащике.

Лип вылез поглядеть, чего я добилась, и так и сидел — голодный, худой и несчастный, подбадривая своим присутствием.

— Может, я что-то не так делаю?

Уставившись на палочки, я представила, как они горят. Ничего. Представила горящую сферу в руках. Ничего. Шептала, звала огонь. Ничего. В итоге, выбившись из сил и разнервничавшись, выругалась, как умела, запихнула мышонка в карман, накрылась веткой и скрючилась.

В голове метались мысли об огне и тёплом домашнем очаге, блинах и хлебе с молоком. О детстве, унижениях и маленьких радостях, когда приезжал Оли. Хорошо, что сама ушла. Могла бы всю жизнь ему испортить. А тут такая добросовестная попалась — сбежала. Хороший он друг. И жаль, что всё вышло вот так.

Не в силах уснуть, я открыла глаза и посмотрела на неудавшийся костёр. Он — как вся моя жизнь. Вроде магия есть и время подходящее, а всё никак. Так и я. Казалось бы, как может в семье Квинт родиться пустой ребёнок? Они ведь не простые, издревле сильные маги. Но ведь сумела же. Хотя, собственно, теперь-то оказалось, что пустой я и не была-то вовсе.

Помню, верила до последнего, что всё у меня как у других и вот-вот появятся признаки. Отец обещал записать меня в Дирк, а мама — подарить пуговку из цитрина. Знала, что всё это чепуха, но всё надеялась. Отец любил разбрасываться внезапными, громкими и пустыми обещаниями. А вот мама… Я всё думала об этой самой пуговке, которую обещали только мне одной. Потому что она любила меня больше других. Не знаю, почему так, но вот такое её давнее предпочтение обратилось буквально против меня, когда угасло.

А пуговка красивая бы была. Только ненужная.

Как не нужна была эта свадьба. Как и моё существование в том доме. Одно только важно теперь. Я вынула ключ и повертела в руке. Свобода. Как бы дорого она мне ни обошлась! Вот что важно!

Домик из веточек заискрился. Я удивлённо приподнялась. А когда поняла, что у меня получилось, кинулась добавлять тоненьких веток.

Всё-то у меня получится! И в усадьбу попасть, и тайник найти, и жизнь корявую исправить.

— Лип, зажгла! Греби сюда греться! — позвала я мелкого, когда огонь уже полыхал вовсю.

На душе стало как-то полегче. Я подложила в огонь пару камней а спустя час сгребла их под ноги, один завернула в шаль и так свернулась под лапником, держа в ладошках горячий камень.

Где-то неподалёку завыли волки. И раз они не опасаются… значит, Борочея поблизости нет. И с этой приятной, согревающей мыслью — уставшая и измотанная — я преспокойненько заснула.

От голода скрутило желудок в болючий узел. Ноги с утра передвигались кое-как. Лип не двигался — свернулся тёплым пушистым комочком и впал в голодную спячку. Брат рассказывал, как подвальных крыс морили голодом и привязывали клетки к животам преступников. Таких, как я. Потому что само то, что я живу за пределами рабского поселения, — преступление. И так со мной и следует поступить однажды, когда рассержу его очень сильно.

Я погладила комочек, надеясь, что он не начнёт меня жевать. Некстати вспомнила псов, упомянутых моей сестрой, которых она грозила на меня натравить.

Морзаны.

Жуткие твари, охраняющие все границы Шелховета, выведенные самим императором после Великого Раскола.

Через несколько часов пути, когда я совсем упала духом, запахло дымком. Дорога всё так же утопала в снегу, а впереди показались следы людей и покосившийся дорожный знак.

Читала я худо-бедно. Однажды Оли привёз мне несколько книг, и мы спрятали их у него на огороде. Он научил меня буквам, а всё остальное оставалось за мной. Однако выкроить время на такую нелепую шалость было трудно. Дела по дому всецело поглощали меня, не прожёвывая, а когда удавалось вырвать себе хоть минутку, меня почти всегда запирали на чердаке.

«Ветви» и «Корни» — гласили надписи, указывая в разные стороны. Одна часть дороги уходила в горы, другая — ниже, к лесу.

Я выбрала к лесу. В Корни. Потому что спускаться, конечно, заманчивее. Да и вряд ли лорд осел бы на зимние праздники прямо в горах, окружённый скалами.

Дорога петляла меж деревьев. Слева — изменчивый склон: то крутой, аж дух захватывает, открывая невероятный ландшафт кедрового древостоя, то пологий, спуск с горы, плотно укрытый буйными кустами можжевельника.

День становился солнечным, и, чтобы не простыть ещё сильнее от вновь катившего по спине пота, я сняла плащ и накинула его на плечо и настойчиво старалась угомонить кашель — лёгкие наполнились жидкостью, хрипели и булькали, и это доставляло немало неудобств.

Наверное, всё из-за этого. Или из-за того, что мысли были далеко — в двух днях пути, в Кедровом Лале. Я не услышала повозки за спиной и ржания коня. Не услышала и крика, раздирающего гортань какого-то мужичка на козлах.

Я заметила всё это гораздо позже, когда в меня влетел мерин.

Повозка от резкого торможения накренилась и понеслась на меня со всей небывалой скоростью. Ударила так, что вышибла с дороги, как гриб пинком.

Я полетела.

И хорошо бы, если бы на этот раз слева оказались кусты и деревья, но с моим-то везением там был именно обрыв.

Я не помню ни боли, ни полёта, ни даже своих мыслей. Только повозку. И испуг в глазах мужика.

Я ударялась о камни, кувыркалась по пригорку, подпрыгивала, скользила вниз, билась о ветки.

А потом меня с головой погреб мягкий снег и темнота.

Глава 19 Чужая

Густой, непроглядный сон подбирал с земли и уносил домой.

В крохотную кухню, за рубку капусты на засолку, где слышен смех ещё маленькой Луизы, где льются сплетни о подружках Хельги, а Нойта — кроткая и внимательная девчонка. Туда, где моя душа пропитана страхом и остаётся уповать лишь на то, что меня не заметят за большим глиняным горшком в углу стола.

— Куды? Нет, туда не клади! Сюда неси, горе ты моё… — встревоженно подгоняла мать.

Скорее, скорее… Чего она хочет? Подойти? Помочь? Или сидеть тихо, пригнуться и стараться быть незаметной?

