Read the book: «Габриэль: Муза авангарда»

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)

Главный редактор: Яна Грецова

Заместитель главного редактора: Дарья Башкова

Арт-директор: Юрий Буга

Руководитель проекта: Елена Холодова

Литературный редактор: Анна Синицына

Корректоры: Евгений Яблоков, Зоя Колеченко

Дизайнер: Денис Изотов

Верстка: Максим Поташкин

Изображение на обложке: Francis Picabia. Sans titre (Visage de femme), 1941–1943

Разработка дизайн-системы и стандартов стиля: DesignWorkout^®

© Stock, 2017

Published by arrangement with Lester Literary Agency & Associates

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2026

* * *

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Предисловие

Нашу маму зовут Лелия Пикабиа. Слишком красивое имя, чтобы за ним не скрывалась боль. Детьми мы не знали, откуда у нее такая фамилия. Мама никогда не говорила ни о своем отце, ни о его родителях.

В 1985 году ее бабушка (и наша прабабушка) Габриэль Бюффе-Пикабиа умерла в возрасте ста четырех лет. Мы не были на ее похоронах по той простой причине, что не знали о ее существовании. Уже гораздо позже, будучи взрослыми, мы поняли, что ее фигуру всегда окружало молчание. Эта женщина – словно неизвестный, затерянный памятник. Неизвестный нам. Затерянный в истории искусства. В чем же была причина этого двойного исчезновения?

И тогда мы принялись восстанавливать историю жизни Габриэль Бюффе – теоретика визионерского искусства, жены Франсиса Пикабиа, любовницы Марселя Дюшана и близкой подруги Гийома Аполлинера.

Мы написали эту книжку в четыре руки, надеясь, что в такой причуде будет своя красота. Провели писательский эксперимент, переплетая наши слова, чтобы остался только один, общий голос. Нам хотелось испытать утерянную радость – снова оказаться вдвоем, забавляясь, как когда-то в детстве, – со всей серьезностью играющего ребенка. Две сестры вместе всегда остаются детьми.

Мы играли, но ничего не придумывали; в этом не было нужды – ведь жизнь Габриэль сама по себе подобна роману. Работая над книгой, мы опирались на исторические источники, интервью и материалы из архивов¹. Тем не менее мы не историки и вовсе не хотим ими казаться. Надеемся, специалисты по искусству нас поймут: при всей скрупулезности исследовательской работы мы подошли к истолкованию чувств своей прабабушки с писательской субъективностью. Описанные нами события действительно происходили, но мы повествуем о них на свой манер. Мы выбрали точку зрения самой жизни, чтобы рассказать о том, какой она была для Габриэль Бюффе.

Анн и Клер Берест

1
Обворожение (окружение)²

На нее не сразу обратишь внимание. В ней нет ничего необычного: средний рост, скромная фигура, длинные каштановые волосы, собранные в объемный пучок, – темное и манящее, скрытое от всех богатство. Лицо Габриэль Бюффе не назовешь миловидным. В нем нет никакого кокетства. Подбородок, к примеру, слишком большой. Да и лоб тоже. Причудливого разреза глаза прячутся под густыми, словно нарисованными мокрым углем, бровями, за которыми с трудом можно угадать цвет радужки. Эта женщина ни красива, ни уродлива – тут что-то другое. Если внимательно вглядеться в это довольно заурядное лицо, замечаешь, что бледный рот похож на два птичьих крыла. Скулы выступают. Вместе получается невероятно решительное выражение. Такое, что хочется тут же уловить ее взгляд. Проследить за ним.

В 1908 году Габриэль двадцать семь лет. Она приехала в Берлин закончить музыкальное образование, начатое в Париже. Молодая независимая женщина. Ни мужа, ни детей, ни обязательств. Она живет в свое удовольствие, живет как мальчишка. Зарабатывает, играя в оркестрах, и ни перед кем не отчитывается.

Со своими новыми берлинскими друзьями Габриэль проводит каникулы в Швейцарии, в летнем шале. Там происходит удивительное знакомство:

В то время около Женевы было огромное количество домиков, которые снимали русские беженцы. Так я познакомилась с Лениным, он был моим соседом. Я видела, как он выходит из дома, – не более того – и только подумала, что у него очень красивая голова.

Семейная легенда гласит, что у Габриэль была интрижка с Лениным. Доказательств нет ни в одном источнике, так что мы сомневаемся в этом. Но интересен сам факт существования легенды. Вот уже многие десятилетия принято считать, что Габриэль прельщали исключительно революционеры – в политике или в искусстве.

После каникул в швейцарских горах Габриэль возвращается во Францию, чтобы навестить мать и своего брата Жана. Как многие военнослужащие того времени, ее отец, выйдя в отставку, поселился в Версале, богатом и тихом городе с собственной сетью электрических трамваев, ранее работавших на конной тяге.

Габриэль не очень любит эти поездки в Версаль; то, что радует в первые дни, вскоре начинает ей надоедать: семейные ритуалы, неизменные жесты, одни и те же разговоры. Габриэль не семейный человек и никогда им не станет – даже со своими детьми. Особенно со своими детьми.

Конец летнего сезона 1908 года знаменует прекрасный сентябрьский день. Мать Габриэль накрывает на стол в садовой беседке. Она счастлива, ведь рядом будут двое ее взрослых детей; на ней розовое платье, солнце просвечивает сквозь листву, оставляя яркие пятна на белой скатерти, – мы словно внутри картины Ренуара.

Но у мадам Бюффе тяжело на душе: это последний семейный обед нынешним летом – Габриэль вернется в Берлин, Жан поселился в Море́-сюр-Луан, и она снова останется одна в своем огромном доме. Жан – художник и выбрал для жизни скромную деревушку в департаменте Сена и Марна, потому что именно там были написаны пейзажи, украшавшие многочисленные полотна импрессиониста Альфреда Сислея, которым он глубоко восхищался. Сислей изобразил церковь в Море-сюр-Луан, мост в Море-сюр-Луан, тополя в Море-сюр-Луан и улицу Таннери… Поэтому Жан спустя пятнадцать лет делает примерно то же самое. Не поздновато ли? Жан вообще человек не самый прогрессивный, он скорее старомоден, по мнению Габриэль, которая привержена музыкальному авангарду. Он принадлежит к поколению юных неоимпрессионистов – молодых последователей давно устаревшего движения. Жан, безусловно, талантлив, и даже очень, но Габриэль не трогают ни приятные глазу сюжеты, ни стройность композиции, ни даже впечатляющая игра цвета, которую ему удается создавать на заснеженных пейзажах. Для нее импрессионисты шли против правил во времена молодости папы и мамы. А теперь пишут правила сами.

Но вернемся в сентябрьский день, когда Габриэль с матерью сидят в саду, где цветет белая глициния – в том году довольно поздно. Мать и дочь прерывают молчание, только чтобы оно не становилось невыносимым, – им не в чем упрекнуть друг друга, но и не о чем говорить. Жан все еще не приехал. Его ждут к обеду, и он обещал быть вовремя.

Через некоторое время Габриэль с матерью приступают к трапезе, рассчитывая, что тут он и появится. К десерту они смирятся с мыслью, что Жан не приедет, и каждая займется своими делами, чтобы унять тревогу. День клонится к вечеру. Габриэль готовится вернуться в Германию и укладывает вещи, ей не терпится снова оказаться в Берлине: эти летние каникулы – словно долгая бессонная ночь, Габриэль задыхается дома. Она мечется по комнате. Комод пахнет воском и хранит ее скромные платья, сплошь голубые и серые. Красивые и блеклые, как резеда.

В версальском соборе Святого Людовика звонят к вечерне. Брата все еще нет, и Габриэль внимательно слушает колокольный перезвон, торжественный и низкий гул массивной бронзы. Вдруг возле дома раздается странный шум – громкое шуршание гравия. Габриэль спешит к окну своей комнаты и видит: к ним во двор заезжает автомобиль. В начале двадцатого века это зрелище невероятное и пугающее – все равно что в наши дни увидеть у себя в саду приземлившийся вертолет. Но Габриэль без труда угадывает, в чем дело.

Вот уже несколько недель у ее брата только и разговоров, что об одном «потрясающем человеке», с которым он познакомился в Море-сюр-Луан in situ³ – на пленэре, в прямом контакте с природой, по заветам великих мастеров. Они писали в одно и то же время и ставили мольберты в одних и тех же местах. Понятное дело, между ними завязалась дружба. Об этом человеке Габриэль слышала еще в Германии – это модный художник, которого все считают выдающимся, молодой импрессионист с испанской фамилией Пикабиа.

Каждое упоминание о новом друге брата почему-то вызывает у Габриэль раздражение. И чем больше Жан расхваливает достоинства своего товарища, тем сильнее она нервничает.

До знакомства с Пикабиа я слышала о нем многое, – расскажет она потом. – Но его буржуазное окружение, все эти богатые дедушки внушали мне ужас…

Габриэль с досадой наблюдает, как из машины выходит невысокий худощавый человек, тонкий и гибкий в талии. Когда же мать просит ее спуститься и «встретить мальчиков», она приходит в себя, готовясь выдержать испытание ужином. Уверенной рукой разглаживает воротник платья, словно актриса, поправляющая костюм за кулисами, и оглядывается по сторонам, растерявшись всего на мгновение: чего же не хватает? – да нет, вроде всё в порядке.

Габриэль выходит к столу, где все уже ждут ее. Она садится прямо напротив этого художника с черными горящими глазами, смуглой кожей, густыми бровями и едва заметными усами. Он ведет себя с непринужденностью человека, чей ум, как вишенка на торте богатства, позволяет чувствовать себя легко в любом обществе и при любых обстоятельствах.

