Read the book: «Тайна проклятой усадьбы»

Пролог

…Легенда гласит: в восемнадцатом веке, при правлении Екатерины II, в глухой местности, окруженной болотами, стояла богатая усадьба. Владел ею барин, да непростой он был человек, слава дурная о нём до самого Петербурга долетала темной дымкой отголосков людского горя. Всё живое вздрагивало, завидев лишь его тень. Слыл барин в народе Чернокнижником – колдуном, отдавшим душу тёмным силам ради невиданного человеческому уразумению могущества. Уж где он проклятую книгу раздобыл, да что написано было на тех, пропитанных кровью, страницах – неведомо. Многие смельчаки порывались проникнуть в усадьбу и выкрасть проклятую книгу у колдуна. Да только никто из них домой так и не воротился. У барина была помощница, Фроськой звали, вдвоём они в усадьбе жили. Девка хоть и крепостная, но воспитана как барышня была, наряды носила под стать самой императрице, на балах под присмотром покровителя своего со знатными кавалерами выплясывала. В народе сказывали, что колдовкой сильной она с рождения была. Дар свой с предсмертным криком матери получила. Много крестьян в ту пору пропадало вблизи усадьбы, живыми их уже никто не видывал, а только тела время от времени всплывали из болотной тины. Однажды восстала против Чернокнижника его собственная дочь. Ворвались крестьяне в усадьбу под её предводительством – да только и увидели, что остывшее тело старика на кровати. Выволокли Фроську за волосы и забили до смерти, а на стены каменные весь свой горький гнев выплеснули. Ломали, крушили, жгли. Только башню сломать не смогли – не поддалась она человеческой силе, устояла, словно зачарованная от любого вредительства.

С тех пор минуло несколько веков, болота осушили, тела убиенных закопали в братской могиле, рядом с владениями Чернокнижника построили город, только развалины те остались с нетронутой башней, да легенда городская о некой тёмной силе, бесчинствовавшей здесь в былые времена…

…Я смотрела на его окровавленное тело, небрежно брошенное на ледяную землю позади развалин старой башни. Белый снег кружил вокруг меня и, медленно вальсируя, приземлялся на расползающуюся лужу крови. Красное на белом – как красиво. Сочетание моих любимых цветов! Почему-то подумалось о красоте смерти, жажде жизни, бессмысленности победы… Мысли путались, боль перестала пульсировать и занемела. Я смотрела на него, пытаясь найти на распухшем лице признаки жизни. Не верилось в окружающую меня реальность, казалось, что я пребываю во сне – дурном, страшном сне. Повсюду валялись осколки битых зеркал. Теперь в них отражалось только моё лицо, испачканное кровью. Неужели всё закончилось? Сейчас? Вот так? Я знала, что победила и проиграла одновременно. Я знала, что вместо него в луже собственной крови должно было лежать моё тело…

Глава 1

Блинчики со взбитыми сливками и клубникой

Некоторым людям для того, чтобы получить всё, нужно просто родиться. Именно так говорили обо мне. Мои родители являли собой пример той самой пары, о которой обычно пишут в любовных романах. Он – красавец-бунтарь, со спортивным телосложением и деловой хваткой, она – нежная и ранимая возвышенная натура с глубоким взглядом больших голубых глаз и длинными светлыми локонами, развевающимися на ветру. Красота мне досталась от мамы – длинные ноги, безупречная женственная фигура, роскошные светлые волосы, кукольные черты лица. А вот характером я явно пошла в папу. Может, оттого отношения с ним у нас и не складывались. Каждый настаивал на своём. Только если в моём случае речь шла действительно о моём: о выборе моей будущей профессии, моих друзей, да даже моего наряда для вечеринки – то папу интересовали те же самые вопросы, и он считал себя вправе корректировать мой выбор. Обычно победа оставалась за мной. Все семнадцать лет жизни мне удавалось отстаивать личные границы, не позволяя отцу вторгаться в мою жизнь, словно слону в посудную лавку. И вот теперь между нами развязалась самая настоящая война только из-за того, что я приняла решение поступать в медицинский институт, получить специальность «Лечебное дело», а затем – в ординатуру на «Паталогическую анатомию», чтобы стать патологоанатомом. Доводы о том, что это не женская профессия – возиться с трупами – я не принимала. И если мама только томно вздыхала, изображая глубокий обморок, то папа рассвирепел не на шутку. Казалось бы, из-за чего?

Меня никогда не пугали ни мёртвые, ни живые люди. Те, кто способен дышать, чаще всего относились ко мне восторженно, как к первой красавице частной школы, в которой я училась – к слову сказать, на отлично. Милая девушка, хорошо воспитанная, из семьи состоятельного ресторатора не может производить плохое впечатление. А мёртвые никак ко мне не относились, ибо утратили эту способность. Правда, должна признать, что мёртвых я видела только на экране своего ноутбука. Меня всегда привлекала криминалистика, расследование, поиск улик, жуткие истории о беспощадных убийцах и принципиальных следаках. В то время, как мои одноклассницы с упоением пересматривали все модные дорамы, я проводила свободное время за чтением детективов или просмотром видео на моём любимом канале, посвящённом рассказам о реальных преступниках и их поимке.

Вот такой необычный коктейль из милой внешности школьной красотки и зацикленной на криминалистике бунтарки получился у моих родителей. Кто им в этом виноват? Я, что ли? Когда они встретились и полюбили друг друга, папа ещё не был состоятельным владельцем ресторанов в нескольких странах мира – всего приходилось добиваться самому усердием, упорством и рискованными финансовыми операциями. Мне же, как единственной наследнице его империи, было суждено взойти на уже завоёванный престол, что никак не сочеталось с моим выбором профессии.

Коса нашла на камень, скрежетнула и высекла искру. А из искры скоро разгорится пламя. Но не будем торопить события…

Это был последний учебный день в первой четверти. Мой личный водитель, Анатолий, как обычно привёз меня в частную школу «Элита России» к первому уроку. Сверив расписание, согласно которому, после школы у меня была тренировка по дзюдо, затем репетиция выступления в балетной студии, а после – урок китайского в школе иностранных языков, мы попрощались, и я торопливо зашагала к собравшимся у входа в невысокое белое здание друзьям. Конец октября выдался прохладным и дождливым, обещая раннее наступление зимы.

– Ли́са, привет, – махнула мне рукой Янка – между прочим, моя лучшая заклятая подруга с первого класса. Наша дружба была основана на соревновании и её подражании мне во всем. Иногда это льстило, в остальное время раздражало, но в целом подчёркивало моё превосходство. Мир, в котором я жила, принимал меня безусловно, и я отвечала ему надменной улыбкой. Королева школьных балов, первая красавица высшего общества, завидная невеста, лучшая ученица – всё это про меня. А другой жизни на тот момент я не знала. Мои друзья, как и я, являлись наследниками империй, созданных их родителями. С ними мы обсуждали рейтинг лучших отелей Арабских Эмиратов или скуку на Мальдивах, ходили на шоппинг в самые дорогие бутики и снимали особняк в двести квадратных метров для вечеринки.

– Всем привет, – небрежно бросила я, позволяя Андрею окутать меня в своих объятиях. Андрей Минин – единственное, из-за чего у нас с папой никогда не было разногласий. Мой парень был сыном директора строительной компании, голубоглазый красавец с модно уложенными светлыми волосами и ослепительной улыбкой. Герой фантазий многих девчонок из школы. Жизнь прекрасна, если это моя жизнь!

– Затусим сегодня после школы в том баре, который нашли на прошлой неделе? Там такие убойные коктейли, – закатил глаза от предвкушения Юрка – высокий, полноватый, улыбчивый сын популярной актрисы. На мой взгляд, ничего талантливого и красивого в ней не было, но папа всегда придвигался ближе к экрану телевизора, когда показывали глубокое декольте Юриной мамы.

Янка даже захлопала в ладоши в знак согласия. Её безрассудная и жадная до удовольствий натура давно бы скатилась до троек в четверти, если бы не упёртое желание быть не хуже меня.

– Сегодня не могу. У меня после школы куча дополнительных занятий, – ответила я, пытаясь соскочить с очередного бессмысленного уничтожения времени. К слову, мне никогда не нравились тусовки и большое скопление людей. Человек не может испытывать одиночество, находясь наедине с собой, если он умеет мыслить. Может быть, поэтому профессия патологоанатома казалась мне комфортной – вроде и работаешь с людьми, но они не отвлекают тебя от твоего дела бестолковой болтовнёй.

– И зачем ты столько на себя взвалила? И дзюдо, и музыка, и танцы, а китайский вообще зачем – не пойму. Хорошо, что хоть бокс бросила, с такими навыками бойца тебе можно было бы в спецназ после школы направляться, –Янка не упускала возможности подколоть меня при любой возможности. Всё же человек – раб своих привычек.

– Или в шпионы, со знанием китайского-то, – громко загоготал Юрка, запрокидывая голову назад. Возникло желание показать им, зачем мне столько дополнительных знаний и физическая подготовка, продемонстрировав удар под дых, декламируя при этом китайские ругательства. Но я сдержалась.

– Это ты, Юрка, маминых фильмов пересмотрел. А зачем вам сидеть в баре и пить коктейли? – парировала я, раздражаясь. Не терплю, когда обсуждают мой выбор или решение. Это же моё дело, не ваше – вот и не лезьте!

– Эй, ты чего? – возмутился Юрка. – В баре весело! Пить коктейли весело!

– А для меня весело цитировать Конфуция в оригинале!

И это истинная правда!

– Просто у кого-то сегодня плохое настроение! – попытался затупить обострившуюся ситуацию Андрей. – Что-то случилось, кошечка моя?

Раздражение усилилось и зацарапало мне горло. Какая я кошечка? Я – Василиса Николаевна Лазарева, дочь известного ресторатора, прима балетной школы, кандидат в мастера спорта по дзюдо, эксперт-самоучка в криминалистике и будущий патологоанатом! Андрей подходил мне идеально и по статусу, и по внешности. Я посмотрела на него – из длинной челки выбилась прядь, игриво прикрывая правый глаз. Даже после двух лет отношений его безупречная красота, сочетанная с мужественным телосложением, перехватывала дыхание. Он был настолько хорош, что порой казался нереальным. Обходителен, воспитан, внимателен ко мне, из хорошей семьи, с несомненно блестящим будущим. Я улыбнулась, оттаяла. На него невозможно было сердиться долго.

– Опять с папой поругались...

– Из-за чего на этот раз? – влезла в разговор Янка, даже не пытаясь скрыть любопытство, смешанное со злорадством.

– Из-за выбора моей будущей профессии, – просто и честно ответила я.

– А ты уже решила, куда будешь поступать? Почему я до сих пор не знаю? – В больших синих глазах Андрея проскользнула обида.

– Да, я решила. Буду поступать в медицинский.

– В Кембридж? – с интересом поинтересовался Юрка. О его страсти к древним английским университетам не знал только глухой.

– Нет, – коротко ответила я, не желая сейчас начинать новый спор по поводу моего выбора.

– А я бы туда поступил, но мама́ говорит, что нужно изучать экономику своей страны потому, что у неё здесь связи.

Все промолчали, не желая обижать друга упоминанием о тех связях его мамы, которые обсуждались в интернете.

– Ну, а у меня и выбора особого нет. Или экономический, или архитектурный. А потом к папе в компанию, перенимать навыки и брать в руки бразды правления. – Андрей улыбнулся, глядя мне в глаза, и продолжил, – Ты хочешь быть женой экономиста или архитектора?

В том, что мы с Мининым поженимся, не сомневался никто, даже я. Мы собирались подать заявление в ЗАГС после окончания нашей элитной школы, а до того времени Андрей с терпением, присущим древнегреческой статуе, соглашался на благочестивые отношения, лишённые всякого интима. Конечно, он неоднократно уговаривал меня переступить черту. Зачем хранить невинность до первой брачной ночи, если нам в любом случае суждено прожить эту жизнь вместе? Годом раньше, годом позже… Но, если я что-то решила, то уговорить меня невозможно. А мне хотелось надеть белое платье как знак невинности и познать любовь во всех её физических проявлениях в качестве законной жены. Так будет правильно, красиво и романтично.

– Тебе решать, любимый, – ответила я совершенно искренне. Какая разница, какую профессию он выберет, если в своё время в любом случае унаследует фирму своего отца и продолжит его дело. А я буду рядом – поддерживать, любить, гордиться.

Он поцеловал меня чуть дольше, чем обычно – нежно, чувственно. Тепло разлилось по всему телу от его прикосновений и благодарности за то, что он со мной, и за то, что он такой, какой есть – идеальный.

То, что должно случиться – случится обязательно! Если представить нашу жизнь как долгую дорогу к обрыву, то неизбежность – это дорожный знак, обозначающий «Дальше движение только прямо», и, как бы ни хотелось – не свернёшь. Лучше, конечно, так не представлять – слишком фатально. На самом деле случилось то, что в тот день последнего урока не было – учитель физики заболел. Нас отпустили домой, и я была вынуждена отправиться в бар вместе со своими друзьями. До приезда Анатолия оставалось по крайне мере сорок минут, а, значит, я успевала выпить пару стаканов апельсинового сока и узнать много лишней для себя информации.

– Я такое платье на выпускной присмотрела! – Яна зажмурила глаза, на губах застыла наигранная улыбка, выражающая полный восторг, словно она только что вкусила амброзию, предназначенную для богов Олимпа. – Все обзавидуются! Розовое, с корсетом и блёстками на подоле. Стоит примерно как яхта, но папа сказал, что купит.

На последнем слове она бросила взгляд на присоединившуюся к нашей компании Нину. За, казалось бы, простыми словами о предстоящем бале стоял настоящий вызов. Нина являла собой ходячую рекламу маминой новой коллекции. Анастасия Сергеева – известная на всю страну модельер – имела экстравагантный стиль, сводивших с ума всех её почитателей. И тех, кто мог позволить себе покупать одежду в её бутиках, и тех, кто наслаждался чёткими линиями кроя, революционными сочетаниями цветов и дерзкими вырезами, листая страницы модных журналов. Яна относилась ко второй категории. И дело было не в том, что её папа не мог себе позволить побаловать дочь. Он считал, что подобные наряды не подходят его девочке своей броскостью и вычурностью, а ещё вульгарностью и безвкусием. Приходилось считаться с мнением родителей. Непослушание ведет к блокировке банковской карты – это знали все. В том числе и я, правда, со слов других.

– Мне мама сошьёт эксклюзивное платье, – флегматично ответила Нина. – А вообще ещё рано об этом думать, только конец первой четверти.

Я заметила, как губы Яны скривились, а в глазах вспыхнул огонек зависти, обещающий разгореться в пламя обжигающей мести.

Кучерявый парнишка, немногим старше нас, принёс алкогольные коктейли на подносе и аккуратно расставил их на столике, даже не спросив о нашем возрасте. Зачем? Небольшая компания старшеклассников из среды золотой молодёжи сделает бару недельную выручку за пару часов. Все принялись читать меню. Юрка заказал роллы «Филадельфия», салат с морепродуктами и сухарики, обжаренные с чесноком и копченной паприкой. Все снова деликатно промолчали, не решаясь напомнить другу о его диете.

Апельсиновый сок освежал, аппетита не было. Я мельком бросила взгляд на экран смартфона. Скоро подъедет Анатолий, и мне не хотелось, чтобы он знал о моих посиделках с друзьями. Лишний козырь в руки папе.

– Приятного всем вечера, а мне пора.

– Ли́са, брось, уже начались каникулы. Можно позволить себе расслабиться, – протяжно произнесла Яна, делая акцент на слове «расслабиться», при этом кокетливо улыбаясь Юрке,

Андрей прижал меня к себе, словно не хотел отпускать.

– Ты что, так и не выпьешь? – спросил Гарик, и в его прищуренных глазах я увидела желание позабавиться за мой счет.

– Я выпила, ты не заметил? Целых два стакана апельсинового сока.

– А покрепче слабо? – не унимался мой одноклассник, прославившийся на всю школу задиристым поведением и хулиганскими выходками, которые сразу же реабилитировались крупными пожертвованиями со счета его папы, нефтяного магната.

– Главное, Гарик, что мне не слабо поступать так, как я считаю правильным.

– Ну и характер у твоей невесты, Андрюха. Я тебе не завидую.

– А мне нравится. – поддержал меня мой жених.

Я ответила всем присутствующим самой ослепляющей улыбкой из своего арсенала и подозвала официанта.

– Я бы хотела оплатить свой заказ, принесите, пожалуйста терминал.

Молодой парнишка с длинным лицом и наигранной покорностью кивнул и поспешил исполнять мою просьбу.

– Извините, но ваша карта заблокирована, – ответил он, когда я небрежно приложила карту к терминалу для оплаты.

Ситуация выходила из-под контроля, и я напряглась, доставая кредитку.

– Простите, но и эта тоже.

– Вот так вот, Ли́са, ругаться с папой, – довольный тем, что смог отомстить, засмеялся Гарик, и все, кроме Андрея, не сдержали смешок в мою сторону.

– Нет проблем, котёнок – я оплачу, – попытался прийти мне на выручку жених.

Обозлённая и униженная, я быстро выбежала из небольшого бара с томной атмосферой, располагающей к интимным встречам. «Вот, значит, как! Ну, что же, папочка, я тебе этого не прощу!»

Именно так думала я, сидя на заднем сиденье кожаного салона «Кадиллака» с перекошенным от злобы лицом. Меня душила обида на отца. Как он мог так поступить со мной? С единственной любимой дочерью, которой ни разу в жизни ни в чём не отказал! Я была его принцессой, его счастьем, его сокровищем – так он сам всегда говорил. Его поступок был расценен мною как предательство, как глумление над теми ласковыми словами, которыми он пускал мне пыль в глаза, укладывая меня спать в детстве, над его восхищёнными взглядами, наполненными чувством гордости и замеченными мною украдкой. И теперь он унижает меня перед моими одноклассниками, не задумываясь о моих чувствах, моей репутации. Как и положено девочке, избалованной не только своими родителями, но и самой Фортуной, я не допускала даже мысли о том, что испытывал мой папа, блокируя мои карты, какие размышления привели его к такому решению, и не было ли в произошедшем моей вины.

По моей просьбе Анатолий привёз меня в ресторан моего отца. В тот день все дополнительные занятия потеряли для меня интерес. Мне нужно было безотлагательно выяснить отношения с человеком, от которого я зависела целиком и полностью – не только материально, но и морально. Влияние папы на меня было огромным, но незаметным. Только сейчас, переживая вновь произошедшее в своих воспоминаниях, я осознаю, насколько моё поведение было по-детски неправильным.

