Read the book: «За стенкой туалета»

За стенкой туалета

Глава 1. Серая мышь

Её звали Вера, и это было единственным, что в ней совпадало с действительностью.

Она умела быть незаметной с ранних лет. Вера садится в третий ряд сбоку, где взгляд лектора соскальзывает, как с голой стены. Носить серое и тёмно-синее ей было привычнее всего. Она умела говорить ровно столько, чтобы не вызвать не нужных вопросов. За год в университете никто не спросил у неё, как она проводит выходные. Никто не обиделся, когда она не пришла на чей-то день рождения из группы. Её просто не отмечали ни в одном списке, и она давно перестала понимать, обидно ей за это или так жить легче.

Хуже всего было то, что внутри у неё всё работало наоборот. Вера слышала, как пахнет в аудитории после дождя, когда на куртках оседает сырость. Замечала, как парень с первого ряда неосознанно трогает шею, когда нервничает. Знала по звуку шагов в коридоре, кто идёт. Всё это копилось в ней, как вода в закрытом сосуде, и ей некуда было это деть. Ночью, в тесной комнате общежития, она лежала с открытыми глазами и чувствовала себя человеком, который стоит за стеклом и смотрит на праздник, куда его не звали.

Желание близости с мужчиной было отдельной историей. Оно не имело ничего общего с романтикой из книг. Оно было тёмным, настойчивым, стыдным, и она носила его в себе, как носят вещь, которую нельзя показывать. Иногда ей казалось, что если кто-нибудь посмотрит на неё по-настоящему, то сразу всё поймёт. Но на неё не смотрели. И это было странным образом ещё унизительнее.

Тот четверг начался как все остальные.

Две пары подряд, потом семинар, затянувшийся на сорок минут. Она выпила в буфете два стакана чая, потому что в аудитории было душно, а потом забыла об этом. Вспомнила на лестнице, и тело напомнило о себе резко, почти болезненно.

Женский туалет на третьем этаже был закрыт на уборку. На втором стояла очередь из десяти человек, девчонки переминались и переговаривались, смеялись над чем-то своим. Вера встала в конец и простояла минуты три. Потом поняла, что не выдержит.

Она не решала сама сделать это. Позже, много раз возвращаясь к этому моменту, она будет повторять себе, что не решала. Просто ноги сами свернули в боковой коридор, к двери с чёрной табличкой «мужской», которую она всегда обходила стороной. Вера толкнула её плечом и вошла.

Внутри было пусто и тихо. Пахло хлоркой и чем-то чужим, тяжёлым, мужским. Кафель, ряд кабинок, лампа, которая мигала и жужжала. Она очень быстро прошмыгнула в глубь, чтобы никто не заметил, заперлась в крайней кабинке, выдохнула, и на несколько секунд мир сузился до простой физической необходимости пописать.

А потом она подняла глаза.

В перегородке справа, на уровне её бёдер, было отверстие. Ровное, аккуратное, явно сделанное не вчера. Края обработаны, кто-то позаботился, чтобы не занозить руки или что-то другое. Она смотрела на него и не сразу поняла, что именно видит. Мозг упрямо предлагал другие объяснения: вентиляция, ошибка строителей, что угодно.

Но она была не глупой. Просто неопытной.

Сердце ударило так сильно, что она почувствовала это в горле. Надо было встать и уйти. Она знала это совершенно ясно, как знают таблицу умножения. Но она стояла, прижав ладонь к холодной двери, и смотрела на отверстие, и в голове, стыдной и ясной, возникла мысль, которую она не успела отогнать:

Здесь меня никто не увидит.

За стенкой что-то шевельнулось. Тихий шорох ткани, скрип. Кто-то был в соседней кабинке. Всё это время был. И он слушал её дыхание.

Вера перестала дышать.

Прошла секунда, другая, третья. Лампа гудела. Где-то далеко хлопнула дверь, и этот звук показался ей выстрелом. А потом из-за перегородки донёсся голос, очень тихий, спокойный, почти без интонации:

— Если ты ошиблась дверью, просто уходи. Никто ничего не скажет.

Голос был взрослым. Низким. Ей показалось, что она его где-то уже слышала, но эта мысль мелькнула и растворилась, потому что кровь стучала в ушах слишком громко.

Она могла уйти. Он сам дал ей эту возможность, и в этом было что-то страшное, потому что отказаться уходить – это был её выбор, а не какая-то случайность.

Вера смотрела на отверстие в кабинке туалета. Руки у неё дрожали.

Глава 2. За стенкой

Она не ушла.

Позже Вера не раз будет прокручивать эту секунду, пытаясь найти в ней момент выбора, и не найдёт. Было только тело, которое осталось стоять, и голос в голове, который перестал кричать и вдруг замолчал, как замолкает комната, когда выключают шумный прибор.

— Я не ошиблась, — сказала она.

Слова вышли хриплыми, чужими. Она не узнала собственный голос и испугалась, что за стенкой услышат, как он дрожит.

Пауза. Потом тихий, ровный ответ:

— Хорошо.

Больше он ничего не добавил. Не стал ни торопить, ни подбадривать. Просто ждал. И именно это сломало в ней последний страх: он не требовал. Он оставлял ей пространство, а ей так редко его оставляли, что она не сразу поняла, что с ним делать.

