Read the book: «Ведьмы губернского города»
Глава 1
Полное круглое лицо женщины, светящееся ореолом золотистых лучей вокруг, мягко склонилось надо мной. Я услышала мягкий говорок с протяжным волжским «аканьем»:
— Барышня, барышня, не закрывайте глазки! Вы туточки всех перепугали, а в дамской гостиной Пётр Валерьич ждут!
Я похлопала глазами, пытаясь осознать, что за Пётр Валерьевич такой, и зачем «они» меня ждут, но очень отвлекали золотистые лучи, выходящие прямо из-за головы тётушки. Та обеспокоенно смотрела на меня и что-то про себя прикидывала.
Затылок болел так, словно его со всей силы приложили кирпичом. Кирпич! Перед моими глазами пронеслись воспоминания, которые заставили сильнее зажмурить глаза.
Вот я сижу в машине и мысленно посылаю во Вселенную своё желание:
— Я хочу стать ведьмой и развить свои способности самым наилучшим для себя образом! Хочу помогать людям и колдовать во благо. Хочу полностью принять родовую Силу и научиться ей управлять! Пожалуйста!
Потом дорога из окраины в Самару, остановка у супермаркета и привычный маршрут к дому. А вот я уже иду в подъезд с пакетом продуктов.
Сверху, с крыши многоэтажки, на меня падает что-то белое и прямоугольное, и последнее, что я вижу, лежа щекой на асфальте — яркие жёлтые апельсины, рассыпавшиеся из моего пакета. И темнота.
— Барышня, вам надо вставать! Неровён час сестрицы ваши чего натворят! Вы просили не оставлять их с барином одних! — обеспокоенно прошептала тётушка и даже осмелилась похлопать меня по щекам.
— Какие сестрицы? Какой барин? Где мама? — я скорее простонала, чем спросила у назойливой женщины.
— Ой, ой, плоха, совсем плоха, — запричитала она и положила прохладную ладонь мне на лоб. Золотистые лучи продолжали осенять её лицо, как на старинных иконах, но заметно потускнели. — Матушку вашу третий год как схоронили, а вы всё запамятовали. Вставать надобно, Александра Емельяновна, не то совсем худо будет! Пётр Валерьевич нынче свататься приехал!
Не знаю, какая сила подняла меня с кровати, но я резко села и покачнулась, наводя резкость в глазах. Комната залита ярким светом с высоких окон. Обои в светло-зелёную широкую полоску и старинные карнизы с белыми невесомыми занавесками напомнили музейную обстановку. Прямо напротив кровати я увидела массивный шкаф полированного тёмного дерева и низенький столик, на котором сидела фарфоровая, ярко раскрашенная кукла.
Перина! Вот почему мне так жарко! Моё тело утопало в наимягчайшем матраце и исходило жаром под толстым пуховым одеялом. Трясущейся рукой я скинула с себя напитавшуюся влагой и потом ткань, а затем дикими глазами посмотрела на руку. Тонкое колечко с небольшим бриллиантом красовалось на среднем пальце. Ногти были коротко пострижены и отполированы, а мой яркий маникюр куда-то делся. Да и кисть была какой-то… детской. Пальчики тоненькие, а сквозь мраморную кожу просвечивают синие венки.
— Вы кто? — спросила я, в упор глядя на тётушку и понимая, что золотистые лучи обрамляют не только её голову, но и тело. Одета она была в простое серое платье из льна — об этом красноречиво свидетельствовали заломы и сладки, образовавшиеся под животом и в подмышках. Сверху колом стоял накрахмаленный передник, а на гладко зачесанных волосах с проседью покоился чепец с рюшами. Очень старомодно.
— Ох, беда какая. Как же ты, дитятко моё, головушкой сильно-то приложилась! Зря я дохтура не позвала! Да только чем с ним расплачиваться-то, с тем дохтуром… Кто я! Да Нюра же я, касаточка моя! Не узнаёшь?
Глаза тётушки налились слезами, а я отрицательно покачала головой.
— Сладенька моя, вставай, подымайся, без тебя же сосватают-то! А ты так убивалась, так плакала, так не хотела замуж за Петра-то Валерьича, пусть ему неладно будет!
Я поняла, что стоит прислушаться к тётушке Нюре и встать. Хотя бы для того, чтобы выяснить, кто меня сосватает, что это за Пётр Валерьич и где это я очутилась.
Пошатываясь, поднялась с кровати, а Нюра уже подвела меня к столику, где стоял фарфоровый таз и белый кувшин с водой, расписанный под гжель. Невольно залюбовавшись рисунком, я пропустила момент, когда Нюра плеснула мне в руки холодной воды, и вздрогнула. Неловким движением умылась, и стало будто бы полегче.
Пока тётушка отошла к шкафу, что-то там перебирая, я оглядела себя. Тонкая длинная сорочка сбилась и выглядела изрядно истерзанной. Тело как тело, очень похоже на моё настоящее. По крайней мере, ощущала я его именно так. А вот как она меня назвала? Александрой Емельяновной?
Я — Алёна, мне сорок первый год и я только что пережила невероятное путешествие в собственные прошлые жизни. Может быть, это моя новая жизнь? Точнее, старая. Но… здесь меня видят, со мной разговаривают, а это очень непохоже на прошлый опыт, когда я скользила по реальности невидимым призраком.
А вот то, что кто-то пытается выдать меня замуж, это плохо. Получается, что мне придётся жить и спать с чужим мужиком? Спасите-помогите! Пора разбираться с происходящим и идти выручать самое себя.
Тётушка Нюра вернулась с охапкой чёрных вещей и аккуратно расправила их на кровати.