Этот молодой человек – воплощение всего, что ей ненавистно. Он рисуется, пусть и хочет убедить всех в обратном. Она рассматривает его тайком. Ей кажется нелепым сочетание безупречно черных шелковых носков, широких коричневых бархатных штанов, обтрепанных снизу за долгие часы работы на природе, и новеньких, сверкающих ботинок из мягкой кожи на его изящных ногах. Роскошная небрежность образа проработана до мельчайших деталей. На нем артистическая блуза, белая и широкая, закатанные рукава которой никогда не знали пуговиц. От него пахнет гремучей смесью льняного масла, смолы, одеколона и эфирных эссенций. Ее подташнивает от этого аромата, ей мучительно его вдыхать.

Габриэль сидит напротив Франсиса, и атмосфера в столовой сгущается. Между старой розовой фарфоровой супницей и золотыми настольными часами с бронзовыми слониками Габриэль вдруг становится очень жарко. Чтобы скрыть смущение, она берет ложку и первая принимается за еду.

Мадам Бюффе спешит загладить промах дочери и тут же тоже берется за приборы, а потом мужчины с гордостью рассказывают, что задержались из-за поломки автомобиля. Художник притворно извиняется, что похитил их дорогого Жана. И пользуется моментом, чтобы перехватить взгляд барышни. Именно ради нее Франсис Пикабиа приехал в Версаль. С тех пор как Жан рассказал ему о своей сестре, он просто одержим желанием познакомиться с ней. Эта женщина-композитор, живущая одна в Берлине, чрезвычайно его интересует. Желая подобраться к ней поближе, он готов упрочить дружбу с Жаном, довезти его до дома на машине – все это лишь для того, чтобы получить приглашение на семейный ужин. И вот теперь, в ее присутствии, он ищет в ней соратницу, тайную союзницу, хочет понять, что на уме у этой свободолюбивой девушки, но Габриэль не открывается ему, не хочет участвовать в этих играх и дает уклончивые ответы…

Вы спрашиваете о берлинских выставках; я осмелюсь признать свое невежество, полную неосведомленность в вопросах живописи, ведь музеи и выставки навевают на меня лишь усталость и скуку…

Габриэль, конечно же, лукавит. Она уверяет Франсиса Пикабиа, что не слышала о его выставке, – можно подумать, будто она ничего не знает и о нем самом.

Пикабиа тогда уже успел прославиться, – расскажет она потом, – я знала, что он заметный человек в художественных кругах. Но он влюбился в меня с первого взгляда, а я была с ним жестока, сказала, что не ходила на его выставку в Германии.

Габриэль Бюффе задевает гордость художника, ведь Франсис Пикабиа привык, что им интересуются. Звезда модных салонов, он всюду нарасхват. Обескураженный, он теряет самообладание и начинает изумляться: что, почему, да как это возможно, неужели она не слышала о его берлинской выставке? Она же пользовалась колоссальным успехом! Франсис хвалится, надувается как индюк, упоминает, что о нем вышла книга, – да-да, ему еще нет и тридцати, а он уже стал «объектом исследования»; и название у книги солидное: «Пикабиа, художник и гравер-аквафортист», и автор Эдуард Андре – большой ученый. Он обещает завтра же прислать мадам Бюффе и ее дочери экземпляр с посвящением. Габриэль этот тип кажется бесцеремонным и грубым; она общалась со всемирно известными музыкантами, настоящими маэстро, которые вели себя гораздо скромнее, чем этот импрессионист-маляришка. Естественно, Франсис это чувствует, но не знает, как выйти из положения, – изображать скромность теперь будет только хуже. Он опрокидывает бокал вина на скатерть, рассыпается в извинениях. Жан не понимает, почему обычно столь любезная сестра с таким презрением относится к его новому другу. Он пытается склеить осколки беседы, напоминает сестре о ее давнем увлечении живописью, когда учитель музыки отправлял ее в художественные галереи. Но Габриэль холодно возражает, что это время прошло и прогулки по музеям – тем более художественным – больше не доставляют ей никакого удовольствия.

Разговор и ужин подходят к концу. Молодым людям надо в тот же вечер вернуться в Париж. Габриэль намекает, что у нее тоже есть дела в столице. Франсис предлагает ее подвезти. Втроем они отправляются в путь, но, едва выехав за ворота, машина Пикабиа снова ломается. В начале века постоянные и необъяснимые поломки автомобилей составляли неотъемлемую часть дорожных приключений, поездка без технических трудностей была большой редкостью. Каким-то чудом за пару сотен метров от места, где они остановились, оказывается гараж. Нужно было дотолкать туда машину, и Габриэль на глазах у изумленного Пикабиа спокойно закатывает рукава, чтобы помочь мужчинам.

Потом Габриэль расскажет, что, «смирившись», а скорее разозлившись на этого горе-водителя, который не в состоянии справиться с собственным автомобилем, она вошла в гараж, измазанная машинным маслом, и села на кучу старых покрышек.

Вот на этом неудобном импровизированном стуле, на груде каучука, в тихом уголке где-то между Версалем и Парижем наконец пробуждается судьба. Франсис Пикабиа, умолкший после десерта, недовольный вялым интересом к его персоне, подходит к шинам и под действием странной смеси раздражения, чистосердечия и ярости бросает Габриэль прямо в лицо:

– Живопись надоела мне гораздо больше вашего!

– Вот как? А что же вас тогда интересует?

– Все что угодно кроме!

– Тогда зачем же вы ею занимаетесь?

– Если бы я не был связан контрактами и выставками, я бы в жизни не написал больше ни одной картины!

– Правда? Вы перестали бы писать?

– По крайней мере, в этом стиле. Я знаю, что существует другая живопись, живущая сама по себе, живопись, которая не нуждается в объектах изображения.

Габриэль оживляется. Наконец-то. Этот язык ей понятен, эти концепции превосходно известны ей по музыкальной сфере. Правда, она никогда не думала, что их можно применить к картинам.

– Так как же вы будете писать?

Впервые за вечер с лица девушки исчезает презрительное и насмешливое выражение. Она искренне ждет ответа, который ее удивит. Но художник не знает, что сказать. Как ответить на этот ошеломляющий, безрассудный вопрос, возможно, самый важный из всех, что ему когда-либо задавали в жизни: как же теперь писать? Стоя в гараже, в этой старой деревянной постройке, среди наваленных друг на друга кузовов, полых цилиндров и разобранных машин, пока механик, которого оторвали от семейного ужина, показывает Жану, как починить двигатель, под мерцающим светом лампочки, чудесным образом падающим откуда-то из-под крыши, Франсис Пикабиа делает ровно то, что следует делать, если не знаешь ответа: он задает вопросы. Габриэль отвечает «исходя из своих музыкальных соображений».

– Ну что ж, раз вы такая умная, не подскажете ли мне, как писать?

– Вам нужно написать картину, которая выразит чистую идею ее создателя, – отвечает она.

От этого ответа Франсиса Пикабиа бросает в дрожь, но он не отступает:

– Прекрасно. Но что же делать создателю, когда вокруг столько вещей, которые можно изобразить?

– Так не нужно ничего изображать, вот и все.

Словно вспышка, перед глазами Франсиса Пикабиа промелькнуло видение: он предчувствует великолепный хаос, который способны породить эти слова. Перед ним открывается горизонт головокружительной широты. Ее фраза созвучна его собственным мыслям, уже несколько месяцев крутящимся в голове, это ключ к тем образам, которые ускользают от него всякий раз, когда он подходит к мольберту, – хаотичным, безумным, свободным образам, для которых до этого момента не было подходящих слов.

И на самом деле в тот момент между нами возник союз. Да, союз в широком смысле этого слова – не только творческий, но и человеческий.

На втором часу беседы им все-таки приходится прерваться – пора ехать дальше.

После нескольких неудачных попыток мотор завелся и оглушительно заревел, мы устроились под пледами, подбитыми беличьим мехом, и отправились в путь.

Габриэль и Франсис ошеломленно молчат в дороге. Они смотрят, как фары автомобиля на полном ходу освещают ночь. Эта магия скорости и электричества – словно метафора того, что происходит у них внутри, в головах проносятся тысячи мыслей, доводов, примеров, идей. Им нужно столько всего обсудить. В Париже Франсису и Габриэль наконец удается избавиться от Жана, чтобы снова остаться вдвоем и продолжить разговор. Около двух часов ночи они ставят машину у дома 15 на улице Моро, рядом с монмартрским кладбищем. Перед ними «Вилла искусств» – усадьба для художников, построенная при Людовике XV. Несмотря на поздний час, Франсис хочет, чтобы Габриэль непременно посетила его мастерскую.

Обычно Франсис приводит на виллу девушек, чтобы их впечатлить: суета мастерских, модели, которые приходят и уходят, посыльные от разных торговцев – есть в этом что-то эротическое, пьянящее. Он приглашает девушек в мастерскую, чтоб уложить их к себе в постель. Но в этот раз Франсис даже не помышляет о подобном. Он желает лишь одного: показать Габриэль свое полотно, которое докажет ей, что все, о чем она говорит, уже приходило ему в голову.

Эта жаркая сентябрьская ночь, когда свечи в окнах мастерских навевают мысли об эпохе Просвещения, – словно идеальная первая ночь любви. Но романтика их не волнует. Они не видят всей этой красоты, потому что погружены в свой разговор, ведь у них есть дела поважнее. Франсис обещает показать Габриэль картину без малейших следов изображения или преображения природных форм, какими мы привыкли их выделять в пространстве согласно шаблонам зрительного или художественного восприятия. Посреди дороги, ведущей к «Вилле искусств», Франсис останавливается и смотрит прямо на нее:

– Вы ведь понимаете, о чем я говорю?