Я вошла в просторный зал дорогого ресторана; дурманящие запахи целого букета различных специй вскружили голову и призвали пробудиться чувство голода. Хрустальные люстры переливались и сверкали под потолком, ослепляя своим блеском и подчёркивая роскошь заведения. Посетители ресторана словно переступали временной порог и попадали на императорский бал конца девятнадцатого века. На полу лежал светлый паркет, столы из массивного дерева уверенно стояли на резных ножках, а мягкие стулья, обитые гобеленом с порхающими по ткани нарисованными колибри, были выполнены под заказ в стиле модерн, модном в последние годы монархии.

Пройдя обеденную залу, я ворвалась на кухню, зная, что папа непременно окажется там. Даже будучи хозяином сети ресторанов в разных странах мира, он любил сам принимать участие в приготовлении блюд, делиться с подчиненными секретами мастерства и первым пробовать получившиеся шедевры. Больше всего усердия доставалось десертам. Папа считал, что правильно выбранное сладкое лакомство способно исправить даже самое плохое настроение и позволить забыть о любых трудностях в жизни.

– Как ты мог? – закричала я не своим голосом, словно внутри меня поселился демон ярости и использовал моё тело, как куклу, в своих играх.

Папа стоял, склонившись у стола, и взбивал сливки. Рядом с ним на тарелке возвышалась целая гора румяных блинов и миска с крупными ягодами клубники. От моего крика все работники кухни замерли, словно в одно мгновение окаменели, превратившись в статуи. Отец обернулся и растерянно посмотрел на меня. На его висках серебрилась седина, постепенно переходя в чёрные отросшие волосы, слегка завивающиеся на концах. Вокруг глаз скопились глубокие морщинки, пухлые губы сжались от досады и моего свирепого вида.

– Ли́са, что ты здесь делаешь? Почему не на занятиях? – спросил он, искусственно добавляя в свой голос металлические нотки.

Когда последняя сказанная им буква затихла, в помещении воцарилась тишина. Казалось, что даже шипящие сковороды убавили звук, чтобы не мешать разыгрывавшейся перед ними сцене.

– Ты выставил меня в дурном свете перед моими одноклассниками. Разве я этого заслужила? Я – единственная из нашей школы, кто не ходит на вечеринки и по клубам. Ты вспомни, когда в последний раз мне ставили оценку ниже пятёрки по любому предмету? Зачем ты это сделал? Только потому, что я хочу сама выбирать свой путь и жить своей жизнью?

– Я волнуюсь за тебя, – слишком тихо и устало произнес он. – Не хочу, чтобы ты своим сумасбродством испортила себе жизнь. Мне достаточно брата, твоего дяди.

– Ты сам постоянно цепляешься к дяде Пете! Чем он-то тебе не угодил? Он свободный! Занимается тем, что любит, и никому не причиняет вреда. И его фотографии, между прочим, печатают самые известные журналы мира! Нет, ты и к нему вечно цепляешься! Для тебя все плохие, кто не делает так, как сказал ты!

– Конечно, его печатают все журналы мира. А много ли настолько безумных фотографов, способных залезть в берлогу к спящему медведю, чтобы сделать снимок? Или преследовать белую акулу до тех пор, пока та не раскроет пасть? А тот случай в Австралии, когда его избил страус и он пролежал три месяца в больнице? Я даже не знаю, где он сейчас находится – на Крайнем Севере или в поисках того самого страуса, чтобы взять реванш. А он – мой младший брат, и я несу за него ответственность.

– За снимок открытой пасти акулы дядя получил премию «Хассельблад». Не слишком ли ты много ответственности на себя берёшь? Дядя Петя – весёлый, интересный, самостоятельный, обеспеченный и известный на весь мир. Он один играл со мной в детстве, потому что тебе всегда было некогда. А мама занималась либо своей причёской, либо садом. И в больнице, после драки со страусом, он встретил тётю Сесиль – свою настоящую любовь!

– Не смей плохо говорить о маме! Мы всегда старались окружить тебя заботой, при том, что мне приходилось работать как проклятому, чтобы ты ни в чём не нуждалась, а Оленька отказалась от любимой работы, о которой всегда мечтала, ради семьи. Твоя мама – талантливый ботаник, и сад – её отдушина. А что касается твоего дяди, после тёти Сесиль у него было много других тёть и много другой настоящей любви за прошедшие два года. У Петра отношения с женщинами никогда не длились больше трёх месяцев. Так что о тёте Сесиль он забыл сразу после выхода из больницы. Ему тридцать два года, а он ведёт себя, как инфантильный подросток. И я не хочу, чтобы моя единственная дочь пошла по его стопам. Ты – наследница всего, чего я добивался и создавал годами – и это не только привилегия, но и ответственность. Тебе же нравится прикладывать карту к терминалу и получать всё, что ты хочешь? А деньги с неба не падают, их зарабатывают тяжёлым трудом. Ты слишком избалована, Ли́са, и тебе пора взрослеть.

– То есть ты считаешь, что если я завишу от тебя материально, то у тебя есть право определять мою судьбу? А если я не хочу заниматься тем, что любишь ты? А если я это не люблю?

– А что ты любишь? Кроить трупы? А ты пробовала? Думаешь, что это романтично? Пересмотрела свои детективы? Надо было давно заблокировать тебе социальные сети, чтобы ты не смотрела своих недоразвитых блогеров.

– Ах, так ты ещё и собираешься контролировать мои интересы?! Нет, я этого не потерплю! Понял меня?

– Не смей разговаривать со мной в таком тоне! – последняя капля папиного терпения скатилась в миску с белой воздушной массой. От его удара по столу вверх брызнули взбитые сливки, оседая на блинах и клубнике пышным облачком. – Это ты должна понять, что пока ты живешь в моём доме, ешь купленную мною еду, носишь дорогую одежду, за которую заплатил я – ты будешь уважительно относится к моему мнению, и никакого своеволия я не потерплю!

– А я не потерплю такого деспотизма! – закричала я и тоже хлопнула по столу, перевернув миску с фаршем. – Я лучше буду жить на улице, чем выполнять чьи-то приказы. Это моя жизнь, и я имею право делать с ней всё, что захочу!

В этот момент отец окончательно перестал контролировать себя и запустил в меня тарелкой с блинами, но я успела выбежать из кухни и опрометью бросилась на улицу, плюхнулась на кожаное сиденье «Кадиллака». Стало смешно от мысли, что сегодня вечером посетители ресторана не смогут полакомиться блинчиками со взбитыми сливками и клубникой. Анатолию был отдан приказ:

– А теперь домой!

Вызов был брошен! Слова – сказаны! А я – не тот человек, который отступает, испугавшись трудностей.

Но я была ещё и тем человеком, который трудностей никогда не знал.

Входная дверь намеренно громко хлопнула. Я знала, что через минуту из зимнего сада выбежит мама.

– Что случилось, розочка моя? Почему личико насупила?

В мире цветов моя мама, несомненно, была бы эустомой – самым нежным цветком. В свои сорок лет она оставалась красивой и изящной женщиной, с длинными светлыми волосами, аккуратно уложенными в высокий конский хвост, и тонкой, девичьей фигуркой. И если благодаря папиной страсти к десертам, о которых приходилось слышать ежедневно, я ненавидела сладкое, то стараниями мамочки меня мутило от любой растительности.

– Твой муж меня окончательно выбесил! – вскрикнула я.

– Что же вы, как кошка с собакой? – всплеснула она руками, сделав лицо мученицы. – Милая, он же твой отец. Уступи ему хоть в чём-нибудь! Нельзя же всё время против всего протестовать.

– Ни за что! Он меня куском хлеба и крышей над головой попрекает! Заблокировал мои карты и опозорил на всю школу! Уверена, что Янка уже обзвонила всех своих знакомых и рассказала им, что меня наказали. За что? За то, что я хочу жить своей жизнью? Да, как дядя Петя!

– Ох, ну, что же ты такое говоришь? Ты же у меня такая умница. Как будто бес вселился, не иначе. Только папе такое не говори. Он остынет, ты остынешь, и всё снова зацветёт пышным цветом.

– Как же меня уже достали твои цветочные метафоры!

В этот момент хлопнула входная дверь, и, надо сказать, намного сильнее, чем в тот момент, когда это сделала я.

– А ну, не хами матери! – Папа не закричал – потому что кричат люди, человеческим голосом. Он зарычал, как обезумевший от ярости зверь. – Ты – избалованная, глупая девчонка, привыкшая только потреблять то, что для тебя приготовили!

– Отлично! – я закатила глаза. – Теперь пойдут кулинарные метафоры.

– Совсем стыд потеряла? Быстро в свою комнату, и сегодня останешься без ужина!

– Коленька, не надо так! – мама перешла на фальцет, жалостливо уставившись на мужа.

– Оленька, я тебя люблю, мой цветочек, ты знаешь – но твои постоянные уступки этой бесстыжей девчонке её только портят. Сегодня же отключу интернет!

– Ах, так! – завопила я. – Только попробуй! И я разобью бабушкин сервиз!

– Ты мне угрожать будешь? – Папины зрачки расширились, и казалось, что глазное яблоко сейчас вылезет наружу. – Скажи «спасибо», что я ещё способен терпеть тебя в этом доме!

Мама села на диван и замычала, растирая виски́, что означало головную боль от происходящего.

Я топнула ногой и закричала в ответ на отца:

– А я могу и уйти, чтобы тебе не приходилось меня терпеть!

– Скатертью дорога! Проголодаешься – вернёшься!

Я опрометью взбежала по лестнице в свою комнату, достала из гардеробной чемодан и принялась закидывать в него вещи. Чтобы затем вместе с ним гордо прошествовать мимо родителей ко входной двери.

Мама что-то нашёптывала на ухо папе, даже её влажные глаза не смягчили его строгий нрав, и он смотрел на меня грозно, без намерения останавливать.

– Ли́сонька, зонтик возьми, сегодня дождь обещали, – донёсся её срывающийся на рыдания голос прежде, чем я захлопнула за собой двери.

Короткий осенний день клонился к закату, на улице заметно похолодало. Наш элитный район, чистый, аккуратный, уставленный роскошными особняками – сейчас казался пустым и грустным. Что теперь? Куда идти? Я достала телефон. Хорошо, что его пока не заблокировали.

– Яна, можно сегодня у тебя переночевать?

– А что случилось? – даже не скрывая повышенного интереса, спросила подруга.

– Да так, с предками поругалась.

– Ли́са, дорогая, ну, ты же знаешь, что мой папа сразу же позвонит твоему. А еще он разозлится на меня. И тогда не купит мне то розовое платье для выпускного, которое я так хочу. Понимаешь?

Я ничего не ответила, только сбросила звонок. Дядя говорил, что подруги нужны только для того, чтобы в минуту твоего триумфа кто-то мог тебе позавидовать. И теперь я понимаю, как он был прав.

С неба сорвались первые капли дождя, и я поёжилась от дуновения коварного ветра. Что ж, в таком случае мне остается только промокнуть до нитки и умереть от воспаления легких прямо под забором родного дома! Представляю, как папа поседеет в одно мгновение. Его лицо покроется морщинами скорби, а большие карие глаза превратятся в две узкие щели от выплаканных слёз. Посмотрю я тогда на него с небес, как он будет готовить подходящий к случаю десерт! А мама срежет все цветы из своего сада и застелет ими мою могилу, а потом упадёт сверху, обессилевшая от рыданий, и будет молить меня о прощении за то, что не заступилась, не остановила, не пошла вслед за мной!

Дождь усиливался, и становилось не только страшно, холодно и одиноко, но еще и мокро. На телефон пришло сообщение. Оно было от мамы.

«Сейчас подъедет такси, поезжай в гостиницу «Золотое Яблоко», я сняла тебе номер. Подумай о своём поведении до утра. А я попытаюсь успокоить папу».

Одумалась! Надо же! Такси действительно сразу же подъехало. Я села на заднее сиденье. Подумать о своём поведении? О чём тут думать? Я всего лишь отстаиваю свои личные границы! Это они пусть подумают о своей тирании в отношении меня!

Поднявшись в свои роскошные апартаменты, я бросилась на мягкую белоснежную постель и мгновенно погрузилась в сон.

Я шла по вязкой грязи, с трудом поднимая ноги. Высокие кроны деревьев трепал неугомонный ветер, срывая пожелтевшие листья и кружа их в неистовом танго смерти, прежде чем бросить гнить на пропахшую болотом землю. На мне был надет длинный, до самих пят, широкий сарафан, рукава белой рубахи заляпаны чем-то бордовым, волосы заплетены в длинную косу. Я огляделась. Казалось, что толстые стволы деревьев скрывают угрозу. Кто-то шёл за мной. Тот, кто ступает бесшумно, дышит медленно и редко, кто опаснее смерти, кто, оставаясь незримым, внушает ужас. Мои руки оледенели от холода, и я постаралась согреть их своим дыханием. Ноги стали ватными, отказываясь подчиняться моей воле.

– Кто здесь? Кто? Откликнитесь! – закричала я, вложив в силу своего голоса неистовый страх, сковывавший и одновременно побуждающий бежать без оглядки, туда, где среди болотной тины мелькают серые тени в последних лучах закатного солнца.

Я чувствовала, нет – я знала, что за моей спиной кто-то стоит, но не могла оглянуться, замерев от невыносимого, раздирающего на части испуга. Как замирают мелкие птахи, почуяв приближение опасности. Мое учащённое дыхание отзывалось эхом в кромешной тишине. Я сжала кулаки, сильно, до боли, и медленно повернулась…

Открыв глаза, я продолжала ощущать тот животный неистовый трепет перед лицом угрозы, который способен свести с ума даже самого разумного человека. Внутри всё сжалось, словно от мышечного спазма. Кожа рук и ног болела, как после прогулки по сильному морозу. За окном лил дождь, оскверняя яркость осени серой пеленой, а в дверь настойчиво стучали.

– Ты ещё спишь? – спросила мама, врываясь в мои покои.

– Только встала, – хмуро ответила я.

– Лисонька, тебе нужно поговорить с папой. Извинись, он простит. Я знаю. Не нужно вступать с ним в споры. Старайся договориться мирно. Если не получается, то подожди, через время он смягчится и поймёт тебя. Давай сейчас вместе поедем к нему, и ты попросишь прощения.

– Я должна просить прощения? Я? За что? – Моему возмущению не было предела.

– Ли́са, твой папа переживает за тебя. Боится, что ты сделаешь неверный шаг, оступишься. А он не сможет вовремя прийти на помощь. Папа желает для тебя лучшего и иногда перегибает палку. Но он очень тебя любит. Твоё счастье – главное для него.

– Он попрекает меня куском хлеба! Крышей над головой! Это он должен просить у меня прощения. Иначе я в ЕГО дом не вернусь! – Я чувствовала, что в желании настоять на своём теперь уже сама перегибала палку.

Мама глубоко и наигранно громко вздохнула.

– Что же вы оба такие упёртые? Хорошо, тогда скажи мне, как ты собираешься жить дальше? В этом отеле? На мои деньги, которые я буду украдкой брать у папы?

Я задумалась. Такой вариант мне тоже не подходил. Получалось, что мне всё равно придётся жить на деньги отца, а, значит, продолжать от него зависеть.

– Я найду себе работу.

Мама развела руки в сторону.

– Папа тоже этого хочет. Собирай вещи, поедем домой. Будем мириться. Найдём тебе интересное занятие в его ресторане. У тебя появятся свои собственные средства.

– Нет! – вспыхнула я. Знаю, что характер у меня невыносимый, сама страдаю от этого – но и изменить ничего не могу, – Я останусь здесь, пока папа не извинится и не пообещает мне, что больше не будет лезть в мои дела.

– Ты не останешься здесь, Василиса. Тебе ещё нет восемнадцати лет, и жить одна в гостинице ты не будешь. Это недопустимо. Номер оплачен только на сутки, и продлевать его я не намерена.

Мамин голос звучал непривычно строго, и это меня побуждало к еще большему сопротивлению.

– В таком случае я буду жить на улице. Вы меня вынуждаете. Я не хочу возвращаться в дом и слушать упреки твоего мужа за то, что он тратит на меня деньги и терпит в своём доме.

– Василиса, ты ведешь себя как ребёнок. Папа только хотел сказать, что деньги с неба не падают. Их приходится зарабатывать усердным трудом, жертвуя важными вещами в жизни. Он ведь всегда старался уделить тебе время, даже тогда, когда поздно возвращался домой уставшим. Конечно, ему хотелось постоянно быть рядом с тобой, но он очень много работал, думая о твоем будущем.

– Или же я буду жить вместе с дядей. А что? Будем вместе путешествовать. Искать интересные идеи для фотографий по всему миру.

Глаза мамы округлились, она по-настоящему испугалась такой перспективы.

– Я вижу, что твоему детскому упрямству нет границ. Хорошо, жить с дядей ты не можешь, и сама это прекрасно понимаешь. Мы и сами не знаем, где он сейчас находится. Пётр приезжает, когда ему вздумается, и сам звонит, если ему что-то нужно. Но ты можешь пожить несколько месяцев у тёти в Первомайске. Рядом с её домом есть школа, в которой ты бы смогла закончить вторую четверть. Я сама там училась, и у меня остались приятные воспоминания о том времени. Отдохнёшь от нашей с папой опеки, почувствуешь себя самостоятельной. А моя сестра за тобой присмотрит, мне будет спокойнее. Как тебе такой вариант?

– Какой тёти? – растерянно спросила я. И в воспоминании всплыл образ высокой, худой женщины в длинном платье до щиколоток и стянутыми резинкой волосами каштанового цвета. Мне было лет десять, когда я видела мамину сестру в первый и последний раз.

– Как же, ты разве не помнишь тётю Лену? Она подарила тебе большую тряпичную куклу с синими волосами.

Тётю не помню, а вот куклу – очень даже. Она стала моим первым экспериментом по вскрытию неживого тела. Предложение было и заманчивым, и подозрительным. Тогда у меня в голове возникла мысль, что мама не внезапно решила отправить меня в Первомайск. Скорее всего, такой исход конфликта был заранее оговорен с папой. Уж он-то точно знал, что извиняться первой я не стану – потому что сам был точно таким же. Но, с другой стороны, вариантов у меня было немного. Или действительно идти жить на улицу, что меня совсем не прельщало, или вернуться в отчий дом. Папа ничего не скажет, криво и скудно улыбнётся, но почувствует, что победа осталась за ним. Нет, так тоже не годится. Значит, придётся соглашаться ехать к тёте Лене. А как же школа? Дзюдо, танцы, китайский, занятия музыкой, моё увлечение криминалистикой? Что скажут мои одноклассники? Как говорит дядя Петя: «Если отступать некуда, значит нужно идти вперёд. Каким бы этот перед не оказался».

– Согласна. Я почти её не помню, будет возможность познакомиться поближе.