— Бадью поближе, сюда давай, — торопливо велел голос помоложе.

Хельга? Нойта? Кому это она? Не мне же?!

Маленькая Луиза вскрикнула, заплакала. Что-то напугало её, а за горшком мне и не видать-то толком...

— Ты, кажись, оглох, парень? — громыхнул низкий, властный голос. — Поставь ты таз на стол и пододвинь!

Папа? А кому? Точно брату говорит, кому ж ещё.

Значит, брат вернулся. А он меня всегда и везде находит, как бы я ни пряталась. Вот и теперь найдёт. Отругает. Надо бы встать. Но я не чувствую ног. Ничего не чувствую. Ни рук, ни ног. Но слышу — таз водрузили на стол, он со скрежетом потянулся в сторону горшка, за которым я притаилась.

— Да что проку? — глухо вымолвила Нойта. — Не выживет, ты же видишь…

— Всю переломало… — вздохнула мать. — Видать, мало ей боги отвели. Глянь, она и без того вон какая ледащая была. Мы только напрасно ей мучения продлеваем.

— Лечи давай, чего уж там! — отрывисто бросил отец.

— Легко сказать, сам погляди, как лечить-то? — спросила мать, а потом голос её стал чуть жёстче. — Где, говоришь, выкопал? И на кой ты туда полез-то, дурень?

— Сам не знаю, — мрачно ответил Варн.

— Надо знахаря звать, — твёрдо произнёс отец. — Сами не вытянем. Или Гельмуту рассказать?

— И что ты ему скажешь? Что он её в кустах нашёл и на стол водрузил? Кто тебе поверит-то? — нервно фыркнула мать. — Скажут, что это он её набил.

— Надо ещё подумать, как тело выносить, — бесстрастно заметила Нойта, — и куда закапывать, когда совсем к иным унесёт горемычную.

В комнате повисло тяжёлое молчание, прерываемое плачем маленькой Луизы.

— Да уберите вы ребёнка! — нервно потребовала Нойта.

Где-то скрипнула нога по деревянному полу.

— Вот ведь знала, что одни беды принесёт… — заворчала мать, прошаркала по полу, затопали ножки Луизы, скрипнула дверь комнаты. — Забери ребёнка, не до неё теперь! — крикнула мать кому-то. — Говорила вам, а вы что?

— Так голодный был, глупый, — глухо пробурчал отец.

— Вон какого откормили, — проворчала мать. — Свину во дворе, и тому за него стыдно.

— Ты всё об одном да об одном, — раздражённо фыркнул отец, — при каждом удобном случае… Ты мне лучше скажи-ка, сколько знахарь возьмёт?

— Много, — отмахнулась мать. — Да зря это. Не трать деньги. Тут кости торчат, видишь белые обломки? Всё в грязи. Руку, смотри, как вывернуло… Рёбра, небось, переломала, на морозе невесть сколько пролежала. Как пить дать, помрёт. И очень даже скоро.

— Я за знахарем, — угрюмо бросил Варн.

Комната вновь окунулась в мрачную тишину.

— Так будет правильно. По-человечески.

— Потом в жизнь не выплатим, — ворчала мать. — Если, конечно, ноги не протянет до того, как сюда привалит этот старый пень.

— Веди. Чего уж там, — согласился отец.

— Поторопись, Тамлен! — завопила Нойта. — Чего встал столбом? Беги, скорей!

Послышались быстрые тяжёлые шаги, снова скрипнула дверь и захлопнулась.

— Жаль беднягу… Как же её так? — после долгой паузы пробормотал отец. — И платьице тонкое…

— Может, из этих? — задумчиво шепнула мать и предположила: — Чёрных ведьм?

— Да ну, надумала, — хмыкнул отец.

— Ну а что? Сам пораскинь! — продолжала мать. — Как она туда попала? Чего её так перемолотило, а она всё дышит и хоть бы хны?

— Да видно, сбросил кто, — небрежно заметила Нойта.

— Вот, а я о чём, — кивнула мать. — Может, её неспроста сбросили, а по его велению.

— Казнили, может, её так, — подсказала девушка.

— Всё, тихо! — громко оборвал отец. — Зря мы, что ли, за лекарем послали?

— А вдруг? — всё равно не унималась мать. — На кой она нам? Своих, что ли, бед мало?

— Сами, может, придушим — и дело с концом, — хмыкнула девушка.

— Ты ополоумела? Хочешь за ней следом? — взвизгнула мать.

— Да правда, помолчала бы, — угрюмо протянул отец.

— Да я-то что? Из жалости и только… — отмахнулась Нойта.

— И без тебя тошно, — пробормотала мать. — Она вон… Если и выживет, точно калекой останется.

Она вздохнула, сдвигая что-то по столу.

— Жаль девку… Молоденькая. Не пожила ещё.

Тёплый свет рассыпался по столу, мягко ложился на шершавые доски, отражался в тазу, накрывал грузные мешки у стены и приглушённо мерцал в потемневшем стекле окна, за которым давно царила ночь. В печи потрескивали угли, и этот звук — размеренный, домашний — был таким знакомым, таким привычным, что я позволила себе оторваться от работы. Сгорбившись и сжимая ладонями себя за плечи, я ловила вялые, ленивые звуки — хрусткие движения ножа по кочану, всплески воды в умывальнике и негромкие разговоры. Всё это составляло мерное, привычное ворчание моего дома. Однако в этом уютном, утишающем фоне было что-то едва уловимо чужое, будто в знакомую мелодию вплели неловкий фальшивый аккорд — едва заметный, отзывающийся смутной тревогой где-то под рёбрами.

Голоса смешивались с глухим треском огня, незнакомым скрипом табурета, слишком быстрым цокотом каблуков и не находили отклика, не вписывались в привычные образы. Что-то мешало, что-то не позволяло сразу сложить картинку, размывало и искажало звучание так, что в привычной кухне вырисовывалось неясное ощущение обмана.

И только когда в комнате раздался чей-то твёрдый шаг — тяжеловатый, с явным скрипом кожаных сапог, — я поняла, что не знаю, где я.

— Как давно она здесь? — Голос низкий, насыщенный, чуждый лишним эмоциям, звучал с той холодной, тяжёлой уверенностью, от которой хочется выпрямиться и не дышать.