— Давай, моя касаточка, нужно одеваться и спускаться. Потерпи, милая…
И, причитая и охая, она сменила мне нижнюю сорочку на другую, покороче и из тонкой шелковистой ткани. Сверху приложила корсет и принялась споро его затягивать. Дыхание сперло, в рёбра уткнулись жёсткие косточки, но в теле уже будто сформировались нужные углубления и пыточная штучка устроилась так, будто всегда там и была.
Сверху Нюра накинула чёрное строгое без оборок и рюш. Гладкий силуэт с юбкой, расклешенной книзу. Верх платья тоже был предельно простым — корсаж, покрывающий спину и плечи, с короткими рукавами три четверти.
Зеркало на трильяже занавешено серой тряпкой. Видимо, разглядывать себя буду позже. Простое чёрное платье выглядело как-то бедненько, но тут Нюра подошла сзади и накинула великолепную чёрную шаль крупной вязки. Она тут же придала облику законченность и я завернулась в неё, как в броню.
— Красавица! Не отдадим тебя старому ироду! — прошептала Нюра и перекрестила меня украдкой.
Надо бы запомнить, что я красавица, а вот на старого ирода стоит посмотреть.
— Помоги спуститься, Нюрочка, — попросила я тётушку, и та просияла.
— Вспомнила! Вспомнила меня, касаточка! А то будто чужая! — и осторожно подхватила под локоть, выводя из комнаты на лестницу со скрипучими ступеньками.
И вовсе я не вспомнила, просто назвала её ласково, а то простое «Нюра» не ложилось на язык. Да и ещё непонятные золотистые лучи придавали ей мягкость и доброту.
Снизу доносились голоса. Я осторожно ступала по лестнице и украдкой разглядывала дом. Бумажные обои, картины на стенах. Комнатные цветы на подоконниках. Запах нагретого металла и свежескошенной травы, залетающий из распахнутых форточек.
Справа от лестницы обнаружилась гостиная, на пороге которой я замерла. Стены, выкрашенные в тёплый молочный свет, украшены натюрмортами с фруктами в простых крашеных рамах. Деревянный диван с вышитыми подушками, сбоку от него — круглый стол, накрытый белой скатертью.
На столе — блестящий самовар и самые настоящие сдобные бублики. Чайный сервиз из тонкого фарфора, коробка конфет с пышным шёлковым бантом. Под ногами — лоскутные половички, как у бабушки в деревне. Стулья с высокими спинками и вышитыми подушечками на сиденье. Шкаф со стеклянными дверцами, в котором выставлена расписная посуда. Странное сочетание деревенского быта и городских вещей.
На стуле сидел мужчина в расслабленной позе и постукивал по белоснежной скатерти пальцами левой руки. Свет из окна бил в глаза прямо за его спиной, и лица его я не разглядела.
Тут же, против света, на диване сидели две женские фигуры и озадаченно смотрели в мою сторону. Спины застыли в неестественной позе, в комнате повисла тишина.
Первой опомнилась та женщина, что сидела ближе ко входу:
— Сандра, дорогая, как хорошо, что тебе уже лучше! — она кинулась ко мне с детской непосредственностью и радостно обняла за талию. Я увидела, что это почти девочка — никак не старше шестнадцати лет — и она мне искренне обрадовалась. Даже больше — на её веснушчатом лице читалось явное облегчение.
Александра Емельяновна — значит, для домашних я Сандра. Замечательно! Нюра уже скрылась в коридоре и мне пришлось ухватиться рукой за косяк, чтобы не упасть.
— Спасибо, — улыбнулась я и прошагала в сторону дивана, с которого соскочила девочка. Она тоже заботливо поддерживала меня за локоть и помогла присесть рядом со своей спутницей.
И кто из них собрался выдать меня замуж?
Мельком кинув взгляд на свою соседку, я отметила, что она среди нас явно самая старшая. Тёмные волосы, бледное лицо, настороженный взгляд. Она держала подбородок нарочито высоко и старалась не смотреть на меня. Интересно.
— Душа моя, Александра Емельяновна, вы несказанно обрадовали меня своим появлением, — раздался от стола сочный низкий голос. Пётр Валерьевич чуть качнулся в мою сторону и изобразил нечто вроде глубокого кивка головой.
Ещё интереснее.
— А мы с вашей сестрицей уже обсуждали дату венчания, — донеслось до меня. Голос у собеседника был приятный, но напрягало, что я по-прежнему не вижу его лица. Насколько он старый? Почему Нюра так всполошилась?
— Я премного благодарна вам за заботу, Пётр Валерьевич, — выдавила я писклявым голосом и сама удивилась его звуку. — Но позвольте мне самой решить этот важный вопрос.
— Как же, как же, охотно, — улыбнулся гость, а мои глаза потихоньку стали привыкать к освещению. — Если ваши сестрицы позволят, я бы хотел пару минут поговорить с вами наедине, милая Александра Емельяновна.
На самом деле я хотела того же. Нужно разобраться, что это за гусь, и понять, чем так ужасен этот брак. Ну, естественно, кроме того, что я вообще не знаю жениха и точно не собираюсь выходить замуж.
Младшая сестра тут же вскочила, глядя на старшую. Та помедлила, но тоже с достоинством встала и подала руку девочке. Они неспешно удалились, и в ту же секунду гость встал и пересел на диван рядом со мной.
На вид ему стукнуло около сорока пяти: ладный, русоволосый, с гладко выбритыми щеками и светлой порослью на подбородке. Над губами тоже имелись редкие усы, тщательно расчесанные и ухоженные. На лице выделялись рыбьи глаза, чуть навыкате, что делало его облик запоминающимся. Но он точно не был красивым мужчиной — особенно для молоденькой девушки.
