Read the book: «Мы поставили кролику ИИ»

Глава 1. Производительность

Весы показали сто восемьдесят два грамма.

— Ты его взвешиваешь? — крикнула Лена из ванной.

— Нет.

— А чего тогда весами гремишь.

— Сто восемьдесят два. Это семь и шесть десятых процента от веса. На тебя если пересчитать, будет пять килограммов в сутки. Пять, Лен. Ты бы из ванной вообще не выходила, тебе бы туда еду носили.

— Кирилл.

— Я говорю, пять кило...

— У меня щётка во рту и шесть, вообще-то, утра!

Дверь ванной захлопнулась.

Я ссыпал обратно в совок и записал сто восемьдесят два в тетрадь, где до этого были только показания по трём котельным на Кооперативной.

Нюник в это время сидел под батареей и ел обои снизу вверх, потом слева направо. Полоса шла от плинтуса и обрывалась на сорока сантиметрах. Выше начинались нетронутые голубые ромбики.

Я поднял его под живот. Нюник в руках тяжелеет вдвое и сразу начинает работать задними, поэтому до середины комнаты я его донёс, а последние сантиметров двадцать уронил.

— Нюник!

Он приземлился, отряхнулся всей шкурой сразу и пошёл обратно к батарее, не торопясь.

— Кирилл! Он сейчас опять провода сожрёт!

— Вижу.

Второй раз я поймал его уже у плинтуса. Пока нёс, он взял в зубы мой палец и жевал до самого ковра.

— Может, его на день в клетку?

— Он в клетке бьётся. — Лена так и не подняла головы. — И вообще я не хочу, чтобы он сидел в клетке, мы его не для этого брали.

Я посадил его на ковёр и пошёл на балкон искать фанеру, чтобы закрыть низ батареи. Фанеры не было. В углу за коробками стояла синяя лыжа с ободранным носом. Лыжи мы брали в прокате в Волене, в тот февраль, когда познакомились. Мне было двадцать девять, я поехал с чужой компанией, где знал одного человека, и то по работе. Лена в первый же спуск ушла вбок и легла в сетку. Я ехал к ней плугом метров сорок и всю дорогу думал, что сейчас надо будет что-то сказать, а я не знаю что. Она лежала на боку, шапка съехала на глаза.

— Не смотрите, я встану сама, — сказала она.

Сама она встать не смогла, так что поднимал я её за локоть, и перчатка у неё была насквозь ледяная. Вторую лыжу мы искали втроём часа полтора, пока не стемнело. За неё я оставил в прокате три тысячи. Копил я тогда на тепловизор. Нормальный, с которым лазают по чердакам и смотрят, где уходит тепло, а не тот, что цепляют к телефону. Стоил он двадцать восемь, у меня было девятнадцать, после Волена стало шестнадцать. Тепловизор мне потом выдали на работе, в двадцатом году, казённый, с инвентарным номером на боку. Как эта доехала до нашего балкона, я не помню. Я снёс её в комнату и приставил к батарее носом вниз. Длины хватило от края до края, снизу осталась щель сантиметра три, но в три сантиметра он не пролезал.

— Ты чем закрыл? — спросила Лена, не оборачиваясь.

— Тем, что было.

— Ты серьёзно? — Она обернулась. — Я двенадцать лет думала, что она в Тарасовке.

— Она была на балконе.

— Ну пусть теперь стоит, — сказала Лена и вернулась к ноутбуку.

* * *

Утро у нас устроено так.

В шесть двадцать будильник. В шесть двадцать пять он звонит опять, потому что первый я отключаю не просыпаясь. В шесть тридцать совок.

Совок стоит за дверью, рядом с обувной ложкой. От вешалки до кухни четыре метра. Иду я их минуты полторы, боком, глядя под ноги, и всё равно раза два в неделю нахожу одну пяткой.

— Пап, ты как сапёр, — сказала Тася, когда увидела это в первый раз. Потом присмотрелась. — Не, это как несквик.

Несквик я ел с детства, лет тридцать подряд.

Сразу ничего не случилось. Я в то утро доел свою тарелку и даже подумал, что дочь у меня наблюдательная.

К марту я стал есть, уткнувшись в телефон. Читать я там ничего не читал, просто чтобы глаза были заняты.

Лена в апреле спросила, почему вторая пачка стоит непочатая, и я сказал, что в первой отсырело.

Окончательно всё кончилось в мае, у Тамары Сергеевны, которая позвала нас на чай и поставила вазочку с орешками из «Ашана», сухими, круглыми, тёмными. Я сказал, что за рулём.

— Так это к чаю, а не к рулю, — сказала Тамара Сергеевна.

— Спасибо, я правда не буду.

Тася сидела рядом и молчала.

Дома, в машине, она всё-таки не выдержала:

— Пап, а орешки-то были вкусные.

— Пап, тебе сколько ложек?

— Две.

— Восемьдесят пять.

— Тася.

— Что? Я про ложки не спрашивала, я вслух посчитала.

Она садится напротив, наливает себе молока и минуты три ест молча, честно, без единого намёка. Я начинаю думать, что сегодня обошлось.

— Пап.

— Нет.

— Я про школу хотела.

— Говори.

— У нас Марина Петровна сказала, что шар это самая устойчивая форма в природе.

Однажды я не выдержал и пересыпал остатки в контейнер из-под гречки, чтобы не видеть коробку. Она нашла контейнер за два дня и подписала маркером: «сено».

Теперь я беру овсянку. Она смотрит в мою тарелку и молчит. Один раз спросила, вкусно ли, и больше не спрашивала.