Мама снова глубоко вздохнула.

– Тогда собирай вещи, я отвезу тебя на вокзал.

Вот так просто и сразу на вокзал? Да они точно всё уже обсудили и даже с тётей Леной созвонились!

– Я предупрежу о твоём приезде.

Ага, а заодно и переведёшь крупную сумму денег за содержание трудного ребёнка для стимуляции контроля!

Мы ехали молча. Мама сосредоточенно смотрела на дорогу, и складка между её бровями стала глубокой с изгибами.

Отстаивая свои границы, я уперлась в тупик. На самом деле никуда не хотелось ехать. Я чувствовала, что меня загнали в ловушку, из которой не так просто будет выбраться. Нет, конечно, родители не хотели от меня избавиться, переложив бремя воспитания на хрупкие плечи малоизвестной мне тётушки. Их цель – проучить меня. Думают, что я сдамся через пару недель и попрошусь назад. Что ж, посмотрим, кто не выдержит первым.

В тот момент времени мне казалось, что всё происходящее – не больше, чем игра. И она вот-вот прекратится. В том, что я была любимым ребёнком, у меня никогда не было сомнений. В конечном счёте, даже папа всегда уступал моим капризам. Но мама действительно отвезла меня на вокзал, сухо попрощалась, поцеловав в щёку, и посадила в вагон поезда. И уже сидя одна в купе, очевидно, выкупленном полностью за папины деньги, я почувствовала тоску и страх перед неизвестным мне будущим. Хотелось отбросить в сторону своё упрямство вместе с чрезмерной гордыней, схватить чемодан, выбежать на платформу, окликнуть маму и вместе с ней вернуться домой. Вернуться в привычный и комфортный мир. Но я этого не сделала. За окном замелькали берёзы, а на душе стало тревожно. Если бы я тогда знала, что ждёт меня впереди, то повела бы себя иначе? Уверена, что ни за что. Всё, пережитое мной, должно было случиться. Как говорил Конфуций: «Драгоценный камень нельзя отполировать без трения. Также и человек не может стать успешным без достаточного количества трудных попыток».

Глава 2

Остывшие оладьи и кривые зеркала

За три часа пути я успела утомиться от внутренних терзаний и тоски по дому. Возникло желание выйти на станции, купить обратный билет и вернуться домой. Во-первых, за какие деньги я бы его купила? А во-вторых – разве не этого добиваются мои родители своей тиранией? Придётся стиснуть зубы и готовиться к… А к чему мне стоило готовиться, я не могла предугадать. И не представила бы себе случившееся даже в самом страшном сне.

На станции «Первомайск» вышла только я. Все гениальные мысли приходят в голову обычно тогда, когда уже не имеют смысла и практического применения. Надо было заранее заготовить табличку «Тётя Лена, я здесь!». Если я с трудом, но вспомнила высокую, худую женщину, которую мне представили маминой сестрой – то тётя видела меня в последний раз десятилетней девочкой. С другой стороны – на платформе, кроме меня, никого нет, и родители наверняка дали ей мой номер телефона. Оставшись наедине со своими размышлениями под стук колес удаляющегося поезда, я прождала не меньше двадцати минут, прежде чем услышать шокирующий меня возглас:

– Васёночка! Дорогая, я так рада тебя видеть!

После чего я оказалась в объятиях против своей воли. Васёночка!? Это еще что такое?

– Здравствуйте, меня зовут Ли́са! И прошу называть меня именно так!

Я вырвалась из цепких рук своей малоизвестной родственницы и отряхнула красное шерстяное пальто из последней коллекции Нининой мамы. Передо мной стояла высокая нескладная женщина в джинсах, обтянувших её очень худые ноги, и серой дутой куртке. Её чёрные короткие волосы торчали во все стороны посечёнными концами, ни грамма макияжа на осунувшемся, усталом лице. Сложно было поверить, что передо мной родная сестра моей мамы – слишком по-разному они выглядели и относились к своему внешнему виду. Мама никогда бы не вышла на улицу, пока не убедилась, что выглядит безупречно. От моих слов тётя оторопела – видимо, «сложного ребенка» она представляла себе всё же не настолько сложным. А своих детей у неё не было, насколько мне было известно – как, собственно и мужа. Старая дева сорока двух лет.

– Хорошо, как скажешь, – наконец к ней вернулся дар речи. – Давай поторопимся, я всего на час с работы отпросилась. Привезу тебя домой и обратно побегу, ко мне клиент через полчаса должен прийти.

– А кем вы работаете? – Нужно было сразу получить как можно больше информации о моем потенциальном противнике.

– Так парикмахершей же, мама не говорила?

Мама вообще не говорила о своей сестре, что раньше не казалось странным, а теперь заинтриговало меня. Я ещё раз посмотрела на причёску тети, и меня передёрнуло от диссонанса между увиденным и услышанным.

– По мужским причёскам, – добавила родственница, видимо, догадавшись о причинах моего смятения. Я кивнула, приняв оправдание.

Мы дошли до автобусной остановки и принялись ждать. Я надеялась, что мы ждём такси, но недолго – вскоре мои надежды развеялись вместе с вонючим почти черным дымом, вырвавшимся из выхлопной трубы жёлтого автобуса номер тридцать шесть.

– Давай, залезай скорее, нас с тобой никто ждать не будет, – подтолкнула меня в спину тётя.

Я хотела обернуться и сказать, что залезать некуда, как неожиданно для себя оказалась на второй ступени. Дальше пройти было невозможно – люди стояли, тесно прижавшись друг к другу. Сзади меня уместилась тётя, подперев собой с трудом закрывшиеся двери. Если бы меня видела Янка, то от унижения я бы не отмылась до конца своих дней. Представлялось, что хуже уже ничего не может быть, но в этот момент к нам двинулась весьма внушительного размера кондукторша. Она ловко просачивалась между людьми, распихивая их в разные стороны. Казалось, что это не люди, а пластичные резиновые куклы, способные сжиматься до миллиметра в ширину. Никогда бы не подумала, что между настолько тесно стоящим людом может протиснуться ещё и достаточно широкий человек. И при этом никто из них не упал без сознания со сломанной грудной клеткой и не задохнулся от нехватки кислорода.

– Я заплачу́ за себя, и за девочку, – крикнула тётя Лена.

Подойдя ближе, кондукторша вдавила меня в перила так, что обнаружить впоследствии свой нос не сломанным я уже даже не надеялась.

Казалось, что пытка не закончится никогда. Я успела нарисовать в своем воображении картинку со средневековым антуражем Святой инквизиции. Помню, как мы с родителями посетили в Санкт-Петербурге музей «Орудия средневековых пыток», там были представлены такие экспонаты, как «Испанский осел», «Колыбель Иуды», «Пыточный гроб», но почему-то не было упоминания об общественном транспорте. А ведь создатели оного явно были осведомлены о страданиях человеческих.

Наконец-то мы с тётей ступили на ровную землю, вывалившись из автобуса вместе с другими несчастными.

– Пару кварталов пробежим сейчас и дома будем. Отдохнёшь с дороги, Ва… Ли́са.

Я поблагодарила себя за спортивную подготовку, её наличие позволило мне не только бежать после изнурительной поездки, во время которой затекли все мышцы, но и собраться с духом, отбросив в сторону душевные терзания от пережитого унижения.

Тётя Лена устремилась к цели, наклонив верхнюю часть тела вперёд, видимо, чтобы сохранить равновесие. Её походку сложно было назвать женственной; широкий шаг, нелепые взмахи рук, опущенные плечи и ссутуленная спина. Очевидно, что в её разлохмаченной голове любовь к себе даже не гостила ни разу. Я же следовала за ней плавно и ритмично, моя спина была идеально ровной, а подбородок горделиво поднят кверху.

Первомайск расположился севернее Москвы, что сказывалось на погодных условиях. По моим ощущениям, температура воздуха вряд ли превышала +4, а если учесть холодный, пронизывающий даже шерстяное пальто ветер, то и все -2. Мы шли по вздыбленному и разбитому местами асфальту тротуара. С одной стороны над нами возвышались серые пятиэтажки, с другой – обрамлённые несуразными оградками в виде зарытых наполовину в землю автомобильных шин или разной формы и высоты бревен палисадники. Скукоженная от холода растительность, почти полностью облысевшая, торчала из напитанной дождями земли обнажёнными ветками. За палисадниками простилалась дорога всего с одной полосой движения в каждую из сторон. За всё время нашего пути по ней проехало не больше десятка автомобилей.

– Вот мы и пришли, племянушка. Давай, поторапливайся, скорее, – сладким голосом пропела тётушка на высоких нотах, распахивая передо мной дверь в подъезд.

Я резко бросилась внутрь и сразу же выпучила слезящиеся глаза, в нос джебом (удар в боксе, которым я бросила заниматься два года назад) ударила сильная вонь, сочетанная из чего-то кислого, смердящего и тошнотворного. Здесь явно или кто-то помер, или кто-то вынужденно справил естественную потребность, не дотерпев до квартиры. Зажав пальцами ноздри, я поспешила подняться вслед за тётей по ступеням наверх. Конечно же, никакого лифта в здании не предполагалось, а на площадках между этажами свет пробивался сквозь немытые стёкла закрытых окон, на подоконниках которых стояли самодельные пепельницы из пустых пластиковых бутылок. Поднимаясь с четвёртого на пятый этаж, я заметила, что вместо накопителя окурков место у окна занял полукруглый кактус, утыканный толстыми шипами, в грязном цветочном горшке зелёного цвета. Видимо, среди соседей не было курильщиков, что меня чрезмерно порадовало – не выношу запаха сигарет. Зато были те, кому в квартире помешало колючее растение.

Войдя в квартиру, я даже удивилась. Небольшое двухкомнатное жильё моей родственницы выглядело уютным и чистым. На совсем крошечной кухне, примерно в шесть квадратных метров, стоял маленький квадратный стол, застеленный белой скатертью, два стула с противоположных сторон, газовая плита, двухкамерный холодильник и ярко-жёлтого цвета кухонный гарнитур.

– Смотри, здесь у меня зал с телевизором, захочешь посмотреть – можешь включить и присесть на диван.

Мебель стояла старомодная, два кресла и диван, обитые одинаковой коричневой тканью, под телевизором – такого же цвета комод, у стены – шкаф для одежды.

– А здесь будет твоя комната, – продемонстрировала тётя мне мои новые апартаменты.

Я зашла в маленькое помещение, огляделась и улыбнулась. Конечно, окружающая меня действительность была далека от той, к которой я привыкла. Но здесь можно жить. Небольшое окно выходило на рощицу – высокие деревья с редкой красно-жёлтой листвой выглядели красочно, даже вдохновляюще. У стены стояла односпальная кровать, застланная красным пледом, напротив –письменный стол, рядом с ним шифоньер, а ближе к двери большое зеркало в пол, явно старинное, с деревянной рамой и резными узорами. На полу, устланном старым потёртым паркетом, лежал красный ковёр, сохранивший свои краски со времён Советского Союза.

– Миленько, – искренне одобрила я обстановку.

Тётя с облегчением улыбнулась. Видимо, денежная сумма, перечисленная папой за моё проживание здесь, побуждала к гостеприимству.

– Ну, всё, располагайся, а я побегу, опаздываю уже. Твои ключи оставлю на тумбочке в прихожей, только никуда далеко не ходи. На столе тарелка с оладушками, а в холодильнике пороешься и найдёшь сметану.

Тётя засуетилась в поисках своей сумки и быстро выбежала за дверь. Думаю, что ей было некомфортно находиться в моей компании, как и мне – в её, и наше совместное проживание на тот момент представлялось мне возможным только при условии тактичной отстранённости.

Остывшие оладьи показались мне резиновыми, но я смогла запихнуть в себя парочку, чтобы удовлетворить бурчащую пищеварительную систему.

Перекусив, я разобрала чемодан, заполнив шифоньер ровными стопками своей одежды и развесив платья на вешалки. В сердцах побранила себя за то, что не додумалась прихватить с собой свой ноутбук. Не думала, что обернётся именно так! Подумалось о том, что за всю мою жизнь мы с родителями никогда не расставались. Даже когда папа уезжал в другие страны на несколько месяцев по делам, мы с мамой сопровождали его. Ольга была готова доверить уход за своим любимым садом посторонним людям, правда, специально обученным, опытным ботаникам – но не могла оставаться долго вдали от любимого мужа и тем более обожаемой доченьки. Интересно, надолго ли её хватит теперь?

Я повернулась к зеркалу, поправила растрепавшуюся причёску. Мои светлые волосы аккуратными волнистыми прядями падали вниз тяжёлым водопадом до самой поясницы. Что-то было не так! Отражение в зеркале показалось мне искажённым. Я обернулась, оглядела комнату и снова всмотрелась в гладь старинного отполированного стекла. Появилось ощущение, что я смотрюсь в кривое зеркало, искажающее действительность. Возможно, что этот эффект появился от старости. На меня повеяло холодом, словно я стою у открытой двери в суровый морозный день. Зеркало крепилось к деревянной подставке, и за ним не было ничего – только стена. Внутри меня всё сжалось от надвигающегося страха. В квартире было настолько тихо, что любой шум, доносившийся от окна, вызывал настороженность. Не выдержав напряжения, я решила прогуляться на свежем воздухе, а заодно и осмотреть окрестности.

На лестничной клетке я заметила, что дверь квартиры напротив слегка приоткрыта, и за ней стоит человек, наблюдающий за мной. Стоило мне приблизиться, как мои соседи несколько раз повернули ключом в замочной скважине, не давая мне возможности даже поздороваться. Спрошу вечером у тёти, кто там живёт. Я пробежала мимо одинокого кактуса, закрыла нос рукой и со скоростью спринтера спустилась вниз, чтобы не успеть задохнуться и не позволить себе вдохнуть смрадный запах.

На улице было мрачно, серо, сыро и холодно. Я решила просто прогуляться, не имея определенной цели. Осмотреться, а заодно и подумать о случившихся в моей жизни переменах. А главное – нужен план, как вернуться домой и при этом выйти из ситуации победительницей.

Я дошла до угла и увидела на первом этаже многоэтажки хозяйственный магазин. Очевидно, что одна из квартир была переделана под коммерческое помещение. Захотелось просто войти и согреть немного озябшие руки. Магазин оказался небольшим, но сплошь заваленным товаром. Здесь было всё, что может понадобиться для уборки дома, работы в саду, и даже отрава от всевозможных вредителей, что называется – в ассортименте. Целый арсенал для защиты от нападения тараканов, крыс, комаров и бахчевой тли. Этот раздел заинтересовал меня больше всего. Сколько, оказывается, в этом мире существ, способных помешать человеку до такой степени, чтобы специально для них создали отдельный вид отравы! Раньше я об этом не задумывалась, не было вдохновения.

– Ты что-то ищешь? – мужской голос с наигранными нотками баса – очевидно, для придания образу крутости – прозвучал слишком неожиданно, заставив меня вздрогнуть.

– Нет, просто смотрю, – поспешно ответила я, и внезапное осознание поразило, словно стрела Чингачгука – а ведь даже если бы мне взбрело в голову что-то купить, то денег-то нет! Впервые за всю свою сознательную жизнь я осталась совершенно без средств. Даже когда мне было шесть лет, у меня в кармане всегда была банковская карта на всякий случай, который так и не представился. Теперь же я не могла позволить себе даже жевательную резинку.

– Здесь тебе не музей, чтобы просто смотреть, – прозвучал грубый ответ, и я, наконец, обратила внимание на невысокого, рыхлого мужчину с залысинами, старше сорока лет. Черты лица все мелкие, отталкивающие, глаза злые, тонкие губы скривились зигзагом.

Спорить не хотелось, да и не было смысла. Поэтому я просто молча вышла на улицу и пошагала во внутренний дворик. Детская площадка оказалась скудной и предлагала местной детворе покачаться на качелях, поиграть в мокрой от дождя песочнице и скатиться с ржавой горки прямо в лужу. Деревянные лавочки с облезшей краской гостеприимно приглашали присесть на свою влажную поверхность. Но я их отвергла, выбрав качели. Осознание своей неплатежеспособности внезапно подействовало на меня шокирующе, и ноги предательски подкосились.

Из подъезда выбежали три девушки, примерно моего возраста. Они громко смеялись, одна из них достала пачку сигарет, и вся компания принялась за курево. Они дымили, вдыхая зловонный запах никотина, и посматривали в мою сторону с нескрываемым любопытством. Продолжая раскачиваться на детской качели, я следила за девушками. Одна из них, худоба которой была заметна даже через чёрный пуховик, с длинными выкрашенными в синий цвет волосами, быстрым шагом направилась в мою сторону. Две её подружки последовали за ней. По ухмылкам я поняла, что намерения у них совсем не дружеские.

– Это для детей вообще-то, если чо, – говорила девушка с синими волосами (Мальвина нашлась!), остальные одобрительно заржали.

– Неожиданная новость, – спокойно ответила я.

– Слышь, ты, овца, чо, дерзкая, да? У тебя деньги есть? – лицо уверенное, мелкие черты лица показались мне знакомыми. Девицы обступили меня полукругом. Обе подружки Мальвины были высокого роста, выше своей предводительницы. У одной волосы коротко стрижены, наподобие мужской причёски, и фигура крепкая, с широкими плечами и узкими бедрами. Все черты лица крупные, но неприятные. Жёлтые локоны второй торчали из-под шапки, сама она была рыхлой, даже толстой, но её лицо казалось мягче, приветливее, чем у подруг.

– Денег нет, – абсолютно честно призналась я, вставая с качели.

– Тогда давай, что есть. Ты же жить хочешь? Да? Спокойно жить, – две подружки Мальвины подхалимно захихикали.

То, что у меня было, а именно – последний айфон в уникальном дизайне, стоимостью больше миллиона рублей, и серьги с крупными бриллиантами за четыре миллиона – подарок папы на семнадцатилетие – я отдавать не собиралась. Три бестолковые, но, на удивление, наглые противницы не вызывали у меня большого интереса, полноценного спарринга не получится – но можно и размяться. Я приготовилась к бою!

– Маришка, здоров, красотка! – К нам подошел высокий, хорошо сложенный парень. Он обнял Мальвину за талию и с улыбкой, говорящей о многом, долго рассматривал её лицо.

– Здоров, Димон, – ответила она кокетливо, когда они смогли наконец-то оторвать друг от друга взгляды.

Он пристально глянул на меня своими большущими карими глазами. Нос маленький, прямой, губы пухлые, брови очерчены чёрной аккуратной дугой, волосы коротко стрижены. Красивый парень!

– А ты, я вижу, шалишь, как обычно? – спросил Димон, не переставая рассматривать меня, но обращаясь, очевидно, к Маришке.