— Давненько, милорд, с утра самого, — заговорила женщина. — Тамлен на рассвете привёз, всю ночь на себе вытаскивал… Никто ему не помогал. Сам, всё сам, милорд. Хороший малый, знайте, сердце у него золотое…

— Почему сразу не доложили? — Он не повысил голос, однако в этой жёсткой чёткости не было и намёка на терпение.

— Так мы к знахарю поначалу, а он только руками развёл да сказал: может, вы, если только не уехали ещё, и то… Худо дело, говорит. Может, и вас не стоит тревожить о таком…

Глава 20 Кто удачи хлебнул

3 Афтерра Йола 400 год с п.д.

В своих бедствиях люди склонны винить судьбу, богов и всё что угодно, но только не себя самих. — Платон

Снова мрак — вязкий, липкий, как смола, заволакивающий всё тело и погружающий в сны. Жгучие, обжигающие гортань от моих криков сны. Ломающие кости, зубы, нос, руки, ноги и даже череп.

Так больно мне ещё не было.

И в этом чёрном сне я как в диком водовороте: меня тошнит и рвёт, а облегчение всё не приходит. В нём я не могу сдержать ничего внутри. Так никто не умирает. Меня мотает на краю иного мира, а кто-то вцепился клешнями прямо в мясо и дёргает назад. А мир ярится, сопротивляется, и выдавлевает меня из себя. Такой злости и отчаяния я никогда не испытывала. Чтобы орать, звать мать и умолять отпустить одновременно.

— Говорят в народе: кто удачи хлебнул, тому и леший брат.

— Я та удача, которой она хлебнула. И то пока не точно.

Тьма слизала голоса и звуки, бросила видение, где я танцевала на горящих углях, а кругом один огонь. Кровавый, разящий огонь, обжигающий сами кости, обливающий их раскалённым железом. Но и он постепенно тух, как и моё сознание. Я болталась в чёрных водах небытия, как полудохлая рыбёшка на поверхности бескрайнего моря…

Но покой этот был недолгим. Волны небытия прибили меня к каменистому берегу сознания. Оно первым делом открыло для меня звуки, по которым я определила, что нахожусь в небольшой комнате, а рядом кто-то живой. Он спокоен, но временами вздыхает глубоко и устало, и тогда возникает суета чуть подальше. Слышны шорохи, и голос молодого парня интересуется, чем ему занять руки и может ли он хоть что-то ещё сделать. Я разлепила глаза. Едва ли. Узкая щель света прорезалась только в правом. Твёрдый голос донёсся издалека.

— Как тебя зовут? — прозвучало надо мной.

Я промычала нечто невнятное и снова закрыла глаз.

— Говорить можешь?

Отрицательно помотала головой. Ошибка идиотки — голова взорвалась такой болью, что стошнило себе на грудь. Зато второй глаз снова видел, хоть и неясно.

— У тебя есть кто-нибудь родной?

Родной? Да вроде бы… Были… Мама, папа, три сестры и брат. Как зовут? Не помню. Где живут? Не помню. Меня рвёт, тело горит огнём так, что от боли комната пульсирует чёрными пятнами.

— У тебя сотрясение, переломаны кости. Я сейчас буду тебя осматривать. Веди себя хорошо, в обморок не падай. Необходимо, чтобы ты как можно дольше оставалась в сознании.

Человек, точнее, тёмный размытый силуэт человека, подошёл ближе, приподнял тёплое покрывало, отчего моментально стало невообразимо холодно.

— Так… посмотрим сначала ногу. На правой всё было цело, только лодыжка подвёрнута. Это не так опасно, здесь обойдёмся пока перевязкой. А вот левая… С левой пришлось попотеть. Тут ещё не заросло, правда, гноя пока нет и покраснений тоже.

Покрывало совсем покинуло тело.

— Подойди, Тамлен, и слушай внимательно.

На меня наползла ещё одна тень — круглая и неуклюжая. Я сморгнула слёзы и стиснула зубы от боли.

— Мычит, — тактично подметил пухлый паренёк.

— Мычит — значит, жива. Смотри, здесь зашил, понаблюдай, чтобы шов не разошёлся. Этот лёгкий, однако девочка молодая, и я бы хотел, чтобы совсем не осталось шрамов. Попробуй припарку из свежего подорожника, но сначала вот этот порошок — это Аскорий. Насыпешь, а сверху листьями придави и перевяжи. Промывать и менять каждый час! В состав Аскория входят сушёные корни лунной орхидеи, эта тварь может прорасти прямо под кожей. Поэтому промывай хорошо.

Паренёк озадаченно кивнул и посмотрел на лекаря с опаской. Я опять сморгнула слёзы боли.

Лекарь высокий и большой, серьёзный такой, хмурый. Смотрит пронзительно, как на беззаконницу.

— Рёбра сами по себе заживут, главное — поменьше двигаться. Правую руку посмотри.

Лекарь сам приподнял обсуждаемую конечность, а я взвыла. Или заскулила — это как отнестись.

— Три перелома. И ещё пальцы. Здесь обморожение, — он постучал пальцем по мизинцу, — а это синяк. Смотри, не перепутай. Волдыри не вскрывать!

Положил мою руку на место и подал пареньку баночку, потряс ею перед его носом.

— Это медвежий жир — предварительно нагрей, можешь смешать с воском. Тут обязательно намажь. Золу с мелом — вот сюда. Палку не развязывай.

— Понял, — кивнул паренёк.

— Очень надеюсь. За твои пироги я чуть ядром не расплатился. Ухаживай хорошо! Левую руку не трогай совсем. Головой не тряси. Вот обезболивающее, вот спирт, — лекарь потыкал пальцем у меня над головой. — Липовый отвар — три раза в день, порошок в еду. Это капнешь ночью, как уснёт. Это утром, пока не проснулась.

— А она теперь такая будет?

— Зубы вырастут. Потерять передние для девушки хуже смерти. Поэтому капай вот это прямо на десны, как уснет, чтобы не так больно. В остальном держи в сознании подольше — так сердце быстрее бьется, а мы, маги, при этом скорее восстанавливаемся.

— Это молоко, что ли?

— Похоже, да? Средство редкое, я достал из старинных запасов. Бледность ему придаёт скорлупа драконьего яйца.