Габриэль, конечно, понимает; более того, она единственная, кто способен его понять. Франсис Пикабиа прекрасно осознает это, он притягивает к себе ее лицо – не для того, чтобы поцеловать, а чтобы убедиться в реальности этой прекрасной головы. Он потрясен тем, что наконец нашел собеседницу, – это он-то, чьи творческие поиски до сих пор встречали лишь непонимание со стороны окружающих и повсеместно считались безумными.

Войдя в мастерскую, он зажигает несколько свечей и три керосиновые лампы, а потом начинает перебирать полотна, десятками стоящие на полу вдоль стен. Габриэль отмечает, что в комнате не жарко, но запах скипидара, эфирного масла из сосновой смолы, очень резкий, от него ее подташнивает и у нее кружится голова. Она не знает, куда смотреть, куда присесть или поставить чемодан. По ее телу пробегает дрожь. Такое бывает, когда впервые проникаешь в личное пространство человека и вдруг осознаешь: с ним ты не только займешься любовью, но и, возможно, разделишь дни, ночи и годы. Она рассматривает картины, книги, одежду, разбросанную тут и там, – всю эту жизнь, которая шла своим чередом и вдруг открылась перед ней: детские фотографии, белый умывальник, кисточки в банках, стопки писем, талисманы, открытки на стене, посуда из разных сервизов, несколько монеток, выпавших из кожаного кошелька, статьи, вырезанные из газет. Габриэль стоило бы насторожиться, увидев пару забытых кем-то туфель на высоком каблуке, перламутровую пудреницу и губную помаду «Ne m’oubliez pas» от Guerlain, которой пользовались лишь женщины свободных нравов и актрисы.

Не находя в своем ужасном бардаке нужной картины, Франсис Пикабиа мимоходом показывает десятки пейзажей, написанных недавно в Море-сюр-Луан рядом с ее братом Жаном. Он просит ее высказаться о них честно, без обиняков.

– Не щадите меня, – умоляет он.

– По правде говоря, меня тошнит от всей этой импрессионистской дребедени, – отвечает она.

– Так меня тоже! Меня тоже! – кричит он как сумасшедший.

И, перебирая свои составленные у стены импрессионистские полотна, швыряет их на пол посредине комнаты, злясь на самого себя:

– Да я же их как пирожки штампую! Булочник хотя бы людей таким образом кормит. А от меня никакой пользы. Только деньги получаю!

Вдруг в руках Франсиса оказывается полотно с яркими, кричащими цветами и расплывчатыми формами – вот что он так долго искал. Эта картина не изображает реальности, она свободна от шаблонов зрительного или художественного восприятия.

– Видите! Я вам не лгал, – восклицает Франсис, потрясая картиной.

Но Габриэль лишь морщится:

– Что ж, интересно, пожалуй. Но этого недостаточно.

Вместо того чтобы обидеться, Франсис Пикабиа чувствует, какие возможности открывает такая постановка вопроса. Эта женщина права, нужно идти дальше, бить сильнее. Его мысли проясняются, будто все вдруг встало на свои места. Габриэль кивает ему в знак полного согласия, и ободренный Пикабиа произносит речь – слова льются, сметая все на своем пути, словно бурный поток:

– Я хочу писать цвета и формы вне их чувственного восприятия. Создать мир с нуля, используя лишь свои желания и воображение, чтобы картина стала чистой выдумкой. С древнейших времен и до наших дней художник успешно старался изобразить то, что любой человек среднего ума мог бы легко узнать: оригинальную модель. Я же ищу чего-то совсем другого.

Видя, что я почти покорена, Пикабиа продолжал развивать свою мысль и, не скупясь на слова и образы, доводил ее до совершенства.

Такой была их первая ночь.

Габриэль никогда не будет говорить о любви. Никогда не скажет: «Я его любила, и он меня любил». Между ними противоборство, порождающее творческую мысль, это начало бесконечного разговора, общение в этимологическом смысле слова.

Словно капля наэлектризованной синей краски разливается по небу за высокими окнами мастерской – скоро рассвет. Франсис и Габриэль немного устали. Они молчат. Они знают, что будут целоваться, знают, что это неизбежно, ведь никто из них не сможет устоять, но сейчас их волнует совсем другое.

– Ночь весит больше дня, – говорит Франсис Пикабиа.

– С чего вы это взяли? – спрашивает Габриэль.

И Франсис рассказывает, что в детстве отец подарил ему весы. Это были прекрасные весы c двумя большими медными чашами и блестящими круглыми гирями. Он принялся взвешивать все, что попадалось под руку: свои игрушки, столовые приборы, дедушкин одеколон, сахар, книги и даже мух. Однажды ему вздумалось поставить весы у окна. Он заслонил чем-то одну из чаш, чтобы она оказалась в тени, а другая осталась на солнце, потому что хотел узнать, будет ли тень тяжелее света. Стрелка наклонилась в сторону тени – так он и сделал этот вывод.

На улице уже окончательно рассвело, заканчивается их первая ночь – они не занимались любовью, но с не меньшим наслаждением говорили без остановки. Франсис Пикабиа предлагает Габриэль прилечь на его кровати – сам он пойдет прогуляться, чтобы дать ей побыть одной и немного отдохнуть. Она соглашается. Франсис идет дышать свежим утренним воздухом на Монмартр. Этот район Парижа, с его дымом из печных труб, домишками, наползающими один на другой, и плохо уложенной мостовой, напоминает деревню. Пораженный встречей с Габриэль, ошеломленный произошедшим, Франсис идет пить кофе к Арвису, который только что вывесил плакат с рекламой мюнхенского пива. В «Молочной капле» Франсис покупает литр молока за 20 сантимов. На улице Клиньянкур оживает блошиный рынок, и вдалеке Франсис узнает силуэты Пабло Пикассо и Макса Жакоба: они возвращаются в «Бато-Лавуар» после ночной попойки. Оба испанца, чьи фамилии начинаются с «Пика», – Пикассо и Пикабиа – недолюбливают друг друга, так что Франсис переходит на другую сторону дороги, чтобы не растерять владеющей им эйфории. Париж просыпается: на улицах появляются торговцы, работяги, запоздалые гуляки; в пекарне «Де ла Галетт» Франсис покупает для Габриэль круассаны, а у крестьянки, торгующей фруктами и овощами с тележки, – красивое яблоко. Целый пир. Он уже без ума от нее. Уже зависим от нее. И ни за что не хочет с ней расставаться.

Одни мужчины преклоняются перед молодостью, другие – перед красотой, некоторые – перед добротой и любезностью, а Франсис Пикабиа в сентябре 1908 года не cмог устоять перед разумом. Он встретил умнейшую из женщин, которых ему когда-либо доводилось знать, – такого природного ума не найдешь ни на светских приемах, ни на концертах, ни в театре, ни в залах собраний… О том, чтобы дать Габриэль уехать в Берлин, не может быть и речи.

• • •

– Габриэль Бюффе было двадцать семь лет, когда она встретила Франсиса Пикабиа. В этом же возрасте покончил с собой наш дед Висенте Пикабиа, их младший сын.

– И правда. Я не задумывалась об этом.

2
Девушка в раю

Неудивительно, что Пикабиа был покорен этой прекрасно образованной девушкой и ее блестящим умом: по образу мыслей и действий она опережала не только свое окружение, но и эпоху в целом.

Чтобы понять это, нужно вернуться на десять лет назад. К моменту, когда Габриэль решила стать композитором.

Габриэль Бюффе семнадцать лет.

Она хочет совершить музыкальную революцию. Она никогда не выйдет замуж. Музыка станет единственной спутницей ее жизни.

Габи – девушка современная.

На дворе 1898 год. Для поступления в музыкальное училище абитуриентке надо выступить лучше всех – так, чтобы в ее превосходстве не сомневались даже самые консервативные члены жюри. И тем не менее Габриэль решает попытать счастья и сдавать вступительный экзамен в Парижскую консерваторию.

Ведущая музыкальная школа Франции изредка принимает женщин на оркестровое или вокальное отделения. А вот композиторское, самое престижное из всех, дамам практически недоступно. Девушке можно быть певицей, позволительно – пианисткой или скрипачкой, но композитором – нет, это уже чересчур. Создание музыкальных произведений требует качеств, которыми Бог просто не мог наделить женщину: в первую очередь это способность мыслить абстрактно.

Габриэль это не смущает. Для смелого сердца или, скорее, ума нет ничего невозможного. Она полна решимости. Но в конце девятнадцатого века одной решимости еще недостаточно.

Ее не принимают.

Габриэль попадает в ловушку. Ведь если она не будет учиться, родители скоро потребуют, чтобы вместо рояля в ее комнате появился муж, – вот что ужасно. У Габриэль совсем не девичьи мечты. В свои семнадцать она мечтает об ослепительных просторах и одиноких горных прогулках, мечтает познакомиться с Козимой⁴ в Байройте, мечтает однажды сочинить новаторскую оперу, избавленную от бремени музыкальных традиций… Анахронические мечты, неприемлемые по меркам того времени.

Придется изменить мечты.

Или изменить время.

Нужно устроить все как можно скорее. Найти музыкальное училище, в которое ее примут, – лишь бы избежать замужества. Но она не знает, где искать.

Чудесным образом до Габриэль доходят слухи о новой школе, недавно основанной Шарлем Бордом, Венсаном д’Энди и Александром Гильманом: Канторум⁵. Говорят, что там привечают авангардистов и, кажется, женщин тоже. Злые языки болтают, что школа принимает девушек потому, что просто не может отказаться от финансовой поддержки со стороны своих учениц. Ну так что ж! Лиха беда начало. Вступительные экзамены проходят в ноябре. Габриэль берется за подготовку с неистовством приговоренного. Это ее последний шанс спастись от петли на шее.