– Стрижкой овец занимаюсь. А ты против?

– А я против, – на этот раз он посмотрел в лицо своей собеседнице и наигранно широко улыбнулся.

– И чего же так, Димочка? – она растянула свои тонкие губы в подобии улыбки.

– Так девушка же, вроде, хорошая, а вы её обижаете. Нехорошо. Пойдем!

Он взял меня за руку и потащил за собой. Жаль, а я хотела потренировать хук слева.

– Стой, Димон, – окликнула моего спасителя Мариша. – Ты Валета не видел?

– Дался тебе этот Валет… Штырится, наверное, где-то.

Мы завернули за угол, и только тогда мой новый знакомый отпустил мою руку.

– А ты кто? Я тебя раньше не видел.

– А ты что, обычно всех видишь? Суперспособность такая?

– Эй, вообще-то я тебя спас! Могла бы и спасибо сказать, а ты дерзишь.

– Вообще-то ты спас не меня, а своих подружек. Пусть они тебя и благодарят.

Его глаза расширились на пол-лица, напомнив мне игрушечных пупсов из моего беззаботного детства.

– Извини, ты прав. Спасибо тебе. Настроение плохое, я сорвалась. Меня зовут Ли́са. – Он заулыбался.

– Лиса́, значит. Другое дело, а то я уж подумал пожалеть, что вмешался. Так откуда ты тут?

Я проигнорировала очередное глумление над моим именем.

– Из Москвы. К тёте приехала, пока у неё поживу.

– Ого, из самой столицы нашей родины! А чего так?

– С родителями есть проблемы.

– Понятно, разводятся, да? Бывает. Мои вот тоже. Я с отцом теперь живу. А сестра с мамой осталась. Поделили они нас, получается.

– Печально это, – ответила я машинально.

– Та не, норм, привык. Пальтишко у тебя такое, крутое прям. В «хэнде» купила?

– Где?

– Ну, в «секонд хэнде». Там можно отрыть качественные вещи недорого. Я себе адидасовскую мастерку там прикупил. Повезло.

– Ага, – кивнула я. Надеюсь, что Нинина мама пребывает в полном здравии и ничем не подавилась в тот момент.

– Так ты в какой школе учишься?

– Получается, что пока ни в какой. Наверное, в вашу пойду.

– Тогда иди в 11 «Г». Я там учусь. Запомнила?

– Знаешь, а ведь у меня и правда денег нет, совсем. Может, подскажешь, что делать?

– Так ты подработку ищешь?

Какая, оказывается, очевидная мысль! Если нужны деньги – ищи работу!

– Да, ищу, – согласилась я. А почему нет? Все же как-то работают, и я смогу.

– У нас тут кафешка одна есть, зачётная, не забегаловка какая-то там. Так вот, у них объявление на двери висит, что сотрудники требуются.

– А где это?

– А ты телефончик свой дай, я адресок скину, – и он лукаво прищурился.

Я продиктовала ему номер своего пока еще работающего телефона.

– Марина – твоя девушка? – спросила я, хотя ответ казался очевидным.

– Маришка? Ты шутишь? Нет, конечно. Она просто раскрепощённая, с ней прикольно потусить. Ну, ты понимаешь.

Конечно, я не понимала, но решила, что это не моё дело. Отвергнув желание моего нового друга проводить меня домой, я всё ещё надеялась встретить тех трёх подружек, чтобы выпустить пар. Но, к сожалению, до дома тёти дошла без происшествий.

Преодолев препятствие в виде вонючего подъезда, я быстрым шагом вбежала на пятый этаж, промчавшись мимо уже знакомого мне кактуса. Входя в квартиру, я услышала, как хлопнула соседская дверь. Не в первый раз за сегодня у меня возникало ощущение, что за мной кто-то наблюдает.

Из кухни доносился приятный запах.

– Васенька, это ты?

Я закатила глаза. С памятью у тёти точно не всё в порядке.

– Добрый вечер, тётя Лена. Называйте, пожалуйста, меня Ли́сой.

– Да, да, детка, прости. А я уже заволновалась, темнеет на улице, а тебя всё нет. Вот, думаю, ужин приготовлю и позвоню.

На сковороде скворчали куски докторской колбасы и взбитые яйца, перемешанные с поджаренным луком. Я поморщилась, но есть хотелось сильно. Съев свою порцию с удовольствием и аппетитом, я поблагодарила родственницу и задала интересующий меня вопрос:

– Вы к нам так редко приезжали, я помню только один раз. Почему?

– Зачем же лезть в чужую семью? Мешать не хотела. У твоих родителей своя жизнь, а у меня своя.

Дядя Петя так никогда не размышлял. Даже когда неожиданно появлялся на пороге нашего дома в три часа ночи. Что-то тут было не так просто!

– Ты тут как, обустроилась? Хорошо прогулялась?

– Да, мне у вас нравится, спасибо. Я спросить хотела, кто живёт в квартире напротив?

– В 20-й? Так там Евдокия Семёновна живёт. Она почти не выходит. Я иногда забегаю к ней, помочь чем. Жалко же старушку. Одинокая она. Дети забыли о ней совсем, своей жизнью живут. Явятся, когда квартиру делить срок придет. Сколько же ей? Да уже под восемьдесят точно.

– Понятно, спасибо. – Я поставила пустую тарелку в раковину, не найдя места, где могла бы располагаться посудомойка.

– Ну, так что, иди, может, телевизор посмотри, пока я на кухне приберусь.

– Я бы приняла ванну и легла спать пораньше. Сегодняшний день был утомительный.

Тётя вручила мне чистое полотенце и проводила в небольшое помещение с узкой ванной у стены. Не джакузи, конечно, но погрузиться в горячую воду было невероятно приятно. Провалявшись в воде больше часа, я решила, что пора перебираться в постель. Зеркало запотело от горячего пара, и я протерла его рукой… На несколько секунд мне показалось, что на меня смотрит вовсе не моё отражение, а что-то неописуемо страшное – изуродованная, искривленная гримаса неживого человека. Я вскрикнула и отпрянула к стене.

– Ва… Ли́са, ты в порядке?

Я подошла к зеркалу, всматриваясь в своё бледное, испуганное лицо.

– Да, тётя, всё хорошо, поскользнулась.

– Ты там аккуратнее будь. А то напарилась, голова может закружиться.

Наверное, тётя права – стресс, усталость, горячая вода, а как следствие – жуткие видения. Надо бы выспаться хорошо. Я пожелала тёте спокойной ночи и залезла под тёплое одеяло. Надо признать, что моя малознакомая родственница оказалась вполне приятным и комфортным человеком. Я взяла в руки телефон. Никаких сообщений от родителей не было. Держат марку! Наверняка созвонились с тётей Леной и обо всем расспросили, знаю я их! Зато было сообщение от Яны: «Ты как?». Отвечать не стала. И был адрес кафе «Кухня народов мира» с незнакомого номера, который я тут же записала в справочник как «Димон». Опустив голову на слишком мягкую для меня подушку, я устало закрыла глаза, позволяя сну окутать мой разум туманной дымкой…

…Пахло сыростью и гнилью, от тусклого света свечного огарка по стене ползли нелепые тени. Я стояла в узком коридоре какого-то подземелья. Стены обложены кирпичом, неровным, шершавым на ощупь; я пошла на свет, в маленькое помещение. Там были люди, я это знала, слышала их приглушённые голоса. Я вошла бесшумно и прижалась к стене, стараясь остаться незамеченной. Комната оказалась настолько мала, что шансов у меня практически не было. Но ни молодая девушка, моих примерно лет, ни высокий, худощавый старик, казалось, не обратили на появление чужака никакого внимания. Одежда на них была старинная, словно все мы пребывали в веке восемнадцатом. Длинная светлая толстая коса незнакомки спускалась ниже пояса. Старик увлечённо листал книгу, страницы у нее были светло-коричневые, местами заляпанные багровыми пятнами, вернее, крапинками, словно на рукописные листы попали брызги. Девушка возилась с какими-то склянками, и я не сразу заметила третьего человека, заслоненного широкой юбкой барышни. Он лежал на лавке, не подавая признаков жизни, пребывая либо в глубоком сне, либо в забытье. Закончив смешивать различные жидкости, девушка приподняла голову лежащего немолодого мужчины и влила в его рот почти прозрачную жидкость. В этот момент старик, который казался немощным, нараспев проговорил слова на незнакомом мне языке. Его голос, вопреки ожиданиям, выдавал небывалую силу, звучал громко и властно. Лежащий задергался, сначала слабо, потом все сильнее и сильнее, словно забился в агонии, а затем широко открыл рот и закричал… пронзительно, истошно, проникая в каждую клеточку моего тела. Я закрыла уши руками, чтобы не слышать его вопль, полный нестерпимой боли, словно от него отрывали часть его самого. Мне казалось, что я не выдержу – так мучительно было смотреть на терзания этого человека, я ощущала их физически, словно пытка была предназначена мне самой. К счастью, вскоре он умолк, его руки безвольно раскинулись в стороны, а рот так и остался открытым, как и смотрящие вверх широко распахнутые, полные ужаса глаза. Мне стало тяжело дышать, спина упиралась в неровную стену, в голове настойчиво пульсировало «Беги!». Девушка повернулась к старику и покачала в стороны головой, что, очевидно, означало неудачу. Старое лицо скривилось от ярости и разочарования. И в этот момент я почувствовала тот же неописуемый, проникновенный и заполняющий всё живое ужас, который явился мне в прошлом моём сновидении, где я была в лесу, окружённом болотами. Присутствие некой неосязаемой, невидимой, невозможной мощи сдавливало тисками виски́. Я застыла на месте, сжав до боли кулаки. Мне хотелось повернуться, казалось, что если я это сделаю, то смогу взглянуть в глаза собственному страху, но решиться было почти невозможно. Внезапно девушка повернула голову в мою сторону и посмотрела прямо на меня. Её большие серые глаза с расширенными зрачками цепким взглядом парализовали мои мышцы. Я не могла шелохнуться, не могла ничего сказать. Только смотрела на неё, силясь понять немой зов незнакомки. В её взгляде мне виделась мольба, угроза и вызов одновременно…

…Я открыла глаза; скромные лучи осеннего солнца с трудом пробивались сквозь белые занавески на окне, освещая теперь уже мою комнату. И тут мне на глаза попалось старинное зеркало, и страх, словно удавка, сдавил мне горло, не давая возможности дышать. В резной раме вместо гладкого отражения окружающего пространства густилась плотная, непроглядная тьма. Я засунула в рот кончик одеяла и, закрыв глаза, замычала, чтобы не дать крику вырваться наружу. За дверью послышались лёгкие шаги – очевидно, тётя собиралась на работу, стараясь не разбудить меня. Звать её не хотелось, как и рассказывать о том, что её племянница сошла с ума. Я открыла глаза и увидела, как в зеркале отражается часть моей кровати и стены в обоях с нарисованными розочками. Неужели показалось? Может быть, сон был таким реалистичным, что даже после пробуждения не хотел меня отпускать? Или я и правда повредилась рассудком?

Глава 3

Вафельные трубочки с вареной сгущенкой

На завтрак тётя приготовила рисовую кашу на молоке. Если бы в неё добавить немного голубики, клубники и миндальной крошки, то было бы вкуснее, но в целом завтраком я осталась довольна и, несмотря на свои душевные терзания, съела полную тарелку с аппетитом.

– Ты какая-то грустная сегодня, племянушка. – Видимо, тётя решила называть меня альтернативным вариантом, чтобы снова не ошибиться с моим наименованием. – По дому соскучилась?

– Я сильно вам мешаю, тётя? – вопросом на вопрос ответила я, сразу заподозрив подвох.

– Что ты, нет. Наоборот, вдвоём даже как-то веселее, хоть и непривычно.

– Это замечательно. Потому что сегодня я иду устраиваться на работу.

– Вот как? – Тётя оторопела от такой новости и на несколько секунд застыла с выпученными на меня глазами, что придавало её облику комичность. – И куда же?

– В кафе «Кухня народов мира». Это совсем недалеко, я посмотрела по карте в интернете.

– Да, да, знаю. Это заведение Вовки Шляпина. Вроде хорошее место. Попробуй, если хочешь.

– А еще хотела вам сказать, чтобы вы меня в 11 «Г» записали. У меня там появились знакомые.

– И когда ты всё успела? – тётя хихикнула, но как-то напряженно, с мыслью о том, что надзиратель из неё неудачный выходит. – А что за знакомый, можно полюбопытствовать?

– Пока сама толком о нём ничего не знаю, но парень симпатичный, Димон зовут.

И тут у тёти задергался левый глаз, в прямом понимании этого выражения. Сестра, с которой сложились непростые отношения, отправляет к ней свою неразумную и вышедшую из-под контроля дочь – и буквально в первый же день воспитательных работ Елена упускает из виду знакомство своей подопечной с неким Димоном! А уж что может из этого выйти – и совсем страшно представить. Все эти размышления считывались с вытянувшегося лица тёти, я не выдержала и захохотала от души, так, что из глаз выступили слёзы.

– Да не волнуйся ты, тётя, ничего страшного со мной не случится. У меня в Москве жених, и через год мы с ним поженимся. Я себя храню для брачной ночи, – поспешила я успокоить свою родственницу, пока её не хватил удар. Куда я потом поеду?

Лена расслабилась и тоже позволила себе улыбнуться.

– Это ты правильно решила, нечего разменивать себя на непонятно кого. У Матвеевых вон, из 122-го дома, дочка в десятом классе забеременела – и что теперь? Сама еще дитё, учиться бы – а уже дочка на руках. А кобелю этому что? Живёт себе и знать ничего не хочет. Даже на алименты подавать смысла нет. Какие же деньги могут быть у этого лоботряса? Ты как сходишь к Вовке, мне позвони, скажи, что вы там с ним решили, чтобы я в курсе была. А я побегу. Такой у меня клиент один есть надоедливый. Только я его постригу, он через неделю опять приходит – то тут подравняй, то там. Сил на него нет уже.

– Удачи тебе, – крикнула я сбегающей вниз по ступеням родственнице и захлопнула дверь.

Пустая квартира давила тишиной и неприятными воспоминаниями о прошедшей ночи. Я подошла к большому зеркалу, стоящему в моей комнате, и с вызовом посмотрела в него. Из необычного были только тёмные круги у меня под глазами. Надо бы нанести лёгкий макияж. Именно этим я и занялась. Когда, наконец, отражение в зеркале полностью удовлетворило мои ожидания, я надела чистые джинсы, белый свитер, накинула сверху красное пальто и отправилась на собеседование.

Пронизывающие порывы ветра кружили в воздухе разноцветные листья. Я шла быстрым шагом по неровному асфальту к зданию, указанному на карте в телефоне красной точкой. Внезапно экран ожил, сменив изображение моего маршрута на вызов от Андрея.

– Привет, – тихо промямлила я и прикусила нижнюю губу. Почему-то мне даже не пришло в голову сообщить собственному жениху о приключившейся в моей жизни перемене места жительства.

– Привет, котёнок. Что-то я не понял, ты вообще где? Я заехал к тебе домой, а твоя мама говорит, что ты в другом городе.

– Да вот, решила погостить у тёти в Первомайске. Извини, не предупредила, как-то всё слишком быстро получилось.

– Это из-за ссоры с отцом? Ли́са, тебе не кажется, что ты слишком далеко зашла? Нужно прекращать! Ты должна извиниться и вернуться в Москву!

– Должна? Кому и что я должна?

– Ли́са, ты ведёшь себя как ребенок. Здесь я согласен с твоим папой. Ты что, серьёзно собираешься сидеть в каком-то никому не известном городке вместе со старой девой, которую ты даже не знаешь? Ты на это собралась потратить каникулы? Я тебя не понимаю.

– Ты меня не понимаешь, я знаю и не требую от тебя понимания. Просто дождись моего возвращения и, поверь мне, всё будет хорошо.

– Что будет хорошо? У тебя всё и так хорошо, если ты вернёшься домой. Зачем ты пытаешься сломать свою жизнь?

– Андрей, если честно, то мне сейчас не до твоих нотаций. Со своей жизнью я разберусь как-нибудь сама. И что мне делать, а что нет – я тоже решу сама!

– Твоё упрямство не поддается никакой логике и никакому здравому смыслу! Что и кому ты хочешь доказать? Что ты независима от отца? Но ты от него зависима! Это факт!

– Я хочу, чтобы меня воспринимали как личность. И уважали меня не за достижения моего отца, а за мои собственные! Я хочу сама выбирать свой путь и заниматься тем, что мне интересно! Я не хочу, чтобы на меня оказывали давление и указывали, что нужно делать, а что нельзя! Всё ведь так просто!

– Нет, Ли́са, всё не так. Рестораны твоего папы приносят вашей семье огромный доход, который позволяет тебе жить в роскоши. И ты хочешь пустить их по ветру, ради чего? Чтобы поступить на медицинский, куда ты там хотела…

– Да, я хочу получить профессию патологоанатома. Потому, что мне нравится эта работа, а печь блинчики в ресторане мне не нравится!

– Какую профессию?

В трубке застыло долгое молчание. Я ждала продолжения бури, сопровождающейся воплями и нотациями.

– Нет, Ли́са, ты просто сошла с ума. Я полностью на стороне Николая Павловича. И знай, что поддержки от меня ты не получишь.

– Это всё, что ты хотел сказать?

Странно, но я не чувствовала ни обиды, ни раздражения. Этот разговор был предопределён – как и многое другое в моей жизни. Моя судьба писалась не мной и даже без моего согласия, мне оставалось только следовать ей, переходя от одной главы к другой. Обучение в частной школе Москвы, затем окончить престижный ВУЗ на факультете экономики или технологии кулинарного искусства. Роскошная свадьба с Андреем. Рождение наследников, которым я смогу впоследствии передать бизнес своего отца. Прекрасная жизнь в роскоши, владение недвижимостью в разных странах мира, отдых на собственной яхте. Чудесно! Разве не сказка? Наверное, я и правда сошла с ума, раз хочу отказаться от подобного будущего. Даже зеркала смотрят на меня уродливыми мордами, чтобы сообщить о моём безумии.

– Ли́са, а как же мы? – Этот вопрос выбил меня из колеи. Я не хотела оставлять Андрея и не хотела давать ему повод для расставания со мной.

– Для нас ничего не изменится. Мы всё так же вместе. Я считаю тебя своим парнем и женихом. Через год мы поженимся, как и планировали.

– Но ты там, а я здесь. Как же мы будем видеться?

– Нужно немного подождать, и всё наладится, – неуверенно сказала я.

– Я надеюсь, что ты образумишься. Подумай ещё раз о том, что ты сейчас делаешь. Что ты рушишь и ради чего. Я очень надеюсь, что вскоре увижу тебя в Москве. Обещай, что подумаешь.