— Ого! — удивился было парень, но мой вид быстро погасил его восторг, и он поспешно указал на мои ноги: — А это… пальцы чёрные…

— Долго по снегу шла. Вон, пиявки, — лекарь указал парню за спину.

Парень обернулся, взял стеклянную банку, повернул к свету, разглядел внимательно.

— На кровавой луне выращены. Тут семь штук. Смотри за ними хорошо — одна такая стоит как твоя годовая.

Лекарь не старый и не в летах. Я его почти не вижу — он высок, а у меня глаза так широко не открываются. Да и свет тусклый за спинами мужчин.

— Лягушку на живот положи вечером. Это её хорошо взбодрит. Может, даже заговорит. И не забывай нагреть ей рубины в огне, а то толку никакого, — пробормотал лекарь. — И не потеряй, уши оторву.

— Спасибо вам!

— Не ты мне жизнью обязан, и не тебе благодарить. Как заговорит — приведёшь ко мне. А пока пусть восстанавливается. Самое страшное теперь позади. — Это он, кажется, сказал мне, хотя мне от этих слов не слишком полегчало.

— Мне её забрать отсюда или…?

— Или. Куда ты её денешь? Вон тебе тюфяк — спи на нём. Кормись на кухне. Мыть Зиглин позову. Всё. Действуй. Мне тоже нужно отдохнуть.

Человек накрыл меня одеялом и ушёл, а паренёк с круглыми от ужаса глазами глядел на меня.

— Так… лягушку помню… эта мазь вроде на кости… тьфу ты, на швы на левой… правую не трогать… Ах, сейчас, надо повторить… Так…

Ужас его достался и мне, когда я прослушала это повторение в точности да наоборот от того, что наказал ему лекарь. Очень захотелось вновь заговорить. Только язык недвижимым куском наполнял рот и мог только глотать вязкую слюну.

— Положу-ка я для начала рубин в огонь… А нет, это же вечером…

Хныкать не стала — не поможет. Уснула, и дело с концом.

— Я Тим, кстати.

Лягушку всё-таки положил. Раскалённую, как клеймо. Он что, её в костре подержал? Теперь ещё ожог будет. Просто так и помереть ведь не дадут — домучают.

— Ты на огонёк похожа. Рыжая, лохматая.

А он на пирожок. Но это как-то обидно. И всё равно похож. Румяный, круглолицый, с картошкой небось. А огоньком меня Оли прозвал. Я всегда лохматая. Иногда ещё костром обзывал, когда патлы отросли до пояса, а чесать их времени не было. Я тогда их заплетать научилась и прятать под косынку.

— Есть будешь — промычи что-нибудь.

Я обиженно уставилась на спасителя. Однако голод злобно рыкнул за меня из живота.

— О, можно и так, конечно, — хмыкнул Тим. — Так, тут у нас суп-пюре, и надо в него добавить… вот это, думаю, — он покачал флакончиком перед глазами.

Есть расхотелось. Ну, логически расхотелось, а телом я бы съела и отраву. Что угодно, даже башмак бы сейчас проглотила, так есть хотелось.

После еды и экстракта шиповника опять уснула, проснулась от боли и собственных стонов.

Глава 21 Лэйрена

« Если сон облегчает страдания, болезнь не смертельна.» Гиппократ

Свет проникал сюда сквозь приоткрытые ставни, разрезая полумрак на пыльные полосы и освещая тесную кладовую, доверху набитую съестным.

Под самым потолком свисали связки сушёной рыбы и грибов, копчёные колбасы и пучки пряных трав. Сыры стояли в углу аппетитными столбиками, мирно соседствуя с плетёнками, доверху наполненными разнообразными сухофруктами и орехами. А запахи!

От запахов кружилась голова: здесь витал дух яблок и дыма, копчёностей, сушёных груш и укропа. В коробе под скамьёй хранились запасы лука, в старом ящике — моркови и репы. Оттого мне постоянно хотелось кушать. А стоило двери на кухню приоткрыться, как внутрь врывался аромат горячего бульона и свежего хлеба. Рот моментально наполнялся жадной слюной, и я, сглотнув, непременно проверяла языком выступающие камешки своих растущих передних зубов.

Через пару дней Тим стал отлучаться, а на животе у меня оказалось пушистое создание.

Мышонок.

Но мне он даже понравился — симпатичный.

— Лип, — позвала я.

Воспоминания приходили вместе с выздоровлением, сменяя боль ноющими опасениями и вовлекая меня всё глубже в водоворот самобичевания. Казалось, меня вот-вот отыщут, схватят и волоком потащат обратно в отчий дом. Спустя время тревога, сосущая под ложечкой, заставила считать сие предчувствие не предстоящей карой, а избавлением!

Тогда-то у кровати и обнаружилась стопка книг, коих я не замечала до этих пор.

Кое-как, стараясь не потревожить изломанную руку, я положила книгу на живот и принялась читать, желая не накликать беды и отвлечься от дурных мыслей. Переворачивать страницы было больно. Впрочем, любое движение причиняло дискомфорт, поэтому листала я только тогда, когда прочитывала всё до конца. Иногда даже по нескольку раз.

Зиглин, миловидная, фигуристая девушка, приходила дважды в день, чтобы помочь мне, а всё остальное делал мой новый друг Тим.

— Ты бы и меня научила… — как-то попросил он за завтраком. — А то сидим, как не родные.

Передние зубы у меня уже наполовину отросли, и лицо не так болело, поэтому я улыбнулась — правда, в кружку с липовой настойкой.

— Дауай… попйобуем…

И я начала его учить.

Дело шло хорошо: выздоравливала я быстро, могла уже спуститься с кровати, добрести до комнаты для удобств на другом конце дома, держать хлеб и даже смеяться шуткам Тима.

Парень он был общительный и задорный — во всём видел светлую сторону.

Он притащил себе ящик с низкими стенками, а в ящике — просеянный песок, по которому я выводила ему буквы. И так, у моей койки, застеленной стёганым тюфяком, Тим часами сидел и учился, отлучаясь на кухню по делам и сразу, как окончит работу, с огромным энтузиазмом спешил обратно.