До осени Габриэль уезжает в Юру́⁶, чтобы в одиночестве готовиться к экзаменам. В Париже, равно как и в Версале, ее ничто не держит. Она сама по себе. Но в детстве она решила, что ее домом будет Юра. Ей нравится это место, здесь она черпает силы, стойкость и вдохновение. Здесь, в компании коров, во время долгих горных прогулок Габриэль нащупывает контрапункт и физически чувствует, как в ней рождается музыка, как боль и радость наполняют ее молодое тело, каждый ее мускул, как некоторые музыкальные связки вызывают в ней непостижимые чувства: кожа реагирует на любые изменения гармонии, на все апподжиатуры⁷, ее потрясают новые, неведомые созвучия. Сердце девушки занято только музыкой, мужчины ее совершенно не интересуют.

В конце августа 1898 года Габриэль возвращается в Париж. Столицу лихорадит – она уже вышла из летней спячки. Началось строительство первой линии метрополитена, которая проляжет между воротами Порт-Майо и Порт-де-Венсен. Габриэль впитывает оттенки Парижа: серые и угольно-черные цвета стен и крыш домов Латинского квартала, синеву роб водопроводчиков, белизну штукатурки, толстый коричневый бархат плотницких штанов. Девушка тоже облачается в форму – отправляясь на экзамен в школу Канторум, она надевает корсет и новые неудобные ботинки с каблуком-рюмочкой. Она уже скучает по простоте жизни в горах, но готова вытерпеть любые корсеты, лишь бы пройти отбор.

С этим мадемуазель Бюффе справляется блестяще.

Жюри решает, что абитуриентка бесспорно обладает всеми нужными качествами, чтобы стать хорошим композитором. Венсан д’Энди, директор школы, в этом абсолютно убежден. Он принимает Габриэль, единственную женщину, на курс, хотя ему приходится идти на риск. Причем большой – ведь ученица на таком престижном отделении может навредить репутации школы, которая и так стала предметом споров доброжелателей и врагов из Консерватории.

Чтобы по достоинству оценить этот поступок, нужно вспомнить, как жилось девушке вроде Габриэль в обществе образца 1898 года: она не имела права носить брюки (исключение – езда верхом или на велосипеде), не имела права работать без позволения мужа, не имела возможности осваивать некоторые профессии, преподавать латынь, греческий или философию, не могла самостоятельно получить паспорт, голосовать, участвовать в политике, свободно распоряжаться своим жалованьем и даже телом. Но зато – хоть какая-то компенсация – осенью 1898 года Габриэль позволили поступить на композиторское отделение школы Канторум.

Вот оно, начало революции.

Габриэль девятнадцать, на дворе 1900 год. Прямой и уверенный взгляд – взгляд девушки, ставшей ученицей самого звездного класса школы, где будущие композиторы держатся обособленно и с вдохновенным видом мечтают о блистательной судьбе. Она словно аномалия среди всех этих лиц, украшенных усами по моде Прекрасной эпохи. Она – ошибка. И гордится этим. Габриэль не кокетка, это сразу видно. Она не следит за модой, не носит велосипедных платьев, оголяющих лодыжки, не пытается подчеркнуть фигуру при помощи новых корсетов S-образной формы, призванных обузить бедра и утоньшить талию. Ее не интересуют ни шелка, ни кружева.

Габриэль не пытается влиться в общество коллег-мужчин, она отрывается от работы, только чтобы посетить концерт. У нее очень строгий график: занятия начинаются на рассвете – сначала класс сольфеджио, музыкальных инструментов, потом история композиции, основы гармонии, правила аранжировки и оркестровки… Это колоссальный труд, но Габриэль, как и все ее соученики, готова работать днем и ночью. Она в восторге от принадлежности к этому новому учреждению, претендующему на звание школы музыкальной мысли: здесь все будет переизобретено – способ преподавать музыку, исполнять и сочинять ее.

Меньше чем за десять лет Канторум потеснила все остальные музыкальные училища и стала единственным конкурентом Консерватории. Школа подрывает все каноны. Студенты заново открывают Глюка и Жана-Филиппа Рамо, чьи произведения не исполнялись со времен Революции. Венсан д’Энди разучивает с учениками все кантаты Баха, до тех пор неизвестные! Классы по композиции превращаются в настоящее поле боя, где Габриэль впервые берется за оружие и познает удовольствие от битвы, из которой уже никогда не выйдет, – она будет сражаться за авангард до конца своей жизни.

Вопросы преподавателей потрясают, опьяняют Габриэль: для чего нужны ноты? Можно ли сыграть эту мелодию на каких-то других музыкальных инструментах? Или даже на чем-то кроме них? Все ли звуки рождают музыку? Примерно теми же вопросами позже задастся современная живопись: для чего нужны цвета? Можно ли изменить их, расшатать цветовой спектр? Можно ли писать чем-то кроме красок? Всё ли можно изобразить на картине?

В школе Габриэль обретает силу. Она понимает: чтобы создать новый музыкальный язык, нужно вдохновляться любыми эмоциями, которые в ней вызывает искусство, – грозами живописи, ливнями поэзии.

Годы обучения в школе пролетают быстро, и все это время Габриэль не покидает волнующее чувство, что она переживает какой-то перелом.

В 1906-м, за два года до встречи с Франсисом Пикабиа, Габриэль получает диплом об успешном окончании музыкальной школы. Вместе с семьей она проводит лето в Этивале, в своих обожаемых горах, чтобы, наслаждаясь тишиной на просторах Юры, спокойно писать музыку. Родители тем временем в нетерпении: когда же она представит им какого-нибудь молодого человека?

Эта неотложность оскорбляет ее.

Габриэль почти 25 лет. И мысль о том, что придется заниматься любовью с мужчиной, повергает ее в пучину отчаяния. Она может взять штурмом гору. Но не мужское тело… Это совсем другое. Она чувствует странное отторжение.

Но ей нужен жених. Под предлогом участия, на правах выпускницы, в организации вступительного экзамена в своей школе Габриэль уезжает в Париж. Там она в одиночестве празднует свой день рождения. Через несколько дней, 25 ноября, город наряжается в желтый и зеленый: цвета праздника святой Екатерины. В этот день «катеринетки», то есть незамужние девушки старше двадцати пяти лет, проходят по улицам в разных шляпках – чем необычнее, тем лучше, – чтобы «покрыть голову Екатерины»: начало этой традиции положили модистки. Цвета праздника наводняют витрины, где продаются шляпы всевозможных видов (есть даже сладкие, украшенные конфетами и выпечкой). Флористки выставляют на прилавок веточки цветущего апельсина, а уличные торговки предлагают прохожим букеты из одуванчиков, которые девушки в шутку прикалывают к волосам. «Катеринетки – южные кокетки», – смеются парижане, поскольку модистки обычно происходили с юга Франции. Катеринетки ходят группами, с вызовом во взгляде и весельем на устах; они бродят по проспектам столицы под овации и насмешки прохожих. Поприветствовать девушек приходят и юные аристократы, и студенты из Латинского квартала. В конце концов девушки сполна одарят их своим вниманием, пригласив на вечерний бал – бал «последней надежды», куда нередко приходится вторгаться полиции, чтобы унять расшумевшуюся молодежь.

В этой радостной толпе Габриэль чувствует себя удрученно. Не только семья, но и общество в целом предписывают ей обзавестись мужем. В этом параде свободных сердец она видит лишь шествие тел, жаждущих обретения хозяина. А она ведь хочет объездить весь мир, жить ради музыки, писать, творить. Что станет с мечтами о композиторстве, если ей придется пеленать детей?

Поэтому Габриэль решает уехать из Парижа.

Выбор падает на Берлин, куда стекаются молодые музыканты со всей Европы. Она набирает побольше учеников из богатых аристократических домов – дает детям уроки игры на фортепиано, покупает учебник немецкого, чтобы освежить свои знания, и втайне готовится к большому путешествию.

3
Композиция

Габриэль окончила училище в двадцать пять лет. В 1906 году она прибывает в Берлин с пятьюдесятью марками (месячная зарплата работника среднего класса) в кармане и рекомендательными письмами от своего преподавателя.

Оказавшись одна в незнакомом городе, Габриэль ни капельки не боится. Наоборот, у нее начинается новая, свободная жизнь, которой она так желала. Здесь ей все нравится, все интересно, ведь для молодой француженки Берлин – необычайно современный город. Электричество, дорогие автомобили с мощными моторами, трамвайные рельсы, рассекающие городские улицы, электропоезда, маленькие бело-шоколадные омнибусы – все это вызывает ощущение принадлежности к новой эпохе, которая возникает прямо на твоих глазах. Сила воображения в таком огромном городе потрясающая, даже слишком, – напишет драматург Жан Жироду, который жил в Берлине в это же время.

Берлин сверкает, как глаза сумасшедшего. Новые кварталы вырастают словно из-под земли. Всюду сооружают, строят, возводят прочные, солидные здания. По сравнению с немецкой столицей, пишет путешественник Шарль Уард, Париж – конюшня, Лондон – клоака, а Нью-Йорк – свинарник. В Берлине воздух чище, чем в Париже, как будто деревья лучше приспособились к появлению автомобилей и выхлопных газов.

Габриэль нравится подмечать детали – ведь именно в них кроется экзотика. Здесь все по-другому: упаковки печенья, манера здороваться, готический шрифт, приторный вкус десертов, покрытых тошнотворным масляным кремом, мундиры конной полиции, большие магазины, в которых царят тишина и порядок, жестяные коробочки для сигар – их мужчины ради соблюдения чистоты в помещении должны оставлять при входе в магазин, при этом не отказывая себе в удовольствии забрать свою сигару на выходе.