– Хорошо, обещаю. – Этот разговор начал меня выматывать. С одной стороны, я была уверена в собственной правоте. Знаю, что родители многое дали мне – но расплачиваться своей жизнью, той, какой хотела видеть её сама, и уважением к себе я не намерена. Но с другой – на меня давило чувство вины перед Андреем.

После разговора с женихом на сердце лёг тяжелый камень. Я же не виновата, что не похожа на своих родителей. У меня совсем другие интересы, совсем другие планы, почему я должна всем этим жертвовать? Здоровый эгоизм – основа психологической стабильности! Хотя с психологической стабильностью у меня сейчас как раз всё было непонятно.

Погружённая в свои размышления, я и сама не заметила, как оказалась перед одноэтажным кирпичным строением. С улицы заведение, и правда, смотрелось респектабельно – большие окна, завешенные ажурными белыми занавесками, ровная кладка гладкого красного кирпича. Конечно, не настолько шикарно, как рестораны папы, но для города серых пятиэтажек даже впечатляюще. Память предательски подкинула воспоминание о сновидении, в котором я шла по подземелью, стены которого были обложены кирпичом совершенно другого качества. По телу прошла дрожь. И я при помощи силы воли заставила себя поверить в то, что сон – это всего лишь сон.

Внутри приятно пахло жаренными котлетами, квадратные столики были расставлены в хаотичном порядке, и возле каждого стояло по три стула. Не так шикарно, как в папиных ресторанах, но вполне уютно. Посетителей было мало, всего два стола из семнадцати оказались заняты. Мимо прошла молодая женщина, на вид ей можно было дать лет двадцать пять. Она была невысокого роста со складной фигуркой, одетая в чёрную юбку чуть выше колен и белую блузу. Она несла на подносе две кружки кофе и пирожные на один из столиков. Её нельзя было назвать красивой, но она была невероятно мила. Чуть суженные голубые глаза, губки бантиком, маленький курносый носик на круглом лице. Белокурые волосы собраны в высокий конский хвост, на висках упругие пружинки завитушек, придающие её облику игривость.

– Простите, я хотела спросить, – окликнула я девушку.

– Да, я вас слушаю, – она остановилась возле меня теперь уже с пустым подносом и внимательно посмотрела. Мягкий тонкий голос и непритворное желание быть полезной располагали.

– На двери висит объявление, вам требуются сотрудники, а я как раз ищу работу.

– Ах, да, да. Вам нужен Владимир Александрович, пройдёмте со мной. Я вас представлю. Кстати, меня зовут Катя.

От её улыбки у меня внутри всё потеплело, и я ответила ей тем же.

– А меня зовут Ли́са.

– Очень приятно. Я надеюсь, что тебе у нас понравится.

С Катей было так легко, так просто, что я даже не обратила внимание на то, как быстро мы перешли на «ты».

Мы вошли на небольшую кухню, раза в четыре меньше, чем в папиных заведениях. В самом центре стояла дородная женщина средних лет в длинном расклешённом платье. Вокруг неё всё шумело, скворчало, булькало. А она руководила процессом, как дирижёр оркестром.

– Михайловна, тут девочка пришла, Ли́сой зовут, работу ищет, ты не видела – куда Владимир Александрович подевался?

– Да кто же его знает! Может, в кладовку зарылся, ревизию проводит. Хоть делом каким займётся. А то ходит тут, ворчит да работать мешает. – Повариха так рьяно принялась размахивать половником, что мне стало страшно, как бы она не задела кастрюли с чем-то кипящим внутри.

Мы с Катей одновременно повернулись к небольшому огороженному уголку, который находился в этом же помещении. Из открытой двери послышался низкий мужской голос:

– Машка, я всё слышу. Доумничаешься у меня до увольнения. – Угрозы действительно доносились из кладовой, но звучали без злости, скорее игриво. Первое, что я увидела, было большое пузо, обтянутое серой футболкой, и только несколько секунд спустя появилось всё остальное, что в целом называлось Владимиром Александровичем.

– Здравствуйте, – поздоровалась я, при этом почему-то всё время косясь на Катю, неосознанно опираясь на её молчаливую поддержку.

– Привет, – хозяин кафе осмотрел меня с ног до головы безо всякого стеснения. – Что же тебе родители денег не дают? Смотрю, что ты не из бедных. Ты что вообще делать умеешь?

Надо бы пальто попроще купить – подумалось мне тогда.

– Ничего, – ответила я честно.

Все присутствующие весело рассмеялись, и я присоединилась к ним. Правда, мой смех звучал немного нервно.

– Ничего – это не страшно, мы тебя научим. Скажи главное – ты хочешь работать?

– Хочу, – уверенно ответила я на вопрос.

– Почему?

– Хочу быть независимой.

Владимир Александрович улыбнулся, и его круглое, как полная луна, лицо озарилось светом, вызывающим доверие. Он был огромным, как гора, и тучным, на голове торчал коротко стриженный ёжик светлых волос.

– Тогда можешь приступать. Платить тебе буду пятьсот рублей за половину смены и тысячу за полную.

– Как? Вот так сразу?

– А почему нет? Шестнадцать лет же тебе уже есть?

– Мне восемнадцать будет в марте.

– Значит, можно тебя эксплуатировать. Снимай своё красивое пальто, надевай фартук и помоги, вон, Машке. Только имей в виду, что злющая она баба.

– Та ну тебя, Вовка, наговоры на меня наговариваешь. Я может и строга, но только по делу.

Я уже поняла, что эти двое привыкли подтрунивать друг над другом, и их отношения можно было назвать скорее дружескими. Возрастом они были примерно равны – немногим больше сорока, скорее всего и знакомы были не первый десяток лет, городок же маленький, здесь все друг друга знают. Не зря же Димон при первой встрече сразу понял, что я не из этих мест. Катя помогла мне завязать фартук и слегка приобняла, шепнув на ушко: «Все будет хорошо!», а затем унеслась в зал проверить, не появилось ли там новых посетителей, желающих сделать заказ.

Я написала сообщение тёте и принялась выполнять приказы суровой поварихи: нарезать лук, чистить картошку, месить тесто, очищать тарелки от остатков еды, прежде чем засунуть в посудомойку. В целом, мой рабочий день прошёл вполне сносно. Мария Михайловна постоянно меня шпыняла, делала бесконечные замечания по поводу моих рук, торчащих оттуда, откуда у приличных животных торчит хвост, и даже два раза назвала «Бестолочью». Я старалась терпеть и не пререкаться. Мне нужна была эта работа, она давала мне ощущение собственной значимости, ощущение свободы самой принимать решения. Да и на Марию Михайловну невозможно было злиться, её ворчание воспринималось без обиды.

– Последи пока за супом, а я пойду приму доставку, десерты нам привезли. Опять цену задрали! Чтоб им пусто было.

Я молча стала у плиты, вооружившись половником. Моя непосредственная начальница вернулась с двумя большими коробками в руках. В одной лежали вафельные трубочки, начинённые варёной сгущенкой, в другой – пирожные «Корзинка». И то, и другое смотрелось неаппетитно.

– Какие-то они не очень красивые, – озвучила я вслух свои мысли.

– Ну, так к чаю же и к кофе нужно что-то подавать. Не только же супы и салаты. Кафе же все-таки. Да ты попробуй, не стесняйся. Не обеднеет Вовка.

Я вытащила из коробки одну трубочку, начинённую сгущёнкой, и откусила кусочек.

– Это ужасно невкусно, – призналась я, прожёвывая приторно сладкое лакомство. – Почему вы сами десерты не готовите?

За моей спиной возникла громоздкая фигура хозяина заведения, он взял из моих рук недоеденную трубочку и запихнул себе в рот.

– И правда, невкусно, – подтвердил он, при этом облизывая свои толстые пальцы. – Но – что есть. Где же я другого поставщика найду? Городок маленький, пекарен не так много. А хорошего кондитера найти ещё сложнее, – посетовал он, взял ещё одну трубочку и удалился в зал.

– Не хватало мне ещё тут пирожные выпекать. И так кручусь, как белка в колесе, – сразу возмутилась Мария Михайловна.

– Так людей вроде не так много, – заметила я.

– Обычных посетителей да, немного, но заведение не только ими живет. Основной заработок от банкетов и поминок. Сегодня вечером вот поминать у нас соберутся какого-то чиновника. Вот мы с тобой лапшу и варим, да пирожки лепим для них. А через три дня свадьбу тут играть будут.

К вечеру я уже могла сделать вывод, что работать – это занятие утомительное, но вполне сносное, если смириться с раздражением, которое испытываешь к вечно недовольному начальству и омерзением от самой работы, особенно если приходится полоскать грязную тряпку в мутной воде и елозить ею натоптанный пол.

К шести часам вечера кафе заполнилось скорбящими людьми в чёрных одеяниях, и меня выпроводили в зал помогать Кате. Я вальсировала с подносом в руках между столиками, стараясь не расплескать лапшу, разлитую по тарелкам. И мне удалось справиться с работой официантки достойно. Не зря же я с пяти лет посещала балетную школу.

Домой я вернулась поздно, около восьми вечера, нестерпимо уставшая, но с целой тысячей рублей в кармане. Тётя накрывала на стол.

– А я тебя всё жду, жду, волноваться начала. Садись, поешь суп, а на десерт будет угощение. Надо же нам как-то отметить твой первый рабочий день.

Я уселась за маленький стол. Суп выглядел красиво и на вкус оказался вполне вкусным, не хватало только специй.

– Тётя, а почему ты не вышла замуж?

Лена даже не смутилась, только пожала тощими плечами.

– Был у меня парнишка один в юности. Нравился он мне сильно, да только не сложилось у нас. Хулиганом он был, хотя по сути человек добрый, доверчивый. С компанией дурной связался. Вместе с ними пошёл магазин грабить. Их поймали, и дело так вывернули, что он самым крайним остался. Вот его и посадили, да там он и помер. Страдала я сильно. Долго не подпускала к себе никого, а потом привыкла жить одна. Теперь мне уже никто и не нужен. Да ты хлебушек бери, чёрный, к супу самое то.

– Грустная история, – призналась я и взяла с тарелки кусочек хлеба.

– А с мамой вы дружили в юности? Она тебя поддерживала в тот период?

– С мамой мы дружны были, особенно в детстве. А потом дороги наши разошлись. Теперь вот каждый живёт, как может. Но связь мы не теряем.

Почему-то непотерянная связь обнаружилась только в тот момент, когда нужно было куда-нибудь сплавить непокорную дочь.

– Всё же меня удивляет, что я тебя почти не знаю. Ты же родная сестра моей мамы, а видитесь вы очень редко.

– Это ничего, так бывает, что родные люди отдаляются друг от друга. Тебе, наверное, грустно одной, без братика или сестрички?

– Никогда не хотела иметь ни братика, ни сестричку. Мне хорошо жить единственным ребёнком в семье.

«Хорошо было жить единственным ребёнком в семье» – поправила я себя мысленно. Теперь-то родители живут бездетной жизнью, избавившись от меня.

– Ты лучше расскажи, как тебе на работе-то? Понравилось?

– В целом у меня приятное впечатление. Мне понравился Владимир Александрович, такой простой и временами смешной. Мария Михайловна хоть и строгая, но в ней чувствуется доброе сердце. Мы подружились с Катей, официанткой. А сама работа вроде бы не сложная, но утомительная с непривычки.

Тётя слушала меня и улыбалась, на её лице читалась неподдельная гордость и даже нежность по отношению ко мне.

– Рада, что ты так быстро сориентировалась в городе. И сразу за работу, надо же. Я-то думала, приедет ко мне сейчас избалованная наглая девчонка из Москвы, и что делать мне с ней? А тебя и не назовешь трудным ребёнком вовсе, – внезапно разоткровенничалась Лена.

– Спасибо, тётя, мне приятно.

Интересно было бы посмотреть на лица моих родителей, когда они услышат мнение обо мне со стороны.

– Давай чай попьем. Смотри, что я купила.

Тетя занырнула в холодильник и достала целую тарелку с вафельными трубочками, начиненными варёной сгущёнкой. При виде их я рассмеялась громко, не сдерживая себя. Лена заразилась моим весельем, хотя и не поняла его причины.

– Что такого смешного-то? – наконец спросила она.

– У вас что – одна кулинария на весь город?

– На город, может, и не одна, но в районе все ходят в «Вкусняшкино», а что? У них всегда всё свежее.

– У папы бы инфаркт случился при виде таких десертов.

Чтобы не обидеть, пришлось давиться приторной сладостью, обернутой пересушенной вафлей.

– Тётя, я в душ и спать, спасибо за ужин.

Лена с умилением погладила меня по голове.

Вылезая из ванны, я старалась не смотреть в зеркало, быстро вытерлась полотенцем, оделась в пижаму и вошла в свою комнату. Из старинной деревянной рамы на меня смотрело моё суровое, раскрасневшееся после горячей воды лицо. Я подошла к кровати, сняла покрывало и накрыла им зеркало.

– И чтобы сегодня без фокусов! – погрозила я пальцем винтажному предмету интерьера.

Проверив телефон, я обнаружила целых три сообщения. Первое было от Андрея: «Ты подумала? Что решила?». Я ответила, что ещё думаю. Второе – от Яны: «Так ты что, правда из дома ушла?». Его я проигнорировала. А третье от Димона: «Го вечером тусить?». Несколько минут я пыталась расшифровать стиль автора, но затем в голову пришла ассоциация с английским словом «go», и я поняла, что мой новый друг приглашал меня на вечернюю прогулку. Ответив ему, что сегодня ужасно устала, я рухнула на кровать.

В сон я провалилась мгновенно и проспала до самого утра, не прерываясь на блуждание по лесу или тёмным подземельям восемнадцатого века. Проснулась отдохнувшей и довольной, что само по себе уже было достижением. Занавешенное одеялом зеркало вело себя спокойно всю ночь, даже сны не снились.

После совместного завтрака с тётей – на этот раз были отварные сосиски с горошком и глазуньей – я, полная запаса бодрости на предстоящий день, выбежала на лестничную клетку. Двери квартиры номер двадцать оказались распахнуты настежь, на меня смотрела старуха с собранными в пучок на затылке седыми волосами. Ее худые, скрюченные пальцы, похожие на ветки омертвелых деревьев, сцепились на рукояти трости. Корпус тела наклонен вперёд, спина согнута, лицо бледное, морщинистое, глаза почти бесцветные, смотрят в упор на меня.

– Так ты что же, Ольгина будешь? – голос звучал властно, недружелюбно.

– Допустим, – ответила я в той же манере, даже не пытаясь казаться хорошей, воспитанной девочкой.

– Это ж надо как, больше двадцати лет тута не появлялась, и думать о Ленке забыла. А как понадобилась помощь, так сюда сразу обратилась.

– А вам какое дело? – спросила я, не надеясь на ответ.

– Есть мне дело, девочка. Есть. К матери твоей. Только тебе того не уразуметь.

– Если мне не уразуметь, то и не приставайте ко мне, – я медленно, но гордо прошла мимо старухи и спустилась на площадку ниже, где у окна стоял одинокий, всеми покинутый кактус.

– Ты про бабку свою-то хоть знаешь? – крикнула мне вдогонку старуха.

– Конечно, знаю. Мои бабушка и дедушка погибли в автокатастрофе, когда маме было девятнадцать лет.

Ответом мне стал каркающий смех. Старуха медленно развернулась, вошла в свою квартиру и хлопнула дверью, послышался щелчок замка.

Я решила, что спорить с сумасшедшей старухой у меня нет времени – с собственным бы безумием разобраться, и помчалась на работу.

Три дня пролетели, словно один миг, в суете, хлопотах на кухне вместе с Марией Михайловной. К счастью, она быстрее запомнила, что меня зовут Ли́са, чем тётя, у которой то и дело вырывалось либо «Васёночка», либо «Васенька». С Катей мы стали настоящими подружками, мне было приятно общаться с ней в те минуты спокойствия, которые появлялись у нас во время коротких перерывов. Ей было двадцать пять лет, она окончила исторический факультет, но работу по специальности не нашла. Первомайск был для неё родным городом. А Мария Михайловна и Владимир Александрович, оказывается, и вовсе были одноклассниками – можно сказать, что знали друг друга всю жизнь. Каждый вечер я возвращалась домой уставшая, но довольная, с тысячей рублей в кармане.

В очередной раз поднимаясь по ступеням на пятый этаж, я обратила внимание на несчастный кактус. Земля в горшке высохла и потрескалась. Я мало что знала о кактусах – только то, что обычно они растут в пустыне, но даже им нужна влага. Мне стало жаль брошенное растение, и жалость подвигла меня сбегать в квартиру, набрать воды в кружку и выплеснуть её на обезвоженную землю. Довольная собой, я вернулась в свою новую обитель, ставшую для меня уже почти домом.

– Я тебе говорю – всё хорошо. Она чудесная девочка, послушная, аккуратная, нигде не шляется. Каждый день на работу бегает и трудится до самого вечера. С Вовкой я поговорила. Он ею доволен. Та нет же, она мне совсем не мешает. Правду тебе говорю. Что? Нет! Она не переговаривается и ни с кем не поругалась. Да. Хорошо. Конечно, буду держать в курсе.

А вот и отчёт о надзирательской деятельности! Так и знала, что мама звонит тёте каждый день, чтобы узнать, как я себя здесь веду. Они всё ждут, когда же я со всеми переругаюсь и, наконец, попрошусь вернуть меня домой. Не дождётесь! А вот я дождусь. С довольной ухмылкой на лице я оповестила тётю о своем прибытии.

– Проходи, Ва… племянушка, ужинать будем. Что-то ты работаешь много и допоздна. Надо будет поговорить с Вовкой, чтобы он не очень налегал со своей эксплуатацией.

– Не волнуйся за меня, мне нравится чувствовать себя нужной.

«И при деньгах», – добавила я про себя.

– Золушка ты моя, садись котлетку с макарошками кушать.

– Тётя, скажи мне – а мама, когда жила здесь, имела какие-то дела с той старухой, что в двадцатой квартире живет?

– С Евдокией Семёновной? Ну, какие дела у них могли быть? Она ж портнихой была. Мы иногда бегали к ней подшить что-то. Евдокия Семёновна платье твоей маме шила на выпускной. Вот в то время Оля часто у неё пропадала. А так больше и не припомню ничего.

– Что с бабушкой и дедушкой случилось?

– В аварию попали. Пьяный водитель на встречку вылетел, лобовое столкновение. Никто не выжил. Ольга тогда уже в Москве училась на биологическом. Тяжело мне было первое время, я же одна осталась, совсем, в пустой квартире.

Я положила руку сверху тётиной ладони в знак поддержки.