Маленькую комнатушку заполняли тянущиеся слоги. Бывало, из-за двери проскальзывал смех кухарки Меты и горничной Зиглин, осмеивающих нас. Но это скорее забавляло, нежели огорчало. В те времена мне становилось по-настоящему радостно на душе и тепло. Иногда я просто молча наблюдала за ним, таким упрямым добряком. Бывало, даже хвалила, как умела. А бывало — читала понравившиеся отрывки из травника, который мне подложили.

— Сколько ещё до «Л»? — Тим вздохнул, потерев лоб запачканными в песке пальцами.

— Ещё немного, обещаю. Читаю: женьшень. Пиши пока «Ж».

— Так?

Я кивнула неуверенно, переводя взгляд с его несуразных палочек на мою, выведенную на песке ровную букву.

— Женьшень, — прочла громко из травника, чувствуя упадок воодушевления от преподавательского процесса. — «Корень жизни», «дар бессмертия», «божественная трава».

Тим вывел очередного монстра, и я приподняла книгу, чтобы не мозолить глаза его творчеством. Ну правда! У Хоба бы вышло аккуратнее.

— Внешний вид: корень напоминает фигуру человека, иногда даже с «руками» и «ногами»… Так, это же мандрагора!

— Нет, нет! — пылко возразил Тим, выхватывая книгу, перевернул её и покачал головой. — Тысячу раз нет и ещё один!

— Посмотри на картинку! — запротестовала я.

Тим передал мне книгу и ткнул пальцем в иллюстрацию.

— Тут один корень намалевали — и то нет, он тоже не похож. У мандрагоры он толще, тёмный, прямой, похож на человечка, — Тим оттряхнул руку о штаны и снова ткнул пальцем в картинку. — А этот светлый и ветвистый.

Он уселся обратно на пол, важно прикрыл глаза, открыл их и деловито продолжил:

— Цветки у них тоже разные. У женьшеня — мелкие, бледно-зелёные, собраны в зонтик. А у мандрагоры — крупные, сначала зелёные, потом фиолетовые. Плоды у женьшеня — красные костянки с двумя семенами, а у мандрагоры — жёлтые или оранжевые «яблочки».

— И кому я только читаю?

— А ты на «Л» почитай, мне интересно.

— Что там на «Л»?

— Лэйрена, — мечтательно произнёс Тим.

Я кое-как перевернула пару страниц и поискала.

— Вот она. Я читаю, а ты выводи.

— Давай. Ж-ж… жа…

— Лэйрена мягколистная — редкое многолетнее растение с высокой чувствительностью к внешним условиям. Ботанические характеристики читать?

— Да, давай.

— Листья продолговатые, серебристо-голубые, обладают слабой био-лю-ми-нес-ценцией, заметной в темноте. Ого. Читать дальше?

Тим кивнул.

— Цветение наблюдается раз в три года. Цветки мелкие, светло-фиолетового оттенка, практически без выраженного аромата. Тут дальше так… фар-ма-ко-ло-ги-ческие и ма-ги-ческие свойства. Энергетическая… аб-сор-бция. Читать, да?

— Ну, Огонёк, меня работать заставляешь, а сама ленишься!

— Растение способно впитывать негативные эмоциональные импульсы, создавая вокруг себя спокойную атмосферу. Данный эффект распространяется не только на того, кто употребляет настои из ленарии, но и на всех, кто находится в непосредственной близости.

Я выдохнула от напряжения, отдышалась немного, проверила каракули друга и продолжила мучения:

— Се-да-тив-ное воздействие: при использовании в качестве добавки к питью оказывает мягкое успокаивающее действие, снижает тревожность и способствует психо-эмоциона..льной стаби-льности.

Попила горький отвар, от которого отказывалась всё это время.

— Гип-но-ген-ное свойство: при размещении листьев под подушку способствует глубокому и восстанавливающему сну, снижает вероятность кошмаров и бессонницы. Фух, я молодец! Ты дописал?!

— Во! — показал мне выведенные чудища на песке. — Как ухаживать?

— А оно тут где-то живёт, да? — задала я правомерный вопрос.

— Это я семена купил, — гордо улыбнулся и выпятил грудь. — Моё оно. Злыдь всё не верил, что прорастёт, а я ему — на! Злыдь — это Гельмут, он тут управляющий. Гоняет нас по усадьбе с утра до ночи, хоть здесь обычно никого и нет.

— Где ты семена-то добыл?

— В Корнях, где ж ещё? Я там часто закупаюсь, туда приезжают зелейники из Арвейна.

— К нам, наверное, тоже… Ну, не к нам, а в Шилейлу, приезжала как-то одна и осталась. Я-то думала, из Дирка, а оказывается…

— Ну, правильно думала, что из Дирка, — это более вероятно. Дирк — это одно дело. А Арвейн… — он поднял вверх палец для большей важности. — Оттуда зелейники только в столице оседают. Сюда приезжают редко, но бывает: у них в Корнях теплица специальная — учебная.

Я понимающе кивнула, а Тим внезапно с горечью посмотрел на меня.

— Ты веришь в судьбу, Огонёк? — он хмыкнул, уставился на свои каракули и потряс песок. Выровнял. А когда вновь заговорил, голос его стал вдруг серьёзным и взрослым. — Я ведь тогда всю зиму отпрашивался съездить, а меня всё не пускали, да не пускали, тут столько народу было — минуты не урвать. А в последний день лорд вдруг сам говорит: езжай, мол, раз охота, и монеток подсыпал. Говорил, гости все собираются, и мне пора бы отдохнуть скорей, пока зелейники тоже не уехали. Ну, я и поехал.

Тим задумчиво ворошил песок, а я тяжко вздохнула, внимательно слушая его рассказ.

— С утра ещё углядел что-то тёмное в снегу, но плюнул, проехал дальше… Закупился, погулял в Корнях, да припозднился, а как сумерки наступили — покатил назад в Ветви. Торопился, вёз ржаную муку на завтра и семена купил, а им на морозе долго нельзя. И проехал бы мимо, если бы не заметил то же чёрное пятно.

Я слушала, затаив дыхание.

— Ну, спешился, думаю, гляну и дальше поеду, — Тим почесал затылок, одёрнул грязные пальцы, фыркнул, отряхнувшись, и продолжил: — Смотрю — плащ. Хотел было вытянуть и забрать, раз целый день спросу нет… А тот гад зацепился. Тянул-тянул и тут… вижу внизу, под обрывом, маленький комок. Сначала подумал, что груз с повозки сорвался. Стало быть, понятно, какой раз тут зелейников-недоучек навалило. Просто клад причудился! Ну, была не была… Полез.