В первые дни Габриэль с присущей ей дерзостью и легкостью погружается в жизнь наиболее оживленных мест Берлина. Самым многолюдным оказывается бульвар Унтер-ден-Линден, местные Елисейские Поля, усаженные каштанами и липами. Это квартал роскошных отелей: «Бристоль», «Савой», «Ройял», «Метрополь». Здесь находятся и шикарные конторы немецких судоходных компаний. В их витринах развешены карты, на которых отмечены суда в разных точках Мирового океана. Габриэль задерживается тут дольше остальных прохожих. Это туристическое место, здесь слышна иностранная речь, особенно часто – русская и американская. Сев на террасе кондитерской «Кранцлер», Габриэль заказывает горячий шоколад со взбитыми сливками и baumkuchen – толстый пирог в форме спила дерева. В магазинах она рассматривает местные блюда с некоторой опаской: здесь продаются вареная картошка, разного вида капуста, черная редька, морковь с гарцским сыром, бутерброды с намазками, черный хлеб с копченой рыбой, маковый пирог или сладкий пивной суп, в котором плавают макароны. Все это подается с национальным напитком Rote Ente – смесью игристого и красного вин.

Берлин – город, словно созданный для молодежи, особенно для молодых музыкантов. Габриэль начинает искать работу сразу по приезде: ей ведь надо платить за стол и кров. Она без труда находит место в камерном или, скорее, кабацком оркестре. Музыка слышится отовсюду, это часть повседневной жизни берлинцев любых сословий.

Габриэль открывает для себя и оборотную сторону суток. Такая послушная, скромная и одинокая в Париже, теперь она входит во вкус, наслаждается мгновениями и часами, утекающими в ночь. Она учится пить, познает радости опьянения и мимолетных встреч, погружается в ночную пустоту, где так много других полуночников. У нее больше нет надзирателя – в школе Канторум вечерами после концертов за девушками наблюдал Венсан д’Энди, в Берлине же она наконец предоставлена самой себе.

К семи часам вечера, когда подступает ночь чернее и беспощаднее парижской, в городе оживляются многочисленные заведения, типично немецкие трактиры со средневековым антуражем. В каждом из них есть маленькая сцена в глубине зала и камерный оркестр, везде курят трубки или сигареты, играют в карты, например в скат, а если в кабаке есть задний двор – в kegelspiel⁸, пьют пиво и едят «маленькие закуски», на самом деле совсем не маленькие.

За несколько дней Габриэль понимает иерархию и правила рассадки в этих заведениях. Лучшие столы отдают постоянным клиентам, тем, кто каждый день приходит пропивать все до последней марки. Эти старожилы всегда прибывают первыми и уходят последними, прямо перед отбоем – когда наступает Polizeistunde, комендантский час.

Если такой стол вдруг пустует – значит, тот, кто за ним сидел, отошел в мир иной. Его фарфоровую трубку, накрытую траурным платком, кладут напротив опустевшего стула и молча пьют, поминая усопшего. Никто не смеется. Но на следующий день собрание вновь обретает радость жизни и спорит о том, кому перейдет освободившееся почетное место.

Берлинской ночью Габриэль выглядит хрупкой и уязвимой. Крепкая и уверенная в себе, она никогда не кружила голову парижанам. Но в Германии за ней тянется пьянящий аромат Франции. Cреди здешних внушительных мужских фигур она чувствует себя более женственной, чем в Париже, ведь в Берлине все кажется больше: тела – крупней, улицы – просторней, даже тарелки тут вмещают невообразимое количество еды.

Впервые Габриэль нравится чувствовать себя заметной, привлекательной и желанной. Однако у нее нет любовника. Ей не хочется ни с кем «гулять», и на все предложения она отвечает отказом. В Германии отношения между мужчинами и женщинами очень отличаются от того, что она видела в Париже: берлинцы не заигрывают друг с другом, в их разговорах меньше двусмысленности и лукавства. Местным нравятся даже ее простые платья, лишенные всякого кокетства. Здесь считается шиком носить французскую или английскую одежду, и восхищенные взгляды немцев придают Габриэль уверенности, сообщают о чем-то, чего она раньше не знала, – это новое, личное переживание, диалог между девушкой, которой она продолжает быть, и женщиной, которой она становится.

Оставшись наедине с этим непривычным ощущением собственной привлекательности, Габриэль чувствует, что ей и самой хочется говорить кому-то нежные слова. Как же ей не выделяться в стране, где все для нее ново? Хорошо быть незнакомкой в чужом городе, можно себя переосмыслить.

В Берлине Габриэль смягчается, становится непосредственнее. И сама удивляется этому, вдруг наткнувшись на свое отражение в зеркале: почему ее лицо выглядит так непривычно?

Потому что она улыбается.

Однажды вечером она узнает о смерти отца. Вернувшись домой, находит просунутое под дверь письмо, запечатанное черным сургучом. Она была не готова к такому удару. Габриэль не плачет. Она закрывается в своей комнате и спит несколько дней подряд. Она просто не может встать. И еще несколько недель изнемогает от усталости – тяжелой, словно мокрая одежда.

Небольшая компания французов, швейцарцев и немцев, с которыми дружит Габриэль, предлагает ей сходить на открытие выставки нового модного художника, о котором говорит весь Париж, хотя имя у него испанское, – некоего Франсиса Пикабиа.

На дворе 1906 год, будущие любовники еще не знакомы, и Габриэль впервые слышит это имя. В то время Пикабиа пишет импрессионистские пейзажи, не уступающие картинам великих мастеров: он подражает Сезанну и Сислею.

С того момента, как этот двадцатисемилетний молодой человек, снискавший поразительную славу среди экспатов, прибыл в Берлин, всюду только и разговоров, что о нем.

Слухи сумасшедшие.

Что он приехал в Берлин на собственном автомобиле.

Что это избалованный и гениальный ребенок.

Что его первая личная выставка имела грандиозный успех и теперь его слава растет как во Франции, так и за границей.

Что он гуляка и дебошир, любит алкоголь и драки, устраивает скандалы в парижском ресторане «У Максима», где опрокидывает столы.

Что он бросает деньги на ветер и все отдаст за пару часов веселья и ночь с красавицей.

Что старые импрессионисты завидуют ему, а Писсаро даже упоминает о нем в своих письмах.

Что в честь открытия выставки он устраивает большой праздник в знаменитой галерее Кассирера и это событие нельзя пропустить ни в коем случае.

– Пойдешь, Габриэль? – спрашивают у нее друзья.

– Ну уж нет. Меня тошнит от импрессионистов вместе с их устаревшей новизной, – отвечает она.

Габриэль и Франсис вполне могли бы встретиться на этой вечеринке в 1906 году. Но сиюминутные перепады настроения, какими бы незначительными они ни были, бесповоротно определяют ход развития событий. Возможно, в тот момент эти двое возненавидели бы друг друга и авторы этой книги никогда не появились бы на свет.

Благодаря рекомендательным письмам Венсана д’Энди Габриэль попадает на занятия к Ферруччо Бузони. Мало того что этот композитор считается вторым величайшим пианистом после Ференца Листа, он еще и преподает так, что его педагогический талант ценится ничуть не меньше музыкального. Бузони – теоретик искусства, и его рассуждения о музыке выльются в манифест 1907 года, опубликованный в Триесте: «Эскиз новой эстетики музыкального искусства» – вот чему он обучает музыкантов.

Под влиянием идей Бузони один из его учеников впоследствии изобретет электронную музыку – этот двадцатитрехлетний парень в 1907 году пополнил ряды постоянных слушателей лекций маэстро. В его взъерошенных волосах, безумном, горящем взгляде было что-то пугающее. Прибытию Эдгара Вареза в Берлин сопутствовала дурная слава: рассказывали, что его исключили из Консерватории за отказ явиться на экзамен по фугам. И за то, что он имел наглость бросить в лицо самому Камилю Сен-Сансу: «Не хочу быть таким же закоснелым, как вы».

Эдгар Варез покинул Консерваторию со скандалом и под руку со студенткой актерского отделения Сюзанной, на которой вскоре женился. Какое-то время молодые жили в Париже на улице Декарта, в маленькой квартирке, где их навещали друзья: Шарль Дюллен и Луи Жуве. Потом Варез поступил в школу Канторум. Не имея средств к существованию, он относился к тому типу студентов-музыкантов, которые живут «на что Бог пошлет». Как-то вечером после концерта его поймали при попытке обчистить билетную кассу. Однако Венсан д’Энди не выгнал его и даже помог устроиться библиотекарем. Не может же он так просто отпустить одаренного юношу, который в тринадцать лет написал свою первую оперу. Д’Энди впечатлен тем, с какой уверенностью Варез выходит к пюпитру перед остальными учениками, как сверкают его глаза, какой вызов читается в его взгляде. Д’Энди даже выхлопотал ему стипендию, чтобы его подопечный посещал лекции Бузони в Берлине. Варез с молодой женой поселяются в доме 61 на Нассауишештрассе. Им не на что жить, они не знают ни слова по-немецки. Чтобы не умереть от голода, Эдгар Варез нанимается переписчиком.

С первого же дня Варез выделяет Габриэль Бюффе среди остальных соучеников. У них много общего: оба французы, примерно одного возраста, оба учились в Париже в школе Канторум. Но главное – и тот, и другая в разладе с родителями. Подобно тому как Габриэль покинула Францию, чтобы уклониться от замужества, Эдгар Варез бежал от карьеры инженера, которую ему прочил отец.