Вера медленно опустилась на крышку унитаза, потому что ноги перестали держать. Отверстие было теперь на уровне глаз. Она не смотрела в него. Смотрела на свои колени, на серую ткань юбки, на пальцы, вцепившиеся в край.

— Тебе не обязательно ничего делать, — сказал голос. — Можно просто сидеть. Я никуда не тороплюсь.

Она поймала себя на том, что слушает не слова, а интонацию. В ней было что-то привычное, выученное наизусть, как мелодия, которую слышишь сквозь стену и не можешь вспомнить название. Мысль мелькнула и ушла, потому что в эту секунду что-то тёплое коснулось её щеки.

Кончики чужих пальцев, осторожные, сухие, показались в отверстии и остановились, не дотрагиваясь. Они просто были там. Предлагали.

Дыхание у неё сбилось. Она подумала: это безумие. Она подумала: я не знаю, кто это. Она подумала: и он не знает, кто я.

И вот эта последняя мысль оказалась ключом.

Он не знал. Для него она была дыханием, шорохом, неизвестностью. Не серой мышью с третьего ряда, не девочкой, мимо которой проходят. Здесь не было ни её лица, ни её имени, ни её биографии из одних пропусков. Здесь она была чем-то, что можно только угадать, и в этой неопределённости она вдруг почувствовала себя огромной.

Вера протянула руку и коснулась его пальцев.

Он не вздрогнул, но она почувствовала, как мужчина замер на мгновение, словно и ему было не всё равно. Тёплая ладонь легла поверх её руки, мягко, без нажима. Потом сжала.

Дальше всё происходило медленно, как под водой. Она закрыла глаза, и мир свёлся к ощущениям: тепло чужой кожи, слабый запах мыла и чего-то древесного, лампа, жужжащая над головой, собственное сердце, которое билось уже не от страха. Время потеряло края. Она не думала. Впервые за много лет она не думала вообще, и это было похоже на то, как будто с неё сняли тяжёлое пальто, которое она носила так долго, что забыла о его весе.

Что было дальше, она потом помнила кусками, как сон. Его голос, ставший ниже и тише. Её собственный выдох, который она не успела сдержать. Ощущение, что стены кабинки одновременно защищают и держат. Странная нежность, которой она не ждала от этого места и от этого способа удовлетворения. И волна, поднимавшаяся откуда-то из низа живота, от которой подкосились колени и на мгновение побелело в глазах. Это был ее первый сумасшедший крышесносный полностью анонимный оргазм.

Потом наступила тишина.

Они оба молчали. Она слышала его дыхание, ровное, но чуть сбитое. Слышала, как капает вода из неисправного крана. И в этой тишине к ней вернулась она сама, со всем, что принесла с собой: со стыдом, с ужасом, с холодом в кончиках пальцев.

Что она сделала?

— Спасибо, — сказал он тихо.

Не пошло, не снисходительно. Просто сказал, как говорят, когда что-то действительно ценят. И от этого стало ещё страшнее.

Вера вскочила, чуть не ударившись о дверь, дрожащими руками поправила одежду, нащупала замок. Она не оглянулась на перегородку. Вылетела в коридор, и яркий свет ударил по глазам. Ей казалось, что все смотрят. Что на лбу у неё написано, где она была и что делала. Но коридор был пустым, только вдали звучали чьи-то шаги.

Она дошла до окна в конце коридора, прижалась лбом к холодному стеклу и стала смотреть на двор, где под фонарями толпились студенты. Обычные, шумные, живые. Никто из них не знал. Никто из них не знал бы, даже если бы она закричала.

В ней боролись две вещи, и они не помещались друг в друге. Первая была тошнотворной, липкой: ты сделала то, чего нельзя; ты не знаешь, кто он; он мог быть кем угодно. Вторая тихо и упрямо звучала где-то глубже и спокойнее: и тебе понравилось.

Вторая пугала её больше.

В общежитии она долго стояла под душем, пока кто-то не начал стучать в дверь и ругаться, что она слишком затянула свое пребывание в ванной. Потом лежала в темноте и смотрела в потолок. Тело всё ещё помнило эти ощущения и сладкие судороги, и она ненавидела себя за то, как отчётливо оно помнило. Но когда она наконец закрыла глаза, то услышала мужское дыхание и его горячее твёрдое проникновение. Она услышала то самое «спасибо», произнесённое голосом, которому она не могла подобрать имени.

Я где-то его слышала, подумала она, уже проваливаясь в сон.

Мысль растаяла, как след на запотевшем стекле.

А на следующий день, в десять сорок, она сидела в третьем ряду, сбоку, где взгляд чужих людей скользит и не задерживается. Дверь открылась, и в аудиторию вошёл профессор Лазарев, как всегда, с опозданием в минуту, с папкой под мышкой. Он положил её на кафедру, обвёл зал усталым взглядом и сказал:

— Доброе утро. Продолжим.

Вера подняла глаза. И что-то в ней, глубоко, под рёбрами, на секунду сжалось. Она не знала почему.

Просто голос показался ей странно знакомым.