– Ты знаешь, я так рада, что ты приехала ко мне. – Ленины глаза сузились и в них застыла влага, не решаясь сорваться и покатиться по впалым щекам.

– Я тоже этому рада. Мы же с тобой родные люди, а почти ничего не знаем друг о друге.

Она кивнула, но как-то грустно.

– Тётя, тебе нужно попросить родителей прислать мои документы, для школы. Ты не забыла?

– Так ты решила одиннадцатый класс здесь оканчивать?

– А почему нет?

– А потом куда поступать будешь?

– В медицинский, чтобы стать патологоанатомом.

– Да ты что? Это же в трупах ковыряться!

– Это – делать очень важную работу, чтобы выяснить причину смерти и не дать несправедливости спрятаться от правосудия.

В своей комнате я проверила телефон. От родителей не было ни сообщений, ни звонков с того дня, как я переехала жить в Первомайск. Держат позиции! От Янки же сообщения приходили ежедневно. На этот раз: «Так ты к началу четверти вернёшься?». На них я не отвечала. А это от Димона: «Давай завтра встретимся, а то ты пропала совсем». В пятницу у меня был выходной в кафе, и я решила принять предложение, ответив согласием. По уже устоявшейся традиции, я завесила зеркало покрывалом и улеглась в постель…

Я стояла в небольшом помещении с низкими потолками, в оконные проёмы тускло светило закатное солнце. На кровати, завешанной балдахином, лежал старик, он был одет в белую рубашку и кафтан. Его тощее тело не двигалось, мертвецки белое лицо наклонено чуть вбок. Остекленевшие, но оставшиеся хищными глаза смотрели вдаль, отражая пережитый в последние предсмертные минуты ужас. Рядом с кроватью стояло кресло, на стене висело большое прямоугольное зеркало в позолоченной раме. Девушка – та самая, которую я видела в подземелье в своем предыдущем странном сне – одетая в одну лишь белоснежную длинную рубаху, с заплетённой толстой косой, спадающей до самой поясницы, возилась с маленьким ребёнком – мальчиком лет пяти. Она вытирала слёзы с лица напуганного малыша и что-то ласково шептала. Послышался людской гул, он приближался. Толпа, ещё оставаясь незримой, надвигалась неизбежным бедствием, словно волна цунами, готовая унести с собой всё созданное природой и человеком, оставив после себя лишь разрушения и пустоту. Вскоре комната наполнилась крестьянами. Я не сразу заметила женщину, облачённую в роскошное вышитое платье с широкой юбкой. Она подбежала к мальчику, схватила его на руки и передала одной из служанок. Её дородное, затянутое в корсет тело излучало силу и волю. Она схватила девушку за косу и выволокла из дома во двор барской усадьбы. Я побежала вслед за ними. Удивляло меня то, что несчастная не оказывала никакого сопротивления, словно ждала этого часа, как собственной участи. Барыня выхватила из рук одного из крестьян кнут и с размаху ударила по лицу девушки. Та вскрикнула и прикрыла рукой правый глаз, лицо залилось кровью.

– Бей мразь поганую! – закричала барыня, и крестьянские мужики накинулись на свою жертву с жадностью хищного зверя. Они повалили девушку на землю, истошно крича, заглушая стоны несчастной. Я стояла поодаль и наблюдала за происходящим с ужасом, жалостью и отвращением. Когда толпа расступилась, тело девушки, изломанное и окровавленное, лежало на спине неподвижно. Вместо лица – кровавое месиво, белая рубаха, вываленная в пыли, порвана, пропитана красным, коса растрепанная. Я подошла ближе и почувствовала дикий, сковывающий ужас… Это был снова Он! Тот, кто не виден, не слышен, но ощутим каждой клеточкой тела. Кто проникает под кожу болезненной отравой. Кто способен отнять у человека самое дорогое – душу! Я сжала руки в кулаки, стиснула зубы и повернулась…

В комнате было светло – видимо, тётя не стала меня будить, уходя на работу, дала возможность выспаться. Лучше бы разбудила! Вся пижама пропиталась потом, дышать было тяжело, как после бега на марафоне. Я враждебно уставилась на занавешенное зеркало, обвиняя его в приснившемся мне сновидении. Словно требуя от него немедленного покаяния, я быстро встала, подошла и сдёрнула с него покрывало…

…На меня смотрело изуродованное лицо молодой женщины. Серая кожа покойницы местами собралась в чернеющие складки, правого глаза не было, вместо него на пол-лица тянулся красный, выпуклый рубец. Посиневшие губы сжаты в тонкую полоску, белая, в пятнах, длинная рубаха порвана. Она стояла на фоне кромешной тьмы и смотрела на меня единственным левым глазом, блеклым, в котором лишь угадывалась былая голубизна радужки. Мёртвая девушка казалась неподвижной, но внезапно пошевелилась и растянула лицо в жуткой, нестерпимо пугающей гримасе. Я сделала шаг назад, закрыла глаза, схватилась руками за свои длинные, растрепанные волосы и завопила, что было сил.

Глава 4

Французские эклеры

Открыв глаза, я увидела лишь своё отражение в зеркале да комнату позади меня. Тело бил озноб; такого страха, какой я испытала, и Маринке не пожелаешь. Я протянула руку и потрогала холодную зеркальную гладь. Теперь всё выглядело совершенно нормальным. Всматриваясь в зеркало, я внезапно подумала о том, что случившееся со мной могло быть не сумасшествием и не мистикой, а чьим-то подлым розыгрышем. А что, если мои родители решили сыграть со мной шутку, чтобы выбить из головы мысли о работе с трупами? Мёртвая девушка в зеркале могла бы поспособствовать решению выбрать профессию с живыми людьми. Я обошла зеркало в поисках проводов или датчиков. Ничего не нашла. А что, если механизм скрыт между рамой и зеркалом? Вполне возможно! А как же мои сны? Могли опоить чем-нибудь. Первое сновидение явилось мне ещё в Москве, в отеле. Что я ела или пила в тот день? Вроде бы ничего. Странно! Но сегодня вечером я откажусь от ужина с тётей и проверю свою версию.

Немного успокоившись и убедив себя, что за моими видениями стоят вовсе не мёртвые, а вполне себе живые люди, которых мне предстоит найти и разобраться, я начала приводить себя в порядок. С Димоном мне предстояло встретиться через час. Я натянула на себя джинсы, свитер, нанесла легкий макияж, чтобы освежить своё не выспавшееся лицо, и вышла в межквартирный коридор. Старуха ожидала меня у распахнутой двери своей квартиры, опираясь на трость, смотря искоса с прищуром.

– Ты, что ли, орала? – бросила она в меня вопросом, словно камнем.

– Крысу увидела, – попыталась увернуться я.

Евдокия Семёновна крякнула, изобразив смешок.

– Крысу, значит?

– Ну, не мертвеца же в зеркале, – парировала я, похолодев при этом от ужаса, навеянного воспоминанием.

Старуха посмотрела на меня серьёзно и закивала.

– Бежала Ольга, бежала, да только, видать, по кругу.

– Это вы о чём?

– О крысах, деточка, о них, окаянных.

Она ещё раз хихикнула, что-то пробурчала себе под нос и с черепашьей скоростью зашла в своё жилище. Дверь хлопнула слишком сильно для немощной старухи – видимо, сил ей придавало сумасшествие.

Увидев кактус – как мне показалось, повеселевшим – я остановилась, потрогала ещё влажную землю.

– Привет, мой колючий друг! – Почему-то захотелось поздороваться с кактусом. Нет, всё же версия с безумием для меня самая вероятная.

Димон сидел на бордюре и курил сигарету.

– Привет, куколка. – Он ступил на ровную землю и приобнял меня, стараясь дотянуться до губ. Я увернулась.

– Привет. Так куда гулять пойдём?

– А куда хочешь?

– А где здесь вообще можно погулять?

Он осмотрелся по сторонам, развёл руки в стороны и ответил:

– Да везде.

– Понятно. – Я тоже осмотрела пустую, серую и унылую улицу. Мы пошли прямо, без цели и, в моем случае, без удовольствия.

– Так ты в нашу школу пойдёшь после каникул?

– Да, в 11 «Г».

– Круто. У нас там все отвязные, тебе понравится.

– В городе есть какие-нибудь интересные места? Где обычно молодежь собирается? Не по улице же всё время бродить.

– Так на улице и собирается, чаще на детских площадках. А где ещё собираться? Правда, есть у нас тут одно местечко легендарное, но туда только самые безбашенные полезть могут.

– И что же это за местечко?

– Разрушенная усадьба за городом. Есть у нас тут городская легенда о проклятом месте, так вот та усадьба и есть проклятое место. Года три назад два десятиклассника на спор решили провести там ночь. И что ты думаешь?

– Что? – спросила я, подыгрывая своему собеседнику.

– Утром нашли мёртвыми. Вот так-то!

– А легенда какая?

– Барин там жил в 19 веке. А, нет, в 16. При Екатерине II. Творил всякую дичь с крестьянами, убивал их с особой жестокостью, пытал, опыты колдовские ставил. С ним ещё девка жила молодая. Вот они вдвоём там чертовщину всякую и вытворяли.

Я встала как вкопанная. В голове всплыли образы старика и девушки из моих снов.

– Ты чего? Испугалась, что ли? Это же легенда просто, мало ли что болтают. Но прикольно же! В нашем-то захолустье – своя городская легенда.

– В 18-м, – ответила я машинально.

– Что? – не понял Димон.

– Екатерина II правила с 1762 по 1796 год. Это 18-й век.

– Ааа, ну, не важно.

– А что случилось с ними?

– С кем?

– Так с помещиком и девушкой.

– Дочка того барина восстала против своего отца и ворвалась в поместье с толпой крестьян. Якобы, когда они вошли в дом, то нашли там уже остывающее тело помещика. А девку выволокли на улицу и забили до смерти. А само поместье сожгли, разграбили и разрушили.

– Полностью?

– Нет, кое-какие развалины сохранились. А ещё башня осталась нетронутой. Так, прикинь, в ту башню войти нельзя, совсем.

– Почему нельзя?

– Так входа нет. Ни двери, ни окна – ничего.

– Но в неё же как-то входили! Иначе – зачем построили?

– Так кто же его знает…

– Ты откуда всё это знаешь? – Димон не сильно был похож на любителя истории.

– Это все знают. И на уроках нам рассказывали. Я запомнил. У меня вообще память хорошая.

– А ты сам был на тех развалинах?

– Конечно, я же не из трусливых.

– Давай вместе сходим туда как-нибудь, погуляем?

– Ого, я-то без проблем, а ты не испугаешься?

– Нет, конечно, со мной же ты будешь. – Я улыбнулась одной из самых очаровательных своих улыбок.

Димон выпрямил спину и горделиво расправил плечи.

Из-за угла дома навстречу нам вышла делегация знакомых мне лиц во главе с Маришкой.

– Димочка, привет, – запела Мальвина. Две её подружки молча кивнули.

Димон склонил голову набок и улыбнулся, отстраняясь от слишком близко подошедшей Марины, как совсем недавно я от него.

– А ты, я смотрю, себе новое знакомство завёл, – она опалила меня ненавистным взглядом. – Пальтишко какое хорошенькое, мне бы подошло.

Стоящие сзади неё девушки засмеялись – наигранно и слишком громко.

– Чего ржёте, как кобылы размалёванные, – огрызнулся Димон. – Арина, ты чо, думаешь, кудри накрутила и похудела сразу?

Подружка Маринки – высокая, плотная, с желтыми локонами – заметно смутилась, и я отметила про себя, что Димон – сердцеед, оказывается.

– Не хами, – вступилась вторая высокая девчонка с коротко постриженными тёмными волосами.

– Хочу и буду! Запретишь?

– Не трогай ты его, дебила, Настюх, – потухшим голосом произнесла Арина.

– Димасик, а ты не знаешь, куда Валет пропал? – сладким голосом пропела Маринка.

– Вообще без понятия. Тебе он зачем? Хочешь, чтобы он тебя изнасиловал? – Улыбка на лице Димы расползлась от уха до уха.

– Может, и хочу. Тебе-то что? Я же тебе не мешаю играть с твоими игрушками. – Сказав это, Марина уставилась на меня. – Ты мне пальтишко дашь поносить?

– Подарю, если на лысо побреешься. Противно смотреть на твои крашенные патлы. – Мы были примерно одного роста и сейчас стояли нос к носу, пытаясь уничтожить друг друга взглядом.

– Ладно, пошли мы, у нас свои дела, а у вас свои. Поняла, Мариша, не лезь к нам. – В тоне Димы я уловила не только угрозу, но и нотки кокетства.

Девушки медленно обошли нас и направились, очевидно, на поиски развлечений или новой жертвы. Мы же с моим спутником пошли дальше, продолжая прерванный разговор.

– Так когда мы сможем пойти на те развалины?

– Ты что, правда, серьёзно туда хочешь? – Димон был искренне удивлен моим любопытством и настойчивостью. А я вот пребывала в настоящем шоке. Даже сила убеждения не могла мне помочь избавиться от мысли, что местная легенда и мои сны тесно связаны.

– Правда.

– Давай попробуем на выходных выбраться. Этих или следующих. Туда же ещё доехать надо. Сначала на автобусе, а потом ещё идти целый час пешком.

– Дим, помнишь, ты мне говорил про магазин с дешёвой одеждой. Где он находится? Я бы хотела туда сходить.

– Пришмотиться нужно? Так вот он тут недалеко, давай зайдём.

Пройдя несколько кварталов, мы спустились в подвал, в котором воняло чем-то химическим и неприятным. У меня зачесалось в носу, а в глазах появилось помутнение и слезоточивость. На длинных вешалках, выставленных в ряды, была развешана одежда. Некоторые вещи оказались с дырками и потертостями, другие – с большим износом. Меня интересовала верхняя одежда, и я практически сразу нашла то, что мне и было нужно – красный пуховик с капюшоном и на молнии. На вид он казался достаточно приличным для здешних мест, тёплым и без очевидных дефектов, ещё и мой любимый цвет! А главное – обновка была мне доступна по нынешним средствам, всего полторы тысячи рублей.

Довольная, я облачилась в пуховик и зашла в примерочную, взглянуть на свое отражение, и… там была Она! Девушка из Димкиной легенды, барышня из моих ночных кошмаров, мёртвое тело, способное двигаться и смотреть на меня своим единственным глазом. Я закрыла рот обеими руками, чтобы не позволить себе закричать. Моё дыхание участилось, нервы были на том самом пределе, за которым следует буйное помешательство. Я буквально вывалилась из раздевалки, рухнув в объятия Димона.

– Эй, Лиса́, что с тобой? – Он подхватил меня, не позволив упасть на пол.

– Отведи меня домой… – Мой голос напоминал помесь хрипа и стона.

На свежем воздухе я смогла отдышаться, голова продолжала идти кругом. Мне было действительно страшно от мысли, что мой рассудок, очевидно, действительно не в порядке.

– Без проблем. Но что с тобой?

– Там очень душно… – Не рассказывать же ему о том, что меня преследует мёртвая девушка из его городской легенды.

Дима скорее дотащил, чем довёл меня до подъезда.

– Может, с тобой зайти? – Он растянул улыбку, как у Чеширского кота из «Алисы в Стране Чудес». – Чайку попьём…

– Извини, Дим, не сейчас. В другой раз. Спасибо.

– Жаль, – бросил он на прощанье.

С трудом, на дрожащих ногах, я поднялась по ступеням до пятого этажа, вошла в квартиру и почувствовала, как к горлу подкатили рыдания. Я стояла на коврике в коридоре и боялась закрыть за собой дверь. В голове царил хаос, мысли метались, бились об ушные раковины, вызывая головную боль. Что со мной происходит? Неужели сумасшествие? Но ведь я не знала городскую легенду Первомайска, когда увидела старого барина и девушку в своем сне!

Я закрыла дверь, разулась и вошла в свою комнату. Нельзя же так и стоять на пороге до вечера, когда придет тётя? Сердце бешено колотилось в груди, от страха перехватывало дыхание. Но ведь убежать от собственного безумия ещё никому не удавалось. Да и бежать мне больше некуда. Я сжала руки в кулаки, закрыла глаза и повернулась к зеркалу. Мысленно я настраивала себя на то, что когда, наконец, решусь посмотреть, то никого, кроме собственного отражения, не увижу. Медленно распахнув веки, я отшатнулась назад и рухнула на пол. Из глаз полились слезы. Я смотрела на жуткую мертвую девушку с красным рубцом через всю правую половину лица, серой кожей, скрюченными, ссохшимися пальцами, а она смотрела на меня. За её спиной, словно дым, клубилась тьма. Чудовище скривилось, обнажая прогнившие неровные зубы. Этой гримасы я уже не могла выдержать и разрыдалась.

– Что же вы, барышня, рыдаете? – голос доносился до моего слуха, словно эхо. Он был низким, глухим, потусторонним.

Я посмотрела на зеркало. Неужели слова произнесла мертвячка?

– Ты, вообще, что такое? – задала я вопрос трупу. Если уж сходить с ума, то полностью. Никогда не любила недосказанности и полутонов.

– Фроська я, – ответила мёртвая девушка, неестественно выворачивая в сторону губы.

– Какая еще Фроська?

– Так и сама я того не помню, барышня. Как убили меня – помню, как с дядюшкой бесчинства творили, противные свету Божьему, как вас увидела во тьме и пошла к вам. Вы же светитесь во тьме, как костёр в дремучем лесу…

– Я свечусь, как костер? Это где же? Сгинь лучше, чтобы не видела я тебя больше!

– Не могу, барышня. Неспроста же почуяла я вас, ох, неспроста.

– Что ещё ты помнишь?

– Как по болотам шла, а там тела убиенных всплывали…

– Получается, что мои сны – это твои воспоминания? А не играешь ли ты со мной сейчас, чтобы потом наброситься и сожрать?

– Никак нет, барышня. Сожрать-то я не могу никого, я ж не волкодлак какой. И выйти не могу я – стена мешает. Запечатана душенька моя проклятая в этом месте на веки вечные, обречена на скитание во тьме да покаяния безмолвные…

Я встала, вытерла слёзы и собралась с духом. Как говорил дядя Петя: «Погибать лучше со сжатыми кулаками, а не со слезами на глазах». Конечно, происходящее вряд ли можно было бы назвать обычной светской беседой, но теперь моим сознанием овладело любопытство, желание понять, разобраться, докопаться до истоков своего безумия. Или же реальность, хоть и являлась искажённой – но вовсе не по вине моего больного воображения?

– За что убили тебя, помнишь?

– За злодеяния зверские мои. Много душ невинных извели мы с дядюшкой. Признаю я грех свой, каюсь.

– Дядюшка – это старик, высокий такой, худощавый?