Однако поначалу Габриэль не очень уютно рядом с этим парнем, который непременно хочет стать ее другом. Ее пугает слишком пристальный взгляд молодого человека. В нем было, как она скажет позднее, что-то не то, это одновременно отталкивало и притягивало ее. А еще Эдгар Варез – красавец. Но это ничего не меняет для бескомпромиcсной Габриэль. Ромен Роллан, познакомившись с ним двумя годами позднее, напишет, что он был высокий, с прекрасными черными волосами, светлыми глазами, умным и волевым лицом, что-то вроде молодого итальянского Бетховена, вышедшего из-под кисти Джорджоне.

Габриэль очаровала Эдгара. После занятий он ходит за ней по городу, подстерегает в разношерстной толпе берлинских студентов музыкальных училищ, таскается по кабакам, в которых она играет, приглашает ее на концерты филармонического оркестра. Через несколько недель Габриэль наконец принимает его дружбу: она находит в этом человеке достойного собеседника, ее потрясает, какой простор для мысли открывают идеи Бузони в его формирующемся сознании. У Бузони был дар погружать мое сознание в пучину пророческих фантазий, – скажет позже сам Эдгар Варез, будто повторяя ее мысли. Когда они выходят с занятий, их щеки горят, в висках пульсирует кровь, и они бросаются друг к другу, чтобы обсудить и повторить все жадно впитанные ими слова. Берлин как будто растворяется, город полностью исчезает из их поля зрения, остаются лишь мысли о создании новой музыки. Вслед за своим учителем они строят музыкальные утопии, изобретают невероятные инструменты, нащупывают новые темы – словно художник, пытающийся получить доныне не известные цвета. Мы хотели освободиться, избавиться от всей традиционной техники, от старой грамматики, старого синтаксиса, чтобы расчистить путь к так называемой чистой музыке, – напишет Габриэль Бюффе.

Они часами гуляют в парке Тиргартена, где на каждом шагу встречаются то кафе, то оркестры. Увидев эту парочку на аллее, украшенной величественными статуями, можно принять их за влюбленных. Но ничего подобного. Это два революционера, занятых переосмыслением художественных принципов. Они заменяют слово «музыка» на «упорядоченные звуки» и, вместо того чтобы называть себя музыкантами, предпочитают говорить, что работают с «ритмами», «частотами» и «интенсивностью звуковой волны». Их главная задача – найти инструменты для нового звучания, выйти за пределы семинотных гамм, которыми ограничено фортепиано.

Эдгар моложе Габриэль, ему всего двадцать три. Он видит в ней ориентир, маяк, освещающий путь в бурлящем творческом потоке. Вареза пока еще швыряет из стороны в сторону порывами внутренних бурь. Он нащупывает направление, набирает ход, а потом сжигает партитуры, начинает писать сразу несколько вещей, но ни одной не заканчивает. Эдгар мучительно вынашивает свои будущие произведения, но дружба с однокурсницей облегчает его участь. Чтобы творить, ему нужны поддержка и взгляд со стороны. Однажды он просит всех своих друзей-музыкантов – в том числе Габриэль – помочь ему закончить тему на две партии, которую он только что сочинил. Не сумев продвинуться дальше, он задумал то, что сейчас можно с уверенностью назвать одной из первых попыток применения алеаторики: он попросил каждого из нас поимпровизировать на его тему. Эксперимент в духе грядущего дадаизма. Результат был просто поразительный, – вспоминает Габриэль. – Но с тех берлинских времен никаких материалов не сохранилось.

Однажды в конце урока Бузони объявляет своим ученикам, что в Берлине проездом будет знаменитый Эжен Изаи. Этот двухметровый бельгиец, похожий на горного лесоруба, втиснутого в городской костюм, – величайший скрипач во всей Европе, а то и в мире. Эжен Изаи – живая легенда.

Раз уж знаменитый виртуоз в Берлине, Ферруччо Бузони любезно просит его провести встречу со своими студентами, устроить им что-то вроде неформального «мастер-класса». И Габриэль, и Варез, да и все остальные впечатлены знакомством с Изаи, который говорит им так: «Виртуозность без музыки не имеет смысла. Каждая нота, каждый звук должны жить, петь, выражать радость или боль. Будьте художниками, исполняя даже самые сложные пассажи: там ведь ноты тоже поют, просто очень быстро».

Он призывает студентов задавать ему вопросы. Но тем страшно показаться глупыми. Габриэль скромно молчит. Вдруг Эдгар Варез встает и спрашивает у Изаи, не согласится ли тот послушать одну из его композиций. Однокурсники потрясены. Изаи охотно соглашается при условии, что это будет в самое ближайшее время. Скрипачу нужно ехать на гастроли, и он может назначить встречу только на следующее утро. После лекции однокурсники спрашивают Вареза, что же он собирается представить виртуозу, но тот признается: это был блеф, у него ничего нет. Придется придумать что-то за ночь. Габриэль предлагает показать Изаи произведение, которое Эдгар начал совсем недавно. Это симфоническая поэма под названием «Бургундия» – он уже подобрал для нее несколько нот. Получилось интересно.

Эдгар Варез просит Габриэль помочь ему закончить поэму этой ночью. Оба тотчас садятся в один из больших, тяжелых черных вагонов второго класса, которые называются берлинами. Пункт назначения: Нассауишештрассе, дом 61.

До утра Эдгар и Габриэль работают над темой «Бургундии». Эту ночь Габриэль не забудет никогда: с ней не сравнится ни одна ночь любви. Ведь девушка впервые познала счастье, к которому будет стремиться всю жизнь, – счастье помогать, подталкивать, находить слова, чтобы запустить творческий процесс, счастье родовспоможения. Пока Эдгар волнуется, дуется, раздражается, Габриэль успокаивает, ободряет его, подкидывает идеи, хвалит, когда тот сомневается, поддерживает, когда он приступает к работе. Cпоры перетекают в обмен идеями, из противостояния рождаются прекрасные мысли. Иногда Эдгар, погорячившись, рявкает, что все ее замечания бесполезны, – тогда она угрожает уйти и бросить его одного. Но он прикладывает все силы, чтобы удержать Габриэль, ведь без нее он чувствует себя потерянным.

Всю ночь мы пытались отшлифовать эту тему – но лишь все портили. Тема, впрочем, была удивительной, это было новое слово в музыке, абсолютно другое звучание. Он никак не мог продвинуться дальше. Впал в какой-то ступор.

И на суд Изаи мы так ничего и не представили.

Следующие несколько дней Эдгар и Габриэль не разговаривают друг с другом. А вскоре начинаются каникулы. У Вареза получилось выйти из ступора и закончить свою симфоническую поэму «Бургундия»; он собирается представить ее вниманию французской публики. Габриэль же решает ненадолго отправиться к семье в Версаль и тоже что-нибудь написать. Ведь чтобы стать «акушеркой» для своего товарища, ей пришлось отложить свои композиторские занятия.

Эта пара недель, которую Габриэль планирует провести во Франции, положит конец ее музыкальной карьере – хоть она пока об этом не догадывается.

4
Франсис Пикабиа: автопортрет

Музыкальная карьера Габриэль закончилась после встречи с Франсисом Пикабиа. Похоже на описание несчастного случая. Но, возможно, все не так однозначно. Габриэль – само воплощение свободы, и она вольна распоряжаться ею как угодно. Вплоть до принесения себя в жертву, почему бы и нет. Каким бы неожиданным ни было это порабощение, оно, кажется, случилось добровольно. Габриэль создана, чтобы порождать и отстаивать идеи. Для этого она использует мужчин. Хотя ее замыслы и превышают их способности.

Вернемся к 1908 году. Габриэль повстречалась с Франсисом Пикабиа дома у матери, в Версале. Еще раз обратимся к событиям той осени: Габриэль и Франсис познакомились, провели вместе бессонную ночь и даже забыли поцеловаться. Пикабиа пошел устраивать пир для Габриэль. Но, пока его нет, она собирается сбежать. Ночь прошла, алкоголь и сентиментальность выветрились. Через несколько часов поезд увезет ее в Германию. Пора покидать эту мастерскую, притаившуюся где-то за монмартрским кладбищем.

В спешке Габриэль находит какую-то бумажку и карандашный грифель, набрасывает прощальную записку, но колеблется. И тут появляется Франсис. Габриэль поймана при попытке к бегству: стоя в плаще, застегнутом на все пуговицы, она застывает перед этим мужчиной с по-детски нежной кожей. Несмотря на бессонную ночь, он как будто помолодел, словно жаркие ночные дискуссии омыли, освежили художника. В его лихорадочно горящем взгляде читается удивление: «Как, неужели вы уходите?» Это безумие – еще вчера они были незнакомы, а сегодня он уверен, что его судьба зависит от этой миниатюрной женщины с неприметными чертами лица.

Габриэль чувствует, как по ее телу пробегает холодок; она знает, что не выдержит этого взгляда, что жребий брошен, что ей надо было уходить, не теряя времени, ночь была слишком хороша, их уста, не смыкаясь, говорили слишком увлеченно… Теперь она уже никуда не уйдет.

Пикабиа начинает:

– Вы должны понять: живопись стала для меня бессмысленной работой! Я пишу, чтобы пить, а пью, чтобы забыть об этом! Все это ужасает меня. Если вы сегодня вернетесь в Берлин, я прекращу писать. И вы будете в этом виноваты. Вы нужны мне. Сам я понимаю лишь, где нахожусь, но не знаю, куда направляюсь. Вы не можете уехать. Вы единственный человек, который может мне помочь.