Тишина, повисшая в комнате, сдавила виски тупой болью. Если бы не он… если бы его тогда не пустили за семенами, меня нашли бы только по весне.

— Тащил тебя часа три… Уже ночь наступила, когда наконец загрузил.

— Спасибо тебе, Тим, — сорвавшимся голосом сказала я. — За всё. Не знаю, удастся ли мне когда-нибудь по-настоящему отблагодарить тебя… Я просто безумно счастлива, что ты так любишь растения!

Смеялись мы долго, до коликов и слёз. Всё болело, тем не менее радость заливала сердце до самых краёв, и я не могла удержаться.

Глава 22 Тринадцать ругелий

Однажды вечером Тим принёс мне новую одежду: тёплую белую камизу, лиф, который следовало зашнуровать спереди, нижнюю и верхнюю юбки, выглаженный, накрахмаленный передник, воротник, чепец и даже кожаные туфли. Точно такую же одежду носила Зиглин — горничная лорда Вестмора, невзлюбившая меня с первой минуты знакомства.

Одевалась я хоть и с трудом, однако была дико довольна обновками и одновременно нервничала из-за предстоящего разговора с лордом Рейнаром Кадвайлом Вестмором, графом Златых Гор, архимагом и кем-то там ещё… Всех его титулов и имён запомнить так и не удалось.

Немыслимое счастье от моего нового обличия смешалось с накатившей трусостью перед моим спасителем и его возможным желанием со мной проститься.

Подвязав ключик к шнурку, я повесила его на шею и спрятала под одеждой. Тим вручил мне его давно, в день моего пробуждения. Поначалу я долго не могла вспомнить, что это такое, и сильно сомневалась, что он мой. Но взяла. Странный ключ из потемневшего серебра с маленьким пауком на головке. Он остался мне в напоминание о моём решении начать новую жизнь, и отступать я не намерена. Если меня выгонят, лучше не оставлять его в кладовой.

Предстояло понять, что делать дальше, и перспективы были не из лучших. Работа требовала грамоты, грамота — денег, деньги — работы. Этот замкнутый круг отчаяния занимал меня даже во снах.

Со дня аварии, прошли целых три недели. Переломанные кости срослись, зубы выросли, синяки рассосались. За это время я успела научить Тима буквам, да и сама читала теперь несравненно лучше. Кормили меня на убой. Бывало, спала целыми сутками, а проснувшись, размышляла о жизни, утопая в ленивой скуке. Тело зудело — хотело двигаться, ходить, бегать и… поскорее искать тайник. Ведь попала я прямо в усадьбу лорда Вестмора, и занимался мной лично он. Я обязана ему жизнью и вряд ли смогу вернуть этот долг. И не дело воровать у своего спасителя… но этот ключ… Он — причина, по которой я здесь оказалась.

Химера тогда точно в воду глядела — меня переломало и слепило заново. По крайней мере, я надеялась, что на этом все мои злоключения закончились. Я стала сильнее, а в груди отчётливо теплился огонёк магии.

Нервно поправив чепец, и дёрнув передник, я робко постучала в указанную дверь.

— Войдите, — услышали мы спустя минуту ожидания.

Сначала вошёл Гельмут, управляющий усадьбой, и чинно доложил о нашем прибытии, за ним — Тим, и только после этого мне было велено войти.

С прислугой усадьбы я более-менее находила общий язык. Кроме одной — Зиглин, которая отчего-то почла меня своей конкуренткой. В чём именно — я и не догадывалась.

В гостиной с плотно задёрнутыми красными шторами стояли такого же цвета резные кресла и диван, горел огонь в мраморном камине и вздрагивали редкие свечи. На невысоком каменном постаменте у глухой и голой стены пылало кровавое пламя. Я ещё никогда не видела такой роскоши. Дорогое удовольствие, и весьма опасное.

— Как себя чувствуешь? — спросил меня лорд Вестмор.

— Хорошо. — Я склонилась, не зная, как именно следует себя вести.

— Хорошо, ваше сиятельство, — строго исправил меня Гельмут.

Я немедленно повторила, стремительно бледнея. Глаза держала прикованными к полу, руки сплела перед собой, голову опустила — всё как велел управляющий.

— Я хотела сказать спасибо за то, что спасли мне…

— Тс! — одёрнул Гельмут еле слышно. — Не говори, если тебя не спрашивали.

— Ну же, говори, — нетерпеливо потребовал Вестмор, барабаня пальцами по подлокотнику.

— Скажи «благодарна», а не «спасибо», — снова шепнул Гельмут.

— Я… я вам благодарна, лорд… ваше сиятельство, за то, что спасли мне жизнь, — искренне поблагодарила я, стараясь придать голосу как можно больше почтения.

— Подойди и сядь, — услышала я.

Подняла глаза. Вестмор указал мне на диван рядом с ним. Сам он расположился в кресле, закинул ногу на ногу и проницательно глядел на меня. Гельмут подтолкнул меня, и я, спотыкаясь, подошла и села напротив.

— Откуда ты? — последовал вопрос.

— Из Кедрового Лала, ваше…

— Как зовут?

Я была уверена, что ответы на эти вопросы он уже знал, поэтому отвечала, неловко переглядываясь с Гельмутом и Тимом.

— Как попала на дорогу?

Несмотря на то что я хоть и смутно, но догадывалась, о чём спросят, врать не хотелось, но возвращаться в Кедровый Лал — тем более.

— Шла по лесу, вышла на дорогу, потом увидела знак в Корни, пошла по нему…

— Зачем ушла из Кедрового?

Прикусив губу, я молчала некоторое время. Правда, стоявшая перед глазами в виде той девушки на рынке, не шла с языка. Но тем не менее лгать я была не намерена и, подняв мятежный взгляд, твёрдо и громко ответила:

— Выбрала свободу.

Гельмут кашлянул, и я тут же опустила глаза, добавив:

— Ваше сиятельство…

— Идите.

Я встала.

— Нет, не ты.

Тим и Гельмут послушно удалились. За спиной послышался приглушённый звук закрывающейся двери, оставивший меня, трясущуюся от страха и напряжения, стоять в одиночку перед хозяином сего особняка…

— Говори как есть, Игния Квинт. Какого ты происхождения? И подними голову, я здесь, прямо перед тобой.