– Он, барышня, он. Знаю я его, хорошо знаю, как родного, а вот откуда, и почему с ним была, словно на привязи – и сама понять не могу. Вроде как я девкой крепостной на свет появилась, а вроде ж как и барышней расхаживала. Наряды у меня были, как при дворе матушки Екатерины, да грамоте обучена была.

– А от меня тебе что нужно?

– Так и сама-то понимания не имею. Тянет к теплу вашему, озябла я. А свет от вас исходит ослепляющий. Вижу я его, к нему и иду. Так и вы же меня видите. Обычно люди не замечают тех, кто по Зазеркалью шатается веками.

– Какой от меня свет может идти? Я же обычный человек. А что, много вас по Зазеркалью шатается?

– Как пламя яркое и красное, свет от вас исходит. Манит он и силой пугает. Призвал меня кто-то недавно, душу мою чёрную потревожил. Я готова была поддаться, попасть во власть колдуна. Да только увидела вас и воспротивилась вызову, к вам пошла. Спасли вы меня. А душ проклятых в Зазеркалье столько, что и не сосчитать вовсе.

– Не понимаю я ничего. Тебя колдун призвал к себе, а ты не пошла к нему потому, что увидела мой факел?

– Получается так, барышня. Мы же здесь в Зазеркалье тысячелетиями бродим, на мир людской через зеркала смотрим, наблюдаем за живыми. Только они нас не видят, а вы, вот, можете.

– А спасла я тебя от чего?

– От рабства спасли. Колдун бы привязал меня к своей воле. Ну а уж для чего я ему понадобилась – того знать не знаю.

– Вот повезло так повезло! Надо же, какая суперспособность чудесная досталась… Нет, чтобы летать по небу вместе с птицами, или мысли читать.

– Так не выбираем мы, барышня, ни способности свои, ни судьбу. Что досталось, то и принимать должны.

– Ага, ты меня ещё жизни поучи! Надо же, философ нашелся, можно сказать, наставник. И как я жила без тебя семнадцать лет? – Страх сменился дикой злобой. Хотелось разбить зеркало, выволочь оттуда эту бестолковую говорящую мёртвую душу и налупить.

– Да не серчайте вы, барышня, на меня. Если уж мелькнул ваш огонёк в нашей тьме, так неспроста это. Видать, время пришло мне о жизни своей поведать роду человеческому. Душу облегчить. Зло содеянное не отпускает, и смерть от него не избавляет. Остаётся оно с проклятым навсегда. Душу выжигает, холодом окутывает, цепями к месту этому приковывает. И обречены мы ходить вдоль стен, да на мир живых через зеркала смотреть. Кричать людям о боли своей, да оставаться неуслышанными.

– Сейчас расплачусь, так проникновенно. – Я даже не пыталась скрыть раздражение и омерзение от своей собеседницы.

– А вы словно мостик сквозь стекло это пакостное. Вы меня и видите, и слышите. Вот поговорила я с вами, и легче мне стало. Словно часть вины моей свалилась со спины.

– Всегда рада помочь, – с упрёком ответила я. Мне больше делать совсем нечего, кроме как помогать проклятым душам, застрявшим по ту сторону зеркал?

– Только помню я мало что из жизни своей. Вот только когда вас заметила во тьме, обрывки былого в голове всплывать начали. Здесь же многие разум теряют, превращаются в мертвяков тупых, не помнящих себя. Видать, и я, блуждая, рассудком повредилась.

– Мало того, что я сошла с ума, и мне в зеркале видится говорящий труп, так еще и этот говорящий труп – умалишённый…

Фроська сконфузилась и наклонила голову.

– Виновата, барышня. Только поделать ничего не могу. Вы – мой единственный шанс хоть и ненадолго, но выйти из тьмы. Вспомнить жизнь мою земную обрывками, да покаяться перед живой душой за прегрешения великие свои.

– А ты – мой шанс попасть в сумасшедший дом. Такой себе шанс, конечно. Я бы предпочла от него отказаться.

– Видать, барышня, вы тоже на свет колдовкой народились. Раз видеть да говорить со мной можете. А это не выбор, а судьба.

– Умная какая ты, оказывается. Что же ты тогда за зеркалом делаешь?

– Томлюсь, барышня, – ответила Фроська, и её единственный глаз выразил нестерпимую муку. – Потому как не всё верно разумела при жизни.

– А после смерти ты чего хочешь? Если даже жизни своей не помнишь, то откуда у тебя столько мудростей в голове скопилось?

– Душенька моя и без того мается, а тут еще и вызов случился. Не к добру это, барышня. Коли колдун меня вызывает, да с нехорошими намерениями – так беде быть. Привязана я к его воле буду. Принуждена его повелениям подчиняться. Не видать мне тогда никогда освобождения. А откуда вразумления эти имею, так и сама не ведаю. Просто знаю, и всё.

– Не верю я в колдунов, – отмахнулась я, и тут же задала сама себе вопрос: «А в говорящих из зеркала мертвецов веришь?»

– Ладно, может, и правду ты говоришь. Не могу я сейчас решить – верить тебе или нет, а может, ты вообще галлюцинация моя. Устала я очень за сегодня. Ты меня чуть до седых волос не довела. Нужно мне всё переосмыслить и отдохнуть. Сгинь, а?

– Как скажете, барышня. – Фроська засуетилась, не зная, куда ей податься – вправо или влево, а затем исчезла во тьме. Да и сама тьма вскоре развеялась.

Я вновь увидела свое измождённое отражение в зеркале и на несколько секунд представила себе, что все случившееся в этой комнате было всего лишь видением, дурным сном, запутавшейся фантазией. Силы покинули меня, и я улеглась в кровать, не дожидаясь возвращения тёти. Мне нужен был отдых, мне нужен был полноценный крепкий сон…

Дорожная колея глубокой бороздой тянулась вдаль, упираясь в чащу леса. Поодаль расположился покосившийся деревянный домишко, через низкие оконца можно было рассмотреть его скудное убранство и большую каменную печь, стоящую у стены. У дороги, склонив голову, стоит высокий ссутулившийся мужчина, редкая борода свисает до тощей груди. Он смотрит вниз, не решаясь поднять глаз. К нему испуганно прижимается исхудалая, вымазанная в саже и дорожной пыли босоногая девочка. Большими серыми глазами смотрит она вверх на богато одетого пожилого мужчину. Я его знаю, видела в других снах. Это Он, тот самый немощный старик. Только сейчас он моложе, сильнее, статнее.

– Не серчай, барин. Тяжко мне теперича, одному-то туго. Жинка моя уж пять лет как преставилась. Вот дочку родила и дух сразу испустила…

– Так в тюрьму пойдешь, дурак. На дармовщину жить на моей земле собрался?

– Помилуйте, барин, да как же мне быть-то? Я же живота не жалею, до поздней ночи тружусь. А их куда же? Семеро детишек у меня, и матери у них нет, считай сироты.

Старик кладёт руку на голову девочке. Гладит её светлые волосы, сплетённые в растрепавшуюся косу.

– Отдай младшую мне. А я про долг твой забуду.

Девочка вцепляется в ногу отца с неистовой силой. Боится она старика, не хочет идти с ним. Крестьянин вздыхает и склоняется ниже, словно к земле льнёт.

– Кровинушка же, – тихо стонет он.

– Не погублю, не бойся. Как барышня в моих хоромах жить будет, – отвечает барин, а сам глаз от ребенка отвести не может, словно заколдованный смотрит.

– Что же, Фросюшка, судьба, видать, у тебя такая. Не отдам тебя, так всех погублю.

Девочка плачет, трется о ногу отца, просит сжалиться. Цепкие руки барина хватают девочку и запихивают в экипаж. Она визжит, вырывается, к отцу просится. Крестьянин украдкой смахивает слезу.

– Гони, – кричит кучеру барин. – Дядей звать меня будешь, – на этот раз обращается он к девочке.

Крики ребенка удаляются вместе с чёрным экипажем вдаль по колее. Крестьянин стоит с тяжким грузом на сердце и провожает их взглядом. Его плечи склонились под тяжестью горькой доли. И остаётся только, что молиться о спасении души дочери своей, Ефросиньи…

Выспаться ожидаемо не удалось. На часах телефона цифры показывали половину четвертого утра. Видимо, тётя, вернувшись домой и обнаружив племянницу спящей, не стала будить. Я встала, подошла к зеркалу и тихо прошептала:

– Фроська! Фроська!

Отражение демонстрировало мне моё обезумевшее лицо.

– Фроська, зараза такая, где ты? Как не нужна, так тут как тут. А как нужна – так не дозовёшься!

Зеркало покрылось рябью, и из черноты непроглядной тьмы выступило уже казавшееся не настолько пугающим мёртвое тело.

– Тута я, барышня. Всегда готова на зов ваш явиться.

– Сон мне снился про тебя. Как тебя барину отдали. Ты помнишь что-то об этом?

– Я в ваших сновидениях свои воспоминания и отыскиваю, барышня. Помню, помню. И батюшку своего горемычного, и как барин из дома родного меня забрал, дядей звать велел. Наколь я сдалась ему тогда – не помню. Видать, надобность какая у него во мне была.

– Ты что-то смешивала, какие-то снадобья в подземелье, помнишь? А потом жидкость прозрачную в рот мужчине залила, после чего несчастный умер. Это помнишь?

– Этого я, барышня, вовек не забуду. Извели мы с дяденькой много народа. За то душа моя и проклята.

– Что это за снадобья были? Что вы делали с крестьянами и зачем?

– Не помню, барышня. Для того-то вы и повстречались мне на пути моём, посередь коридоров Зазеркалья, чтобы память моя ко мне воротилась и сказать я вам что-то важное смогла.

– Я скоро с ума с тобой сойду! Что же важного ты можешь сказать? Вспоминай немедленно! Я тебе приказываю.

– Не могу я, барышня, клянусь вам. Здесь за много веков скитания во тьме другие и вовсе разума лишились, не то что памяти. Непросто мёртвым воспоминания хранить.

– Хорошо, допустим. – Я старалась мыслить рационально даже в ситуации, выходящей за все грани реальности. – В раннем детстве ты попала в руки барину – вернее, чернокнижнику, как гласит легенда. Ты ему была зачем-то нужна, раз за простую малолетнюю крепостную он был готов простить все долги твоего отца. Помощницей ты ему стала в его экспериментах над живыми людьми, получается. Понять бы, что это за эксперименты были... Вот что нам с тобой сделать нужно.

Я вздохнула и ещё раз посмотрела на часы. Утром рано вставать, на работу идти нужно.

– Ладно, уходи. Я ещё посплю. Может, ещё что из твоей проклятой жизни узнаю.

– Слушаюсь, барышня.

Я вернулась в кровать и на этот раз погрузилась в долгожданный глубокий сон, позволивший мне отдохнуть и набраться сил для предстоящего дня, хотя бы немного.

– Васенька, вставай, – прошептала тётя у самого уха.

– Сколько раз нужно сказать, что зовут меня Ли́са? – сквозь сон возмутилась я.

– Ой, прости, прости, совсем всё из головы вылетает.

Я нехотя поднялась, оделась, запихнула в себя пережаренную колбасу с глазуньей и побрела в сторону кафе.

Войдя в одноэтажное кирпичное здание, я сразу же наткнулась на Катю. Притом наткнулась в прямом смысле, чуть не выбив из рук подруги поднос.

– Прости, прости, что-то я не выспалась сегодня.

Катька улыбнулась, сморщив курносый носик.

– Ты не представляешь себе, что тут у нас творится со вчерашнего дня.

– Что-то случилось? – с учётом того, что со вчерашнего дня творилось в моей жизни, мне представился настоящий зомби-апокалипсис.

– Ещё как случилось! Людмила Евгеньевна, хозяйка «Вкусняшкино» – нашего поставщика десертов – арендовала помещение для собственного кафе! И теперь мы – конкуренты! Естественно, больше поставок от них не будет. Всё! Мы остались без сладкого! Мария Михайловна вопит, что не будет ничего печь, на это она не подписывалась. А Владимир Александрович пытается рвать на себе волосы, но на голове они слишком короткие, чтоб ухватить.

Она прикрыла рот рукой и тихо захихикала.

– Ничего себе, – изобразила я ужас от полученной новости.

Из кухни запахло горелым, и мы с Катей вбежали туда как раз в тот момент, когда наша кухарка открыла духовку и достала оттуда что-то напоминающее по форме пирог, матерно выругалась и выбросила не получившееся творение в мусорное ведро.

– А как мне всё успеть и за всем уследить? Где тебя носит? – набросилась она на меня.

В этот момент в маленькое помещение ворвался огромный и раскрасневшийся Владимир Александрович, и сцена стала похожа на водевиль.

– У нас сегодня столик забронировал Корчагин! Директор банка! Машка, что хочешь делай – но, чтобы десерты были.

Мария Михайловна принялась нервно развязывать узел за спиной, стягивая с себя фартук.

– Всё! Я увольняюсь! – закричала она.

– Подлая предательница! – ответил ей басом хозяин, выставив в неё, словно дуло пистолета, указательный палец.

Мы с Катей стояли у стенки с открытыми ртами и не знали, куда нам бежать.

– У нас же кухня народов мира, давайте сегодня объявим «День французских эклеров». Их же не сложно делать… – Конечно же, в тех ситуациях, в которых нужно просто постоять в сторонке молча, я выступаю со своей инициативой. Вот и сейчас мысль о молчаливой отстраненности пришла в голову как раз в тот момент, когда слова уже вырвались из моего рта.

– В каком это смысле не сложно? – уставилась на меня кухарка.

– Папа говорит, что эклеры – это пирожные на экстренный случай, когда нужно приготовить что-то потрясающее в короткий срок.

– А ты умеешь? – с удивлением посмотрел на меня Владимир Александрович.

– Я с пяти лет помогаю папе на кухне. Это же не трудно, – ответила я, уже подозревая, что готовить эклеры придется мне.

– А кем у тебя папа работает? – с подозрением скосил глаза хозяин кафе.

– Кондитером, в Москве. – Я ответила совершенно честно, просто утаила некоторые подробности.

– Так давай, готовь, чего стоишь? У нас тут делегация банкиров намечается, – зарычал на меня Владимир Александрович, бросил гневный взгляд на кухарку и удалился из кухни.

К счастью, все нужные мне ингредиенты нашлись, даже кукурузный крахмал и ванильный сахар. Я вспомнила, как мы с папой вместе кулинарили когда-то давно, когда я ещё не успела повзрослеть; особенно мне нравилось это занятие зимними вечерами, когда за окном метёт метель и пронизывает насквозь морозный ветер, а в доме тепло, уютно и пахнет ароматной сладкой выпечкой. Немного кольнула ностальгия. Я искренне люблю своих родителей и сейчас поняла, что уже успела по ним соскучиться.

Я налила в сотейник немного воды, добавила щепотку соли, три столовые ложки сахара, шестьдесят пять грамм сливочного масла и довела получившуюся смесь до кипения, главное было её не передержать. «А теперь снимаем с огня и выливаем получившуюся жидкость в миску, добавляем муку и тщательно перемешиваем. Только после этого отправляем в тесто яйца, по одному…» Мои руки помнили каждое движение, а в голове беспрестанно звучал голос папы с его наставлениями. Он всегда готовил с любовью, относясь к своим творениям с трепетом истинного художника. Во Франции считают, что настоящие эклеры должны быть ровно четырнадцать сантиметров в длину. Секрет в том, чтобы первые пятнадцать минут держать выложенные на смоченный водой противень полоски теста в духовке, разогретой до двухсот градусов, а затем понизить температуру до ста шестидесяти и ещё выждать минут двадцать.

Пока выпекались пирожные, я успела сварить заварной крем. В итоге на приготовление десерта у меня ушло не более сорока пяти минут.

Делегация банкиров прибыла ровно в назначенное время, Мария Михайловна бросилась варить кофе, каждый из гостей сделал заказ по своему вкусу. Катя прибежала из зала, выставила на поднос дымящиеся кружки и блюдо с эклерами, а затем умчалась. Не прошло и получаса, как она ворвалась на кухню с выпученными от восторга глазами:

– Им так понравилось, что они просят ещё! Другие посетители услышали, как банкиры расхваливают пирожные, и тоже их заказали. Ли́са, готовь ещё, да побольше.

И я снова принялась за работу над заварным тестом. В тот день не нашлось ни одного гостя заведения, который бы не ушёл домой удовлетворенный французским лакомством, восторгаясь воздушностью и сливочным вкусом моих творений. Это был настоящий фурор. Владимир Александрович даже запрыгал по кухне от радости, за что получил полотенцем по мягкому месту от Марии Михайловны.

– Чего скачешь тут, как слон, перевернешь всё! – заворчала она.

– Завтра приходи пораньше, будешь снова печь свои эклеры, – с мольбой во взгляде обратился ко мне начальник.

– Завтра у нас будет день американской кухни, и готовить мы будем панкейки. Мне нужен мёд и кленовый сироп.

– Мед куплю, а кленовый сироп я тебе где возьму?

– Мне нужен кленовый сироп!

– Может, с вареньем? – попыталась найти компромисс Катя.

– Мне. Нужен. Кленовый. Сироп!

Если мне что-то нужно, то какие могут быть компромиссы?

Владимир Александрович только глубоко вздохнул, но продолжать спор не стал. Он был очень доволен моим триумфом. Кафе «Кухня народов мира» сегодня заявило о своей самостоятельности и независимости от кулинарии «Вкусняшкино»!

Домой я вернулась в превосходном настроении, а потом увидела ЭТО!

– Что это? – спросила я у тёти.

– Так ты же сказала, что остаёшься. Я записала тебя в нашу школу и вот, форму купила.

– Форму? – Я удивленно склонила голову. В моей прежней школе все одевались так, как хотели – в пределах допустимых общественных норм, разумеется.

– Ну да. В школе все ученики носят форму. Смотри, какая юбочка симпатичная у сарафана – вся в складочку. И вот, пару блузок белых взяла. Примерь-ка, а то я на глаз размер выбирала.

– Но это же диктатура! Почему все должны носить одинаковую одежду?

– Васечка, так положено, понимаешь. Нельзя же везде устанавливать свои правила, иногда следует и подчиниться.

– Вы сейчас как меня назвали?

– Так Лисочка же, Ли́сочка. Разве нет?

Я стиснула губы, чтобы не зарычать и молча пошла в свою комнату, не забыв хлопнуть дверью в знак протеста.

Фроськи в зеркале не было, и я не стала её звать. Может, отстанет со временем. Я улеглась на кровать и принялась проверять сообщения в мессенджере.

От Яны: «Почему не отвечаешь? Я же твоя лучшая подруга. Переживаю за тебя».

