Read the book: «Пышка Маша и три медведя»
Глава 1
Старый рейсовый ПАЗик, казалось, знал каждую выбоину на проселочной дороге лично и старательно въезжал в каждую из них, заставляя пассажиров подпрыгивать на жестких дерматиновых сиденьях. Маша сидела у окна, обмахиваясь сложенной в несколько раз газетой. Июльская жара стояла густая, тягучая, пахнущая расплавленным асфальтом и сухой полынью. Маша была девушкой крупной, что называется, «в теле». Пышные бедра, мягкий округлый живот и полные руки, покрытые легким загаром, в городе заставляли ее прятаться в бесформенные балахоны и избегать людных мест, где ей казалось, что все смотрят на нее с осуждением. Но здесь, в деревне, где автобус уже миновал последний поворот и выехал на пыльный тракт, окруженный стенами спелой ржи, Маша чувствовала себя иначе. Здесь ее тело не было недостатком. Здесь она была просто Машенькой, внучкой, которую нужно было кормить и любить.
Автобус чихнул, выдохнув облако черного дыма, и остановился на конечной остановке у покосившегося деревянного навеса. Маша тяжело спустилась на подножку, поправляя лямку объемной дорожной сумки. Деревня Заречье встретила ее тишиной, стрекотом кузнечиков и запахом нагретой на солнце пыли вперемешку с ароматом цветущей липы.
До бабушкиного дома было минут пятнадцать неспешным шагом. Маша шла по мягкой обочине, вдыхая родные запахи. Вот покосившийся забор дяди Коли, вот колодец с ржавым воротом, а вот и знакомая резная калитка, покрашенная в веселый, хоть и облупившийся от времени, голубой цвет. Маша толкнула ее, и калитка ответила протяжным, певучим скрипом.
— Кто там? — раздался из глубины двора знакомый, слегка дрожащий, но такой родной голос.
— Бабуль! Я приехала! — крикнула Маша, бросая сумку прямо на траву у крыльца.
Дверь распахнулась, и на порог вышла баба Нюра. Она была маленькой, сухонькой, словно высушенный на печи яблочный корешок, но глаза ее сияли такой живой, неиссякаемой радостью, что у Маши тут же защипало в носу. Бабушка торопливо спустилась по ступенькам, вытирая руки о передник, и заключила Машу в свои хрупкие, но удивительно крепкие объятия. Маша прижалась к ней, чувствуя знакомый запах валерьянки, сушеной мяты и старого мыла.
— Ой, Машенька, внученька моя, приехала! — причитала баба Нюра, отстраняясь и гладя внучку по пухлой щеке. — Худая какая... В городе своем совсем не кушаешь, всё на бегу. Пойдем, пойдем в дом, я тебе баньку истопила, а потом и обедать.
В доме было прохладно и пахло свежевымытыми полами и укропом. Окна были завешаны белоснежными кружевными занавесками, а на подоконниках, как всегда, теснились пышные кусты герани. Маша с удовольствием сбросила городские кроссовки, прошлепала босиком по дощатому полу и села за стол, покрытый клеенкой с узором из спелых вишен.
Баба Нюра не стала ждать, пока внучка отдохнет. Она тут же начала суетиться у русской печи и газовой плиты, доставая сковороды и кастрюли.
— Я же знаю, что ты приедешь, я со вчерашнего дня готовлюсь, — тараторила она, ставя перед Машей глубокую тарелку с наваристым борщом, в котором плавала густая, желтая от домашней сметаны жижа. Но главным сокровищем было огромное эмалированное блюдо, накрытое чистым льняным полотенцем. Бабушка торжественно откинула ткань, и по кухне поплыл божественный, сводящий с ума аромат жареного теста, лука и сливочного масла.
Пирожки. Маша их обожала до дрожи в коленях. В городе она сидела на диетах, считала калории, мучила себя гречкой и куриной грудкой, но здесь, перед этим золотистым, румяным изобилием, все запреты рушились. Пирожки были пухлые, бочкастые, с глянцевыми бочками.
— С капустой и яйцом, с ливером, а вот эти, с краю — с вишней и творогом, сладкие, — перечисляла баба Нюра, подливая Маше чай с чабрецом из пузатого фарфорового чайника.
Маша откусила первый пирожок с капустой. Тонкое, хрустящее снаружи и мягкое, как пух, внутри тесто, сочная начинка, в которой тушеная капуста идеально балансировала с пикантным вкусом черного перца и жареного лука. Она закрыла глаза от удовольствия.