— Я простолюдинка, милорд…

— Хорошо. Что будешь делать, если получишь свободу?

Я испуганно смотрела в его чёрные глаза. Вестмор выглядел одиноко — это было заметно сразу. На его молодом лице читались тоска и скука, разбавленные равнодушием. Насколько я знала, он приезжал в усадьбу только на зимние праздники, а жил далеко отсюда.

— Спрошу иначе. — В его взгляде читалось нетерпение. — Я не жаден, однако и не филантроп по натуре. Как думаешь, во сколько мне обошлось твоё здоровье?

Я боялась. Не побоев или чего-то понятного. Я боялась его самого, его странности.

— Не знаю, лорд… ваше…

— Лорд Вестмор, — негромко поправил он. — Ну, примерно можешь сосчитать? Читать, насколько я понял, ты умеешь, а считать?

— Умею… Только не знаю, сколько стоит лечение.

— Ткни пальцем в небо.

— Пять серебряных?

Вестмор блёкло улыбнулся.

— Бери выше. Лекарства, комната, еда — это всё ерунда, стоившая мне два-три десятка. А вот то, что я остался здесь поддерживать кристаллы и варить снадобья… Это обошлось мне в тринадцать ругелий и очень неприятный разговор, который дороже любого золота.

Всё. Лучше было остаться в лесу и прислуживать лешему.

— Я спрошу ещё раз. Что ты с этим собираешься делать?

— Отрабатывать? — пропищала я.

— Это вопрос?

— Нет, лорд Вестмор…

— И в какой же сфере ты хороша?

— Я умею готовить, стирать, убирать, носить вёдра… Могу ковёр выбить, пирог испечь… Могу с утра до ночи не останавливаться.

— В данный момент это вряд ли, — с сомнением сказал он. — Ты всё ещё слаба. Однако предположим, что это не так. За какой срок, по-твоему, ты сумеешь выплатить вышеупомянутую сумму подобными развлечениями?

— За… никогда.

— Верно. Никогда. На этом всё, можешь идти.

Сбитая с толку, я поднялась, глядя в лицо красивого аристократа, не скрывавшего любопытства. На душе — сумбур и горечь. Нет ничего невозможного, по крайней мере, так сказала бы Джинна. Мытьём полов и вытиранием пыли тринадцать золотых не заработать, но если бы я могла работать в другой, более респектабельной сфере… Знать бы, в какой и как…

На следующий день он вызвал меня снова. На этот раз мы были одни, и находились этажом выше, в комнате, сверху донизу обставленной книгами.

— Я долго думал, что бы тебе подобрать. Не уверен, что сумеешь оправдать мои ожидания, но… Прочти, что написано на корешке.

Растерянная, я не сразу поняла, куда он указывает, и неловко заозиралась.

Комната была невероятной. Слева, у камина, стояли два кресла, а рядом возвышался круглый шкаф, похожий на книжную башню. За ним открывался полукруглый эркер со стрельчатыми окнами. Там, на низком широком подоконнике, можно было устроиться с книгой для уединённого чтения. Справа стоял рабочий стол и ещё один книжный шкаф — длинный, с полками по обе стороны. За ним всю стену до самого потолка занимали книги.

— «Зелья»! — наконец найдя упомянутую книгу, воскликнула я.

Вестмор кивнул в сторону стола.

— Возьми перо и напиши название.

— Я… не умею. То есть не пером…

— Попробуй, — настоял он, подвёл меня к столу и отошёл.

Обмакнув перо, я, стараясь удержать стержень как можно крепче, приступила к выполнению задания. Начала с кляксы. Буква «з» получилась неузнаваемой и исключительно кривой, «е» и «л» получились сносными, только вот чернила закончились посреди слова. Я обмакнула очин вновь, стараясь не посадить второе пятно, и кое-как закончила испытание тем, что кончик разошёлся и перо было испорчено.

Лорда Вестмора выполнение мною задания, ничуть не смутило. Наоборот, он выглядел задумчиво-заинтригованным.

Днём ко мне прислали Гельмута с гусиными перьями и пергаментом и до глубокой ночи мы просидели в этой прекрасной комнате, пока он учил меня письму.

На следующее утро Вестмор сказал:

— Будешь работать здесь. Для начала перебери книги и составь внятный список.

От удивления я чуть было не разинула рот, но, быстро опомнившись, протараторила:

— Хорошо, лорд Вестмор.

— Платить тебе будут по два и два в неделю. Жить будешь пока в усадьбе.

Прежде чем решиться задать терзавший меня вопрос, я долго неуверенно переминалась с ноги на ногу, но намаявшись спросила чуть слышно:

— Почему вы помогаете мне?

— Как по мне, нет человека усерднее, чем тот, кого подгоняет чувство долга, — легко и просто ответил он. — И потом, я всецело рассчитываю на твою лояльность. А этого за деньги не купишь.

Служебная комнатка, а точнее кладовая, так мило обжитая мною и Тимом, внезапно опустела. Сразу после моего разговора с Вестмором Тим переехал обратно в комнату, которую он снимал в доме у Мэты — кухарки нашего лорда.

Теперь по вечерам здесь стояла тишина. Без Тима кровать казалась твёрже, стены глуше, и в воздухе повисла какая-то неловкость.

В хозяйском доме слуги не жили, и я осталась единственной прислугой на ночь. Меня никогда ни о чём не просили, и всё же было неуютно и тягостно. В темноте казалось, что тени шевелятся. Столбик сыра вытягивался в странную форму, и стоило мимо окна пролететь ночной птице, как фигурка передвигалась. Дом скрипел, и мерещилось, будто за дверью кто-то переступает с одной ноги на другую, а окно царапает некто длинным, кривым когтем.

Поэтому до позднего вечера я уходила вместе с остальной прислугой в уютную гостиную Мэты. Садилась за большой деревянный стол — тот самый, на котором совсем недавно лежала разбитая, безымянная я, — и нарезала капусту для засолки на продажу. Её привозили в необычайных количествах, и работа эта тянулась часами, за разговорами, песнями и деревенскими пересудами. Но всё когда-нибудь заканчивается, и мне приходилось возвращаться. Встречаться с тишиной, которая не ждала и не звала меня. Тишиной, в которой теперь всё ощущалось чужим и зловещим.