И женщина, не подвластная никому и ничему, принимает решение остаться. Ей понадобилась всего секунда. Теперь ею овладевает холодная энергия. Она свободна, а общество нет. Нужно соблюдать приличия. В 1908 году девушка не может жить у незнакомого мужчины, так что она постучится в дверь брата и заговорит ему зубы. Может ли он приютить ее на пару дней – чтобы ей уладить кое-какие дела до отъезда в Германию? Жан, на радостях, что сестра наконец проявила к нему какой-то интерес, поддается на любую ложь – да и врет она складно, не подкопаешься.

Но проходят дни, а Франсис больше не появляется. Он слезно умолял ее остаться во Франции, а сам исчез. Упорхнул. Габриэль потрясена. Ошарашена. Когда она как бы невзначай спрашивает Жана, нет ли новостей от его странного друга, брат отвечает, что нет – они уже давненько не виделись. Габриэль в бешенстве. Не может же она опуститься до того, чтобы как последняя обманутая мегера рыскать по кабакам в поисках мужчины, который ей никто. Жан, со своей стороны, тоже ищет встречи с Пикабиа, чтобы предложить ему поехать на несколько дней в Бретань и пройти по «маршруту художников». Но Франсис – птица редкая и неуловимая. Жан заглядывает к нему в мастерскую, предполагая, что тот закрылся там и пишет. Но там никого.

Габриэль закипает от ярости. В Берлине начались занятия, оркестр, наверное, уже ищет ей замену, а она застряла в Париже в ожидании этого самовлюбленного испанца. Он разозлил ее, уязвил ее гордость. Девушка укладывает чемодан и собирается сесть в поезд, на который так не хотел отпускать ее этот тип. Как можно скорее. Багаж готов. Вперед, на вокзал.

Но в это время с улицы доносится чудовищный гудок. Брат и сестра бегут к окну.

Дебошир за рулем крикливого автомобиля размахивает шляпой, будто у него в руках знамя победы. Этакой Никой Самофракийской предстал Франсис Пикабиа, спохватившийся, как обычно, в самый последний момент, когда ситуация была уже in extremis⁹. Он размахивает бутылкой шампанского и вещами для поездки: шубами, пледами и перчатками для всех троих. А еще по такому случаю он купил новую машину. Великолепную – он ее обожает.

Молодые люди принимаются уговаривать Габриэль поехать с ними. Ведь осенняя Бретань бесподобна, красивее места в мире не найти. Габриэль на распутье. Если она сядет в эту машину, ее жизнь покатится в неизвестном направлении. Если не сядет, то вернется на свою музыкальную стезю. Выбирать нужно с умом – уловить, куда зовет тебя судьба. Но у Габриэль всего лишь секунда на ставки. Ей остается только наблюдать, как ее руки машинально берут пальто, шляпу и чемодан. Трудно сопротивляться, когда кто-то хочет тебя так сильно. Немыслимо, если этот кто-то – Франсис Пикабиа.

Отъезд в Бретань проходит радостно, мотор весело урчит по дороге на запад. Ни карты, ни плана, ни проводника – они едут наугад, не зная, куда и зачем. Сидя с компасом в руке, словно штурман, между этих двух мальчишек, Габриэль забывает всякую сдержанность и смеется от души. Это приключение на троих раззадоривает ее. Девушка закрывает глаза и вдруг видит поезд, на который она не попала: этот поезд в Берлин, удаляясь, уносит с собой частичку нее самой, образ сочинительницы музыки, которой она могла бы стать – и которой, быть может, уже не станет.

Габриэль замечает, что Пикабиа смотрит на нее. Мало-помалу они начинают обмениваться многозначительными взглядами, их руки соприкасаются, и, помогая девушке выйти из машины, художник сжимает ее талию сильнее, чем следовало бы.

Перед ними открываются прекрасные пейзажи, от которых захватывает дух. Время от времени друзья останавливаются, чтобы спросить дорогу, – язык бретонцев напоминает плеск моря о камни. В начале сентября местные совершают паломничество к базилике Нотр-Дам-дю-Фольгоэ. Брат с сестрой и влюбленный художник встречают по дороге толпу, которая туда направляется. Чтобы примкнуть к этому шествию, люди стекаются со всей Бретани: пешком, верхом или на повозках. Большую сверкающую машину окружает кучка любопытных детей, изо всех сил трезвонящих в сотни колокольчиков. Паломники советуют путешественникам отложить поездку в Лорьян и отправиться в Фольгоэ: неважно, что это совсем в другом направлении, зато им, возможно, позволят прикоснуться к святыням и попросить все, что нужно. Там можно купить нательные крестики и четки для своих домашних. Франсис решает, что это отличная идея: на ум приходит Севилья, где живут его кузены. По дороге в Финистер они запросто смогут переночевать в каком-нибудь сарае, где за пару подарков найдется уютное спальное место – в это время фермеры часто принимают постояльцев, а поскольку хозяевам принято дарить белых кур, нашей троице советуют проситься в дома, где по двору гуляют эти белоснежные птицы – верный признак гостеприимства. Бретонские женщины красивы, их белые высокие чепцы гармонируют с черными платьями и разноцветными хоругвями, праздничные наряды им очень идут, подчеркивают их круглые кукольные лица и большие голубые глаза. Франсис, Габриэль и Жан встречают повозки с собачьими упряжками, кружевниц, цыганку, которая за пару золотых рассказывает им страшные истории, процессию мастериц, шьющих хлопковые чепчики, тряпичниц, жен моряков и кучеров, встречают запеленутых младенцев в тележках, женщин, несущих на голове тяжелые корзинки с ракушками. В этой разношерстной деревенской толпе наши три разбойника в шляпах и очках, сидя в роскошном автомобиле, кажутся инопланетянами или гостями из будущего. Но праздник продлится недолго. Счастливое единение спонтанного трио лопнуло, когда Жан наконец заподозрил, что Франсис ухаживает за его сестрой. Последний немного перешел границу, один чересчур откровенный взгляд – и воздух зазвенел от напряжения. Жан понимает, что вся эта эпопея была задумана и исполнена Франсисом, чтобы обольстить Габриэль. Сам он здесь всего лишь предлог, поручитель. Неужели они держат его за идиота? В биографии Франсиса Пикабиа Мария Луиза Боррас напишет: Жан изображает оскорбленного брата – как будто его ярость была напускной, словно за ней пряталось нечто другое. Может, он ревнует? Злится, что у него отняли друга? Что сестра вытесняет его из отношений, в которые он вложил столько сил? Или, зная о разгульной жизни Франсиса Пикабиа, искренне хочет защитить сестру от этого ловеласа? Как бы то ни было, начавшись как праздничное и беззаботное приключение, поездка омрачается досадой. Жан требует, чтобы сестра вернулась в Версаль, и угрожает испортить Франсису репутацию.

Пикабиа не желает доводить дело до стычки с другом. Без дальнейшего промедления он высаживает Жана прямо посреди Бретани, бросив его в центре толпы паломников, женщин в бигуденах¹⁰, волынщиков и хористов. И без малейших угрызений совести мчится дальше, как будто спасая свою шкуру. Он сбегает. И похищает Габриэль, направляясь в Кассис. Франсис понимает, что, сидя в такой потрясающей игрушке – его гоночной машине, эта женщина сменит гнев на милость и в итоге уступит ему. Автомобиль – ускоритель частиц, любовь зарождается в нем на фоне постоянной опасности. Та безумная скорость связала меня с этой женщиной гораздо сильнее, чем могли бы сделать совместно прожитые годы, нас притянуло друг к другу из-за большого риска, на который мы пошли вместе, – напишет он в «Караван-сарае»¹¹.

Чтобы доехать до юга Франции на машине, тогда требовалось два дня. Франсис добирается за 20 часов. Сумасшедший. Габриэль опьянена: напрасно она изображает недотрогу, старается не терять голову – Пикабиа уже принадлежит ей. Она бросила брата, даже не обернувшись, разгоряченная близостью мотора и водителя. Впервые она проводит так много времени наедине с мужчиной, и сердце ее колотится, как у разбойника во время конной погони.

О чем говорить? С чего начать? Несмотря на сильный шум двигателя, Пикабиа не умолкает ни на секунду. Он рисуется, объясняется, рассказывает, кто он такой и почему он такой. Габриэль должна все о нем знать, все понимать. Он хочет поведать ей обо всем, что происходило до их знакомства, о важных моментах своей жизни, своего детства. Пикабиа хочет доверить ей все, выдать все, чтобы полностью оказаться в ее власти, чтобы она одна по-настоящему знала и понимала его.

Он начинает с азов, с дня своего рождения – 22 января 1879 года. Его дед и отец родились на Кубе. Но не он. Франсис родился в Париже. Он всего лишь француз и потому чувствует себя исключенным из наследственной линии – особенно учитывая, что отец так и не заговорит с ним по-испански. Франсис носит в себе отпечаток разлома мужской ветви их семейного древа. На самом деле Пикабиа – испанцы, высланные на Кубу в семнадцатом веке. Там они сделали состояние.

Франсис обожает называться кубинцем, сыном далеких и загадочных земель на другом конце света. Он никогда не бывал на Кубе, но, хвастаясь перед Габриэль, рассказывает, что экзотическая кровь, текущая в его венах, разительно отличает его от других:

– Чего же вы хотите от кубинцев… Жители этой страны красят свои дома в розовый, голубой и бледно-зеленый… Я, к сожалению, не живу на Кубе, но со своими идеями обращаюсь так же, как кубинцы со стенами. Я крашу черные идеи в голубой – и это прекрасно.