У Янки было всего одно достоинство – она никогда и ни на что не обижалась. На этот раз я ответила: «У меня всё просто супер! Пожалуй, останусь ещё на несколько месяцев. Здесь лучше, чем в Беверли-Хиллз». Второе сообщение было от Димона: «Ты как вообще? В порядке? Я вчера за тебя труханул.» Ответила, что всё норм. А вот третье оказалось от мамы: «Доченька, может, вернёшься домой к началу четверти? У тебя же выпускной класс. Мы с папой очень по тебе соскучились». Всё же не выдержала! Я ответила: «Мама, мне здесь очень хорошо. Иногда полезно менять место жительства. С тётей мы живем дружно, не ругаемся. Не волнуйся за меня. Своему мужу скажи, что я вернусь, только если он извинится передо мной и перестанет лезть в мои дела».

– Лисонька, – послышалось из-за двери. – Не обижайся ты на меня, старую. Я, вон, весь день отработала, голова забита всякой дурью – так я, может, чего и не то сказала. Иди ужинать, я сосиски с картошкой отварила.

Я глубоко вздохнула и побрела в кухню. Надо быть справедливой – с тётей мы и правда жили дружно. Она ни к чему меня не принуждала, ни в чём не попрекала, всячески старалась угодить. По велению моих родителей или собственной души – пока непонятно.

– Тётя, на лестничной клетке четыре квартиры. В одной живём мы, в другой – безумная старуха, в остальных кто живёт?

– Ну, что ты! Какая же Евдокия Семёновна безумная старуха? У нее память лучше, чем у меня! Ты её не обижай, и сама не обижайся. У неё и в молодости характер не сахар был. А две другие квартиры пустуют. Вот недавно Смирновы выехали, только кактус от них и остался. Поехали лучшей жизни в Санкт-Петербург искать.

– А кактус почему с собой не взяли?

– Наверное, неудобно с ним в дороге. А там – кто же его знает…

– Тётя, а ты городскую легенду знаешь о поместье?

– Так люди много чего болтают. Слышала, конечно, мы там в детстве даже лазили, страшно было, ужасно.

– Так ты не веришь в то, что эта история на самом деле происходила?

– Не знаю я. Какая теперь разница? Ты лучше кушай, а то осунулась как-то вся.

Приняв душ, я улеглась в кровать. Фроська так и не появилась. Я решила, что это хороший знак. Может, моё безумие прошло как-то само собой, а, может, мертвячка решила от меня отстать и дать выспаться…

Девочка с завитыми светлыми волосами в нарядном платье, обутая в туфельки, стоит возле большого портрета, вдвое больше неё самой, и смотрит, внимательно, не отводя взгляда. К ней подходит тот самый барин, в его волосах седина, но в теле ещё держится сила. Старость пока не склонила его ближе к могиле. На картине изображена другая девочка, примерно такого же возраста, она стоит в профиль и держит в руках букет полевых цветов. На ней платье василькового цвета, такого же, как большие глаза, смотрящие вдаль.

– Кто это, дяденька? – спрашивает малышка.

– Это, Фрося, моя дочь. Первый раз я рано пошел под венец. То было счастливое время. Жену свою я любил. Она подарила мне дочь, в которой я души не чаял. Только судьба не даёт человеку абсолютного счастья, а если и даёт, то в какой-то момент потребует обратно. Заболела моя девочка, лекари ничего не смогли сделать. А вслед за ней и жена моя слегла. Два месяца выхаживали, да не выходили. Вот тогда-то я и задумался о смысле жизни и неизбежности смерти. Второй мой брак случился по велению батюшки моего, родилась Анастасия. Да только покоя моя душа больше не знала… А потом встретил я одного бродячего торговца, его все сторонились, говорили, что колдун в наши места забрёл. А я не испугался, в дом его позвал и поведал о своей жестокой судьбе, а тот мне в ответ книгу предложил купить у него, запросил больно дорого. Только книга эта бесценная оказалась. Она такую власть дать человеку может, какую ни один смертный даже вообразить не смеет. Знаешь, почему я рассказываю тебе это?

– Нет, дядюшка, не знаю.

– Не обычная ты девочка, Фрося. Колдовская сила родилась на свет вместе с тобой, в тебе она, и ты поможешь мне. Ведь поможешь, правда?

– Конечно, дядюшка, я всё для вас сделаю.

Барин улыбается, но глаза его остаются холодными, злыми, пугающими. А за спиной его словно тень стоит, незримая, способная проникнуть в душу человеческую, чтобы её умертвить…

Я проснулась и почувствовала, что вся дрожу. По коже бегали мурашки, впиваясь в меня иголками, а темнота ночи душила, пугая блуждающими по стене тенями. В зеркале нетерпеливо маячила Фроська, переминаясь с ноги на ногу.

– Барышня, барышня, случилось что-то плохое.

– Что может быть хуже того, что уже происходит? – спросила я, разозлившись и на себя, и на Фроську, и на сны эти несносные.

– Не ведаю я, что. Да только дух мой кто-то беспокоит. Взывает ко мне, требует явиться. Я не поддаюсь – слаб тот, кто взывает, не может он мне приказать. Не так просто к духу проклятого обратиться. Для того смерть нужна, человеческая смерть. Жертва! Уразумеете, барышня?

Я села на кровать и молча уставилась на Фроську. Единственное, что я хотела сейчас уразуметь – за что мне всё это?

Глава 5

Панкейки с кленовым сиропом

Уснуть той ночью я уже не смогла. Тот, кто пытался вызвать и подчинить себе дух Фроськи, мог совершить ритуальное убийство в любой точке мира. Несколько часов я провела в поисковой системе в надежде найти новость о каком-нибудь необычном преступлении. Но все мои усилия оказались тщетными.

Было очевидно, что при жизни Ефросинья участвовала в неких колдовских ритуалах, попав под влияние барина – единственного человека, который о ней заботился, давал еду и кров, и от которого она полностью зависела. Я вспомнила свой сон, в котором стала свидетельницей такого ритуала. После гибели крестьянина старик выглядел расстроенным – значит, задуманное им не удалось осуществить. А что было задумано? Какова была цель этих чудовищных экспериментов?

Владимир Александрович действительно принес литр кленового сиропа, который оказался подделкой.

– Да я за него пятьсот рублей заплатил! – вопил хозяин кафе.

Пришлось работать с тем, что есть. И всё же от посетителей не было отбоя до самого вечера.

Стопка выложенных на тарелку пышных панкейков, щедро залитая кленовым сиропом – пусть и имитацией – отправилась на Катин поднос на радость очередному посетителю кафе. А я смогла сделать небольшую передышку, чтобы спустя всего минуту приступить к новому заказу.

А на завтра я объявила десертом дня итальянскую панакоту. Пришлось задержаться, чтобы приготовить несколько порций и оставить их в холодильнике застывать. День выдался утомительным, но я осталась довольна собой. Мне было приятно смотреть на лица людей, расплывающиеся в улыбке от удовольствия, когда они пробовали приготовленное моими руками блюдо. Я даже начала понимать папу, который всегда утверждал, что кондитер – это творец, способный сделать любого человека чуточку счастливее.

После работы мы с Катей неспешно шли домой по тёмной улице. Погода начала портиться, октябрь уступал место ноябрю, с его утренними заморозками, дыханием пронизывающих до кости ветров, первым мокрым снегом.

– Где ты научилась так готовить? – спросила меня моя новая подруга.

– Мой папа – кулинар, можно даже сказать, что фанат своего дела. Конечно же, каждый вечер мы собирались за столом, и нас ждал новый десерт. Обычно готовили мы его вместе с папой. Тогда мне нравилось смешивать, взбивать, украшать. А, может быть, просто было хорошо находиться рядом с отцом. Спокойно. Я гордилась тем, что он доверял мне часть работы – как мне тогда казалось, очень ответственной и сложной.

Несмотря на промозглый вечер, тепло разлилось по моему телу от внезапно возникших воспоминаний. Я даже улыбнулась, но не своей собеседнице, а просто потому, что стало хорошо.

– А потом?

– А потом я решила идти своей дорогой и оставить папино дело папе.

– Ты уже решила, на кого будешь учиться?

– Да, на патологоанатома.

– Немного необычный выбор профессии? – Катя приподняла бровь и деликатно сдержала смешок.

– А мне хочется прожить необычную жизнь. Наполненную интересными событиями, любить свою работу, много путешествовать. Как мой дядя.

– Как же я тебя понимаю. Я тоже так хочу. Но как это осуществить?

– Просто не сдаваться и добиваться своего. – Я пожала плечами.

На этот раз Катя всё же рассмеялась.

– Да, ты очень упорная, по тебе это видно.

– У тебя есть парень? – Глядя на миловидное личико Кати, я была уверена, что у нее бессчётное количество поклонников.

– Нет, как-то не складывается у меня с парнями. А у тебя?

– Есть, но он остался в Москве. Мы собираемся пожениться после окончания школы.

– Почему ты здесь? – вопрос прозвучал с излишней серьёзностью, и я уловила в нём непонимание.

– Так сложилось. Сейчас мне лучше пожить с тётей.

– У тебя проблемы с родителями? – Катя старалась найти ту причину, которая бы стала ей понятна. А мне стало ясно, что сама она свой город не любит.

– Небольшие разногласия по поводу выбора моей будущей профессии. Кать, а что ты здесь делаешь?

– В каком смысле? Это мой город, я здесь родилась.

– Но ты разве не хотела бы жить в столице? У тебя высшее образование. Могла бы там устроиться преподавателем в какой-нибудь ВУЗ.

Она рассмеялась, но как-то надрывно, даже истерично. В её взгляде не было ни смеха, ни веселья – скорее, обида.

– Может, и могла бы, но не приняла меня столица. Ты думаешь, достаточно просто приехать – и тебя сразу возьмут в престижный ВУЗ преподавать? Да ещё и кучу денег дадут, чтобы было на что жить? Нет, жизнь в столице трудная и безрадостная, когда ты бедный. Да, там много клубов, концертных залов, кинотеатров. А толку? Если ты проходишь мимо афиш, считая деньги на метро. Я не смогла найти работу по профессии. Ни там, ни здесь. Видно, судьба у меня такая – расставлять тарелки по столикам. Но это ничего. Мы же ещё поборемся, правда?

На этот раз её голос смягчился, и я заметила, что она верит собственным словам.

– А ты же наверняка слышала про местную легенду?

– О, тебе уже успели понарассказывать?

– Просто один знакомый рассказал, и я впечатлилась. Неужели там и правда страшные вещи творились?

– Надо сказать, что в конце восемнадцатого века во многих усадьбах в отношении крестьян творился беспредел. Ты же слышала историю о Салтычихе? Дарье Николаевне Салтыковой? На самом деле, садистское отношение к бесправным слугам можно было встретить повсеместно – всё зависело от распущенности и человеческих качеств самого хозяина. Я знаю, что за городом действительно находилась в те годы усадьба. Принадлежала она некоему дворянину Аристарху Даниловичу Завьялову. Впервые он женился в восемнадцать лет, по большой любви, но с одобрения родителей. Невеста была из знатного, но обедневшего рода. У четы родилась дочь, которая, к несчастью, заболела в семь лет и умерла. А вслед за ребенком слегла и мать – якобы лечили её всем, чем только можно, но спустя несколько месяцев и она отправилась на тот свет. Аристарх Данилович сильно убивался после смерти любимой семьи; некоторые свидетельства указывают на то, что именно тогда он и пристрастился ко всяким ритуалам по общению с усопшими и другой подобной чертовщине. Второй раз он женился на той девице, на которую указал отец. Во втором браке у него снова родилась дочь, Настасья. А сам барин постепенно сходил с ума, взял воспитанницу из крепостных, Ефросинью. О ней ходили слухи, что ведьмой она была сильной и его сообщницей. Вдвоём они и творили всякие чёрные дела. Раньше же здесь болота были, это потом их осушили. Так вот, в этих болотах нашли больше двухсот трупов!

– А зачем они всё это делали?

– Так кто же их знает? Барин же сумасшедшим был. Это очевидно.

– Так его убила его же дочь?

– Настасья подняла крестьян и повела их за собой. Они ворвались в усадьбу. Только отец её к тому времени уже сам скончался, а вот Ефросинью забили до смерти.

– А мальчик? В усадьбе же ещё мальчик был, лет пяти.

– Какой мальчик? В архивах ничего о мальчике не было.

– Страшная какая история...

– А история человечества вообще страшная, – грустно усмехнулась подруга.

– Но такая интересная, что я уже подумываю – не стать ли мне историком…

Мы весело рассмеялись, и на перекрестке разошлись в разные стороны, не забыв на прощанье заключить друг друга в крепких объятиях.

Владимир Александрович пал духом, когда понял, что скоро у меня начинается школа, и я уже не смогу столько времени заниматься готовкой в его заведении. Пришлось его утешить обещанием, что отныне в его кафе будет не день десерта, а вечер. К тому же, именно в это время суток в зале собиралось больше всего посетителей, когда не намечались банкеты. Так мы и порешили. Несмотря на то, что я переходила на полставки, мне обещали платить за смену тысячу рублей, как ценному сотруднику.

Последние дни каникул пролетели незаметно в будничной суете, вечерних посиделках с тётей, приготовлением десертов на работе. Фроську я не видела, как и загадочных снов, и не могла понять причину.

В понедельник я проснулась рано – нужно было собраться в школу. На стуле лежала выглаженная тётей форма. Я оделась, посмотрела в зеркало, скривилась и поправила заплетённые в косу волосы, и внезапно вместо собственного отражения увидела мёртвую девушку с красным рубцом вместо правого глаза.

– Опять ты! А я уже надеялась, что ты оставила меня в покое.

– Да как же я могу, барышня. Вы же единственная, с кем я могу поговорить.

– Давай только не сейчас. Из-за тебя я не могу доделать причёску. Пойди, погуляй, а я пока в школу схожу.

– Барышня, плохие дела творятся. Ох, плохие.

– А ты где пропадала столько дней?

– Пряталась, барышня. В самом дальнем уголке Зазеркалья. Сидела лицом к стене, пальцы свои грызла, чтобы тягу туман из головы прогнал и помог зову не поддаться. Уж слишком силён он был в этот раз.

– Странно. В прошлый раз ты говорила, что тебя вызывал слабый колдун.

– Так и было, барышня.

– А в этот раз, получается, тебя другой кто-то вызвать пытался?

– Может, и так. А может, жертвенной крови больше было или же обряд какой он сильный произвёл. Не могу знать, барышня. Да только нельзя мне на тот зов являться.

– Ты мне вот что скажи: в каком месте этот человек мог совершать вызов? В любом или каком-то определённом?

– Ох, барышня, не знаю даже, но тянет с такой силой, что мочи терпеть нет. Видать, важным оно было при жизни моей…

Я взглянула на часы и ужаснулась. Не хватало ещё опоздать в первый же день!

– Давай потом. Приду со школы, и ты мне всё расскажешь. А сейчас сгинь! Иди лучше вспоминай, что за место такое важное.

Тётя уже ждала меня за накрытым столом. Во время завтрака она давала мне наставления о том, чтобы я не терпела ни от кого обиды, и, если кто-то отнесется ко мне плохо, сразу же сказала ей. А уж она-то разберётся. Я подавила вырывающийся наружу смешок, дожевала невкусные покупные вареники с картошкой, поправила косу, надела красный пуховик, взяла рюкзак и отправилась знакомиться с местной школой.

На прощанье тётя меня обняла, поцеловала и пожелала удачного дня.

Надо признаться, что за неделю проживания в Ленином доме я уже настолько привыкла к вони в подъезде, что перестала её ощущать.

Здание школы оказалось двухэтажным, достаточно новым с большой территорией, огороженной забором. Первым уроком по расписанию у нас стояла математика. С трудом, но я нашла нужный мне кабинет и сразу же наткнулась на знакомые мне лица. К стене спиной прижималась невысокого роста девушка, а вокруг неё столпились Аришка, Настюшка и Маришка. Судя по затравленному выражению лица неизвестной, эта троица шептала ей на ухо отнюдь не комплименты. Я подошла сзади и, схватив Марину за плечо, развернула лицом к себе.

– Ты чо? Совсем оборзела? – накинулась на меня крашенная с кулаком.

Я ловко увернулась и толкнула её так, что Маринка налетела на Настю и обе привалились к стене.

– Подошла поздороваться, – я наигранно улыбнулась.

– Я тебя сейчас, тварь, урою.

Маринка предприняла еще одну атаку, но с тем же успехом. Мне даже не пришлось сходить с места. Маринка поднялась при помощи своих подруг, теперь на меня двигались сразу трое противников.

– Герасимова, что происходит? – Голос принадлежал женщине средних лет, одетой в строгий чёрный костюм.

– Ничего, Нина Сергеевна, просто общаемся, – сквозь зубы ответила озлобленная Мальвина.

– После уроков встретимся за школой, – бросила она мне, и все трое удалились, опалив меня угрожающими взглядами.

– Ты как? – обратилась я к напуганной девушке.

– Ого, круто ты их. Спасибо, ты меня спасла. Я Майка.

– А я Ли́са.

– Ты из какого класса?

– Из 11 «Г».

– Так я тоже. Ты что же, новенькая у нас?

– Получается, что так.

Мы вошли в класс, и Майка предложила мне сесть вместе с ней на первую парту второго ряда. В дверях я увидела Димона, толкающегося с каким-то огромным и толстым парнем. Он заметил меня и сразу же подбежал.

– Привет, куколка. Мы теперь одноклассники? Вообще крутяк! Если кто обидит, ты мне говори, окей?

Я поздоровалась и заверила его, что непременно сразу же обо всём ему сообщу, чего на самом деле делать не собиралась.

В класс вошла молоденькая учительница.

– Добрый день, – её сильный голос разнёсся по классу, разрывая тишину. – У нас новая ученица. Лазарева Василиса, встань, пожалуйста.

Я поднялась с места, позволив осмотреть меня во всей красе чуть более чем двадцати одноклассникам. И в этот момент дверь кабинета распахнулась, и вошёл парень, который приковал моё внимание – слишком необычной для меня была его внешность. Высокий рост, широкие плечи, но при этом он был слишком худой; школьные брюки и белая рубашка буквально висели на нём, как на вешалке. Лицо вытянутое, подбородок массивный, овал губ слишком широкий, притом верхняя губа была чуть больше, чем нижняя, нос прямой, удлинённый, брови, как две густо закрашенные светло-серым дуги, глаза серо-зелёного цвета вызвали во мне ассоциацию с болотом. Волосы доходили ему до плеч, прямые и растрёпанные. Они падали на лицо и касались посеченными кончиками острых скул. Опоздавший напомнил мне ведьмака, нарисованного на картинке в сборнике сказок народов мира.