— Вкусно, бабусь... Невероятно вкусно, — прошептала она, крошки сыпались на ее пышную грудь.
— Кушай, деточка, кушай. Вон какая ты у меня красивая, мягкая, настоящая русская красавица. А то в телевизоре одни кости показывают, смотреть страшно, — приговаривала бабушка, с любовью наблюдая, как внучка уплетает один пирожок за другим. Маша съела три штуки, запивая их горячим, душистым чаем, и чувствовала, как внутри разливается тяжелое, приятное тепло и сонливость.
Вечер прошел в неспешных разговорах. Бабушка рассказывала деревенские новости: у соседки Зинки корова отелилась, председатель колхоза опять запил, а молодежь в клубе новую музыку слушает. Маша кивала, гладя пушистого рыжего кота Ваську, который устроился у нее на коленях, мурлыча, как трактор. Спать ее уложили на огромную кровать, застеленную лоскутным одеялом, а под голову положили перину, в которой Маша утонула с головой, мгновенно провалившись в глубокий, сладкий сон без сновидений.
Утром Машу разбудил петух. Он прокукарекал надрывно и громко, прямо под окном. За окном стоял густой, молочно-белый туман, и трава во дворе была серебристой от росы. Маша потянулась, чувствуя приятную тяжесть во всем теле, и встала. В доме пахло печеным хлебом и парным молоком.
Баба Нюра уже была на ногах, хлопотала у плиты.
— Доброе утро, соня, — улыбнулась она. — Ты сегодня в лес собиралась? За грибами?
— Да, бабуль. Боровики пошли, ты же сама писала, что после дождей их тьма, — Маша зевнула, натягивая старые джинсы и флисовую кофту, которую не жалко было испачкать.
— Ну гляди, не заходи далеко. Лес он хитрый, заплутать в два счета. Возьми корзинку, ножик и спички. И компас на всякий случай, дед твой еще оставил.
Через полчаса Маша уже шагала по росной траве к опушке леса. Корзинка из ивовой лозы приятно оттягивала руку, нож в ножнах болтался на поясе. Лес встретил ее прохладой и сумраком. Сосны стояли, как могучие колонны, уходящие в небо, а под ногами шуршал ковер из прошлогодней хвои и мягкого, пружинистого мха. Воздух здесь был совсем другим: густым, стерильным, пахнущим грибницей, смолой и влажной землей.
Маша любила «тихую охоту». Это был ее способ медитации. Она шла не спеша, внимательно вглядываясь в мох, раздвигая ветки папоротника. Первый гриб нашелся почти сразу — крепкий, с толстой белой ножкой и шоколадной, бархатистой шляпкой. Маша аккуратно срезала его ножом, очистила от иголок и положила в корзину.
Азарт захватил ее. Грибы действительно пошли стеной. То тут, то там из-под мха выглядывали тугие шляпки белых, а на прогалинах, где пробивалось солнце, высыпали целые семейки рыжиков и лисичек. Маша продвигалась все глубже в чащу, переступая через упавшие, покрытые зеленым бархатом стволы, обходя муравейники и кусты колючего ежовника. Она наклонялась, приседала, ее дыхание участилось, по лбу катились капли пота, но она не замечала усталости. Корзина становилась все тяжелее, дно уже было полностью закрыто грибами.
— Еще вот тот, за елкой, и хватит, — сказала она себе вслух, заметив огромный, похожий на перевернутый зонтик, груздь.
Она шагнула за ель, срезала гриб, выпрямилась и вдруг замерла. Лес вокруг изменился. Сосны здесь стояли реже, но зато подлесок был густым, непроходимым, состоящим из дикой малины и лещины. Маша обернулась, ища знакомый ориентир — старый, расщепленный молнией дуб, мимо которого она проходила полчаса назад. Дуба не было.
— Ладно, не страшно, — пробормотала Маша, пытаясь подавить зарождающееся в груди чувство тревоги. — Солнце еще высоко, значит, на восток мне вот так...
Но солнце, пробивающееся сквозь кроны, казалось, светило отовсюду, путая направления. Маша пошла в ту сторону, откуда, как ей казалось, пришла. Через десять минут она вышла на берег ручья, которого раньше не видела. Ручей был узкий, с темной, торфяной водой.
— Черт, — выдохнула Маша. Она полезла в карман за компасом, но пальцы нащупали лишь крошки от утреннего печенья. Компас она забыла на столе, рядом с чашкой из-под чая.