Панчо, отец Франсиса Пикабиа, – человек странный, не от мира сего, он совсем не похож на других мужчин своего поколения. Его рост – метр восемьдесят, очень высокий по меркам не только девятнадцатого века, но и собственной семьи – даже его сын будет ниже. Пикабиа-старший худощав и одевается как денди. Отчасти светский человек, отчасти дипломат, официально он служит в кубинском посольстве в Париже, но больше любит оставаться дома, выкуривать по три пачки сигарет за день и поменьше суетиться. Его любимым занятием было убивать мух совочком и отдавать их на растерзание муравьям. Странный это был отец, своеобразный.

Мать Франсиса – олицетворение всего самого «французского». Она родом из такой же богатой семьи, как и ее муж. Живут они на улице Пети-Шам, в доме 82.

Пикабиа рисует словесные портреты членов этой французской семьи с множеством забавных деталей. Он изображает визгливый голос бабушки по маминой линии, которую не выносит:

– Мари, сколько яиц вы положили во вчерашний омлет?

– Двенадцать, мадам.

– А я сейчас проверю. Принесите мне скорлупу! Я все пересчитаю!

Франсис не любит этих экономных богачей, готовых рыться в мусоре, чтобы проверить, не утаила ли кухарка яйца. Он считает, что деньги созданы для того, чтобы их тратить без счета, пропивать, проедать, спускать на бурные наслаждения, да просто бросать на ветер.

Его мать зовут Мари-Сесиль Даван, она такая же кроткая и чудаковатая, как ее муж. Родители Франсиса поженились по любви, их странности чудесно подошли друг другу. Франсис – их единственный сын, и мама опекает его слишком сильно. Мари-Сесиль советуют держать дистанцию, поменьше тревожиться о своем маленьком наследнике, не баловать его, а то из нежного цветка может вырасти тот еще фрукт. При этом у Мари-Сесиль хрупкое здоровье – слабые легкие. Когда состояние матери ухудшается, ее просят еще больше отдалиться от сына, ведь он становится капризным. Он требует внимания, подарков. Чем больше ребенка балуют, тем больше он грустит. Франсис протестует против мира взрослых, полностью отлучившего его от матери.

Однажды отец дарит ему фантастическую игрушку: маленький экипаж, запряженный двумя лошадьми. Без всякого повода. Франсису семь лет, он вместе с семьей на пару дней уезжает в их загородный дом в Сен-Клу. Из окна своей спальни он смотрит на огромную игрушку, которую отец поставил в саду: эта детская упряжка кажется ему гоночным автомобилем, предметом его мальчишеских мечтаний. Франсис спокойно отводит взгляд от окна и поворачивается к двум полным швейцаркам в белых фартуках, которые за ним присматривают. Он вдруг понимает, почему в саду чудесным образом возникла эта игрушка. И просто говорит им: «Моя мама умерла».

Она действительно умерла от туберкулеза легких 21 сентября 1886 года. Франсис больше ничего про это не скажет. Эта новость оглушает его, и, остолбенев от горя, он молча спускается в сад, чтобы потрогать свой подарок, эту манящую, новенькую, сверкающую повозку. Маленький Франсис озадачен: получается, что по логике взрослых игрушка может заменить ему мать. Что ж, допустим. Всю свою жизнь Франсис будет коллекционировать машины – всего их наберется 142 штуки. А еще – женщин. Но тут уже сложнее назвать точное количество.

– С тех пор я был одинок, – объясняет он Габриэль.

Его отношения с отцом становятся все сложнее. Габриэль напишет про это так: Ребенок замыкается в себе, над ним довлеют скука и одиночество. Он оживает лишь в тот день, когда отец везет его на нормандский пляж: там он открывает для себя океан и свободу, учится бегать и плавать.

От матери Франсису остается всего лишь одно изображение, красивый овальный портрет, запечатлевший черты молодой хрупкой женщины. Всю свою жизнь Франсис будет хранить эту картину как единственную реликвию. Мальчик находит спасение в живописи – только благодаря ей он может прикоснуться к лицу матери собственными руками: он ищет ее во всех женщинах, портреты которых пишет, во всех губах, которые целует.

– Отсутствие женщины в принципе действует на нервы, а уж особо пристрастившихся постель без женщины может лишить сна! – говорит он Габриэль.

В защиту Франсиса, он предельно ясен для тех, кто умеет слушать. Так что Габриэль предупреждена. Возможно, ей и не требовалась такая откровенность. Она и так чувствует, что Франсис из тех мужчин, от которых не следует ждать физической верности.

После смерти Мари-Сесиль за воспитание маленького Франсиса берутся его отец, дед и дядя. Пикабиа прозовет их семейку «четверо без женщин» – а потом в его личной жизни будет, образно говоря, «четыре сотни женщин». Он становится одержим идеей двойников: С тех пор как отец подарил ему великолепную повозку с упряжкой лошадей после смерти матери, он боится потерять свои игрушки и требует их в двойном экземпляре, – тема двойничества будет сопровождать Франсиса всю жизнь и отразится в его творчестве.

Все знают, что после смерти матери он с головой погрузился в рисование. Но уточним: рисует он при этом блестяще.

Его дядя Морис работает в библиотеке Святой Женевьевы и увлекается живописью. В его гостиной висят картины скромных, но известных художников: Фердинана Руабе, Феликса Зима.

– Я копировал их и вешал вместо оригиналов. А потом продавал эти картины, чтобы купить марки в свою коллекцию, – рассказывает Франсис. – Мне было двенадцать или тринадцать лет. А взрослые ни о чем даже не догадывались.

На следующий год Франсис заявил, что хочет поступить в Национальную школу декоративных искусств, но отец поначалу отказал ему: он сомневался. И даже не доверял. Чтобы проверить, есть ли у сына талант, он пошел на хитрость.

– Мне пятнадцать лет. Отец представляет на суд Салону французских художников одну из моих картин. Он отправляет ее под вымышленным именем, с вымышленной датой рождения, чтобы узнать, примут ли ее на выставку. Мало того что ее приняли, – ее отметили. Так что отец разрешил мне двигаться в этом направлении.

Картину Франсиса оценили эксперты. Сначала его взяли в школу Лувра, а потом, с согласия отца, наконец и в школу искусств. Все благодаря Салону. Франсис знакомится с Жоржем Браком и, что еще важнее, с Мари Лорансен. А также регулярно посещает занятия в частной школе Фернана Кормона: там он учится академической живописи, осваивает жанры пейзажа, портрета, исторических сцен… В девятнадцать лет Франсис открывает для себя живопись импрессиониста Альфреда Сислея. Он потрясен. И тут же направляет свой невероятный дар на подражание обретенному идолу. В 1899 году картины двадцатилетнего Франсиса выставляют на Салоне французских художников, и за ним закрепляется слава юного импрессиониста.

Он начинает продавать свои картины, и продаются они хорошо, чрезвычайно хорошо. Но деньги утекают как вода сквозь пальцы. Франсис все растрачивает на пустяки – новые костюмы, модные рестораны, ночные клубы. Его всегда окружает какая-нибудь безумная компания. На рассвете он приглашает всех к себе домой, ведь если в его объятьях не оказалось какой-нибудь женщины, он может заснуть лишь под шум веселья.

В 1900 году умирает его бабка Даван, злыдня, любившая пересчитывать яичную скорлупу. Она оставляет Франсису кругленькую сумму, благодаря которой он сначала покупает себе первый болид, а потом покидает родительский дом. Он хочет жить один – с таким состоянием можно ни от кого не зависеть и ни перед кем не отчитываться. Он позволяет себе даже такую роскошь, как аренда просторной мастерской на «Вилле искусств», там, где раньше творили его кумиры – Гоген и Сезанн. Просто мания величия.

У Франсиса бывают моменты душевного подъема, когда он с головой погружается в рисование, ни днем ни ночью не покидая мастерской. Он объезжает деревни и села, наслаждаясь выбранной им жизнью художника. Но эти светлые периоды чередуются с приступами черной меланхолии, когда, вместо того чтобы писать, он пьет, сторонится мастерской и пропадает в ночных кабаках, становясь циничным, а иногда и болезненно жестоким.

В 1903 году восемь его импрессионистских полотен попадают на выставку «Общества независимых художников». Пикабиа становится всеобщим любимцем. Критика отмечает неподражаемую живость его картин.

В 1905 году Франсис проводит свою первую персональную выставку. Его даже сравнивают с Сислеем, его кумиром. Вот он, юный гений, удивительно мастеровитый для своих лет. Все хотят разделить с ним постель или ужин. Пикабиа живет на полную катушку.

В 1906-м он устраивает персональную выставку в собственной мастерской – неслыханное дело: позволить себе выставку можно не раньше сорока, и то если прославишься. Понятно, что Габриэль задела Франсиса за живое, притворившись, будто не знает его, – ведь о нем «говорили все».

Всю дорогу до Кассиса Франсис не умолкал ни на минуту. Он вывалил на Габриэль всю свою жизнь.

• • •

– Когда я пытаюсь представить Пикабиа ребенком, у меня за него сердце болит. Слишком рано повзрослевший, такой грустный, такой одинокий. Но когда представляю себе Габриэль, я переживаю за нее еще больше: мне кажется, что для своего возраста она была слишком сильной. Несокрушимая материя. Из-за того что мы оживляем их в этом тексте, у меня возникает ощущение, что они мне принадлежат, что они мои дети. Я должна взять за них ответственность и понять их. Должна полюбить их. А что насчет тебя? Ты их любишь?

– Не знаю. Я никогда не думала о них в таком ключе. С тех пор как мы начали писать эту книгу, я скорее задаюсь вопросом: могли бы они полюбить меня? И, поскольку не знаю ответа, предпочитаю думать, что да. Иногда я поступаю определенным образом, представляя, что им бы это понравилось. Как будто умершие за мной следят. И на самом деле чувствую на себе их пристальный взгляд всю жизнь, еще с самого детства.