Глава 23 Огненные часы

"Жизнь без испытаний – это не жизнь." Сократ

Вооружённая бумагой, перьями и чернильницей, я с самой зари писала, писала, писала. Немыслимо плохо, медленно и криво, но старалась. Выписывала отрывки из книг, вырисовывала прописные буквы, оставленные Гельмутом, рисовала равномерные круги, косые линии, закорючки. Словом, упражнялась в каллиграфии.

Дни тянулись бесконечно долго, притом что Вестмор нередко проводил долгие часы вместе с нами в уютной библиотеке на втором этаже. И с каждым днём, проведённым за работой, мне становилось всё спокойнее и комфортнее рядом с ним. Я беззастенчиво брала ключи и спокойно направлялась к массивным книжным шкафам, отворяла решётчатые дверцы и брала нужный увесистый фолиант. Водружала его на наклонную подставку, вычитывала заданную строку и спешила с этими знаниями к конспектам, чтобы они не выветрились из головы раньше времени. Затем, записав строку, так же шустро возвращалась, бережно ставила книгу на место, запирала шкаф и неслась к следующему заданию. Таким образом я знакомилась с книгами и библиотекой, совмещая эти занятия с письмом.

Книги были и впрямь перемешаны: одни хранились в специальных ларцах, другие лежали грудой около полупустых полок, третьи были заперты, хотя, по моему мнению, особой ценности не представляли. Во всяком случае, были книги в разы массивнее, с книжными креплениями, металлическими уголками, деревянными резными переплётами, в кожаных футлярах или бархатных чехлах, которые были небрежно брошены на полку или халатно забыты на краю стола либо кресла.

Со временем я заметила, что Гельмут отлучался всё дольше и дольше. Дошло до того, что, когда я приходила в библиотеку, меня уже ожидали задания, оставленные управляющим на одном столе, и Вестмор, сидящий за другим, чуть поодаль.

Фитильные часы то и дело роняли шарики в медную чашу под ними. Я вздрагивала и, глубоко вдохнув, возвращалась к работе.

Огненные часы вызывали постоянное желание дёргаться, встряхивать одежду и прислушиваться к собственному телу. Их корпус был выполнен в виде огромной уховёртки с загнутыми клешнями на конце плотного брюшка. Вдоль спины насекомого тянулся фитиль, пропитанный смесью дёгтя с опилками, к которому через равные промежутки на нитях крепились металлические шарики. Как только тлеющий фитиль пережигал очередную нить, шарик падал в медный поддон, возвещая об истечении получаса. Четыре таких падения означали, что я могу немного передохнуть.

— Что переписываешь?

Я испуганно дёрнулась. Лорд всегда подходил вот так бесшумно, как дикий зверь, и, бывало, долго стоял за спиной, следя за моими успехами. Обычно он делал это столь незаметно, что у меня леденело сердце.

— Нет. Возьми лучше эту. — Он нагнулся над столом прямо за моим плечом и, пододвинув уже раскрытую рукопись, положил её передо мной. — Прочти вслух, если нужно.

Я старательно вывела первое слово: «Дистилляция» — и сверилась с книгой, прочитав снова: «Дистилляция есть искусство извлечения тонкой сущности вещества посредством испарения и последующего сгущения, дабы очистить его природу и усилить его свойства».

Написала последующие два слова и сверилась опять.

— Нет, не смотри. Пиши то, что запомнила.

Я бы фыркнула, если бы посмела. Ничего такого я запомнить бы в жизни не смогла — просто потому, что даже сути не понимала.

Вестмор наклонился ниже к столу. Он был тихим и таким мрачным, что это пугало.

— Попробуй вот этим. — Вестмор протянул мне длинную металлическую палочку, извлечённую прямо из его рукава. — Это «магольв» — железное перо. Только осторожно. — Он сжал моё плечо и, нагнувшись ближе, пообещал: — Если будешь усердно заниматься, кто знает, может, я подарю тебе своё собственное.

Я осторожно макнула заострённый конец в чернила, зачарованно разглядывая огромного шершня на конце металлического пера цилиндрической формы. Железная оса, украшенная золотом, шевелила усиками и даже двигалась.

Металлический шарик упал в чашу и звякнул. Ещё три таких падения — и я свободна!

— Правильно, держи крепче… Теперь попробуй написать им своё имя вот здесь.

Он указал на верхний угол листа, и я аккуратно, насколько могла, постаралась вывести этим пером своё имя. Магольв легко скользил по бумаге, не требуя определённой скорости руки, не царапая бумагу и не норовя выскользнуть из пальцев. Дописав последнюю букву, я, приятно удивлённая, не смогла удержаться и покрутила его в руке. У шершня оказались тонюсенькие лапки и прозрачные крылышки с красными стекляшками. А ещё — глазки-капельки из сотен мельчайших чёрных камней. Я и мечтать не смела о подобной вещице. И представить не могла, каких баснословных денег может стоить такая диковинка.

— Умница.

От похвалы я так смутилась, что не смогла побороть в себе желание скорее осыпать всё песком и сбежать. Имя и правда вышло славно. Стараясь не показывать густо раскрасневшееся лицо и прокушенную до крови губу, я с жаром поблагодарила его:

— Спасибо, лорд Вестмор, за всё.

— Я лишь хочу уберечь тебя, — сказал он мягко. — В этом мире женщины, подобные тебе, сгорают слишком быстро.

На плече ещё долго оставался тёплый след его ладони, то и дело вызывая воспоминания о его голосе, тепле и той мимолётной близости, которой удостоил меня столь почтенный господин.

Я невольно поймала себя на мысли, насколько же немыслимо всё это. Ещё совсем недавно я могла лишь издали наблюдать за проезжающим возком, запряжённым породистыми конями, за тем, с какой грацией, с какой степенностью сходил он к простому деревенскому народу. Я ждала его появления каждую зиму, почти не веря, что такие люди вообще существуют.

А теперь я сижу в его библиотеке, прямо рядом с ним, и могу говорить с ним, смотреть на него сколько душе угодно! Невероятно.

Постепенно трепетное благоговение перерастало в нечто иное, непонятное мне, неведомое. И страх перед ним растворялся медленно, но неуклонно.