Паника подступила к горлу холодным комком. Маша ускорила шаг, пытаясь найти хоть какую-то тропинку, но лес становился все глуше, все мрачнее. Ветви цеплялись за одежду, царапали лицо. Тишина стояла неестественная, звенящая. Не было слышно ни птиц, ни ветра. Только ее собственное тяжелое, сбивчивое дыхание и хруст веток под резиновыми сапогами.
Она шла уже, наверное, часа два. Ноги гудели, спина ныла от тяжелой корзины, которую она, однако, упрямо не бросала. И тут, пробравшись сквозь густые заросли орешника, раздирая рукава куртки, Маша внезапно вышла на просторную, заросшую высокой травой поляну.
Посреди поляны стоял дом.
Это была не сказочная избушка на курьих ножках и не заброшенная дача. Это был добротный, крепкий сруб, потемневший от времени и дождей. Крыша была крыта новым шифером, а на окнах не было ни ставен, ни занавесок, только чистые, недавно вымытые стекла. Рядом с домом стоял сарай, из-под навеса которого выглядывал нос моторной лодки, а у крыльца были аккуратно сложены в поленницу березовые дрова.
Маша замерла, не веря своим глазам. От дома веяло спокойствием и обжитостью. Из кирпичной трубы, несмотря на летний день, тянулась тонкая струйка дыма — значит, печь была растоплена недавно, или тлели угли.
— Эй! Есть кто-нибудь?! — крикнула Маша. Ее голос прозвучал слабо и тут же потонул в ватной тишине леса.
Никто не ответил. Только где-то вдалеке ухнула сова, хотя было еще совсем светло. Маша подошла ближе. Дверь была массивная, дубовая, с тяжелой кованой ручкой. Она была не заперта, а лишь прикрыта. Маша толкнула ее. Дверь со скрипом отворилась, впуская ее в прохладные, темные сени, пахнущие сырой землей и сушеными травами.
— Хозяева! Я заблудилась! Помогите! — позвала она снова, шагая в горницу.
Внутри было просторно и на удивление чисто, но эта чистота была суровой, мужской, лишенной всякого уюта. Огромная комната была разделена на зоны. У дальней стены стояла широкая, наспех сколоченная из неструганых досок кровать, застеленная грубым серым одеялом. Рядом — еще одна, поменьше, с матрасом, набитым соломой. А в углу, на широкой лавке, была постелена овечья шкура, и лежал туго набитый брезентовый валик. Три спальных места.
Маша медленно шла по комнате, ее страх постепенно сменялся любопытством и каким-то странным, почти мистическим трепетом. Дом был пуст, но присутствие его обитателей ощущалось в каждой детали.
За массивным столом из цельного спила дерева стояли три табурета. На столе лежал брусок для заточки ножей, стояли три алюминиевые миски и три деревянные ложки. В одной из мисок были недоеденные остатки каши, а рядом лежал огрызок черного хлеба. Кто-то ушел прямо из-за стола, торопясь.
На стене, на специальных кованых крюках, висело оружие. Два гладкоствольных ружья и один нарезной карабин. Рядом висели три подсумка с патронами и три охотничьих ножа в кожаных ножнах.
Маша подошла к окну. На подоконнике стояли три пары тяжелых, грубых ботинок, покрытых засохшей грязью. Размеры были разные: одни огромные, как лодки, вторые поменьше, но с широким носом, а третьи — обычные, но с стертыми до дыр каблуками.
В воздухе витал сложный, терпкий букет запахов: крепкий мужской пот, ружейное масло, сырая кожа и хвоя. В углу, на чугунной печке-буржуйке, стоял огромный закопченный чайник, от которого шел легкий пар. Вода была горячей.
Маша опустилась на один из табуретов, поставив тяжелую корзину с грибами на пол. Сердце ее колотилось где-то в горле. Кто эти люди? Охотники? Лесорубы? Браконьеры? Почему они оставили дом открытым, с горячим чайником и недоеденной кашей, уйдя в лес, где, возможно, бродит медведь или, что хуже, другие люди?
И тут Маша услышала звук. Это был не треск ветки и не крик птицы. Это был тяжелый, ритмичный хруст гравия и сухой травы за окном. Шаги. Много шагов. И низкий, густой мужской смех, который заставил Машу инстинктивно вжаться в стенку за табуретом и задержать дыхание. Дверь в сени начала медленно, со скрипом отворяться...