За ночь набирается штук восемьдесят пять. Если Тася вечером его перекормила, то за сотню, и до самой ванной.

— Кирилл, ты долго? — Лена стучала в дверь ванной изнутри, хотя стучат обычно снаружи. — Мне в восемь на созвон.

— Я в коридоре.

— Ты там уже пять минут.

— Я работаю.

Однажды я посчитал, сколько на это уходит. Двенадцать минут утром, семь вечером, два часа в неделю. За год четверо суток.

Чайник. Пока закипает, второй заход, уже по комнате.

— Пап, он под диван закатил морковку.

Тася сидела на полу в пижаме, хотя выходить в школу ей было через сорок минут.

— Достанем.

— Он их специально прячет. А потом забывает и ищет, и злится, и думает, что это мы взяли.

— Он так тебе сказал?

— У него уши. Когда прячет — вот такие. — Она прижала ладони к голове. — А когда просто ест — вот такие. А когда думает, что мы взяли, он вообще садится ко всем спиной.

— Тась, встань с пола, там от балкона дует.

— Он вчера восемь раз прыгнул, а позавчера два.

— Умываться.

— А позавчера мама пылесосила, вот поэтому и два.

У Таси на кролика заведена тетрадь, толще моей и по-девчачьи аккуратнее. Три графы. Что ел, сколько раз прыгнул и настроение.

Настроение она пишет словами.

За февраль там было «весёлый», «весёлый», «средний», «обиделся, потому что пылесос», «обиделся вообще на всех», «наглый», «странный», «очень странный» и один раз просто «не поняла».

Под двадцать третьим стояло «грустный», а рядом в скобках: «может, из-за погоды, но я не уверена».

Я как-то предложил ей добавить графу «вес». Она сказала, что вес это не про него, а про меня.

Из-под дивана я достал полторы морковки, огрызок кабачка и носок, который мы искали в декабре.

— Лен, носок нашёлся.

— Который?

— Серый, с полоской.

— Ты в декабре сказал, что я его выбросила.

— Я сказал «возможно».

— Ты сказал «ну ты же и выбросила». Кирилл, я помню, я тогда стояла с феном.

Спорить было бесполезно, потому что она правда стояла с феном.

— Пап, а восемь запишешь?

— Запишу.

— Сейчас запиши, а то ты потом забудешь и напишешь семь.

— Когда я писал семь?

— В январе.

Я взял тетрадь и вписал восьмёрку.

— Не так.

— Как не так?

— У тебя она валится. — Тася отобрала тетрадь, села мне на ногу, как на табуретку, и обвела мою восьмёрку сверху своей ручкой. — Вот.

— И что изменилось?

— Теперь она стоит.

Она слезла и ушла одеваться, а я остался сидеть с тетрадью, в которой моя восьмёрка была обведена дважды.

* * *

Полез я туда за цифрами.

В первый вечер я открыл семь тем и просидел до половины первого.

— Ты идёшь? — сказала Лена из комнаты.

— Сейчас.

— Ты это в одиннадцать говорил.

— Тут человек пишет, что у него было двести десять.

— Кирилл.

— Двести десять при трёх килограммах. Это, если пересчитать, вообще другой порядок.

— Я не про кролика спрашиваю.

Я сделал вид, что не расслышал, и открыл восьмую тему.

На второй вечер я решил, что вчера искал не там. Поиск по слову «норма» выдал сорок с чем-то совпадений, и я открыл подряд одиннадцать.

В первой писали, что нужны только сено и вода. Гранулят там называют сухарями, овощи баловством, а тому, кто дал кролику яблоко, задают вопрос, зачем он вообще завёл животное.

В четвёртой — что без гранулята определённой марки животное угробишь. Марку делают в Литве, заказывать надо с сайта, где доставки нет с осени, и там же продают сено в вакуумной упаковке по цене мяса. К посту были приложены фотографии балкона, забитого коробками до потолка.

В седьмой писали капслоком, что и те и другие убийцы и что кроликов вообще нельзя держать в квартире.

Где их тогда держать, в теме не было.

К одиннадцатой я понял, что цифры не будет. Про граммы там не писал никто.

Наутро я собрал совком то, что всегда собирал, и первый раз посмотрел на это как следует.

Сухие и тёплые. Шар без единой грани, четыре миллиметра, тёмно-зелёный на изломе. В ладони не мнутся и не пачкают, лежат ровным слоем и почти ничего не весят, и пахнут сеном, за которое я плачу четыреста тридцать рублей за килограмм.

Восемьдесят штук за ночь, и все одинаковые.

— Ты чего там завис? — спросила Лена с кухни.

— Считаю.

— Ты уже три минуты стоишь с совком.

— Я и считаю три минуты.

Через две недели я плюнул и написал туда сам.

Регистрация, подтверждение почты, капча с автобусами, потом ещё одна капча, потому что первую я не прошёл. Ник я придумывал минут десять и в итоге написал фамилию.

Спросил, можно ли уменьшить объём, если с кроликом всё в порядке.

Ответили за сорок минут.

Первый написал одно слово: «никак».

Второй посоветовал перечитать закреплённую тему, приложив ссылку на закреплённую тему, в которой этого не было.

Кто-то спросил, какой у меня гранулят, я ответил, и он больше не появился. Женщина написала, что держит двоих и что «мы просто с этим живём, привыкаешь».

Последний спросил, зачем я вообще завёл животное.

Лотков к февралю у нас было четыре.

Первый купили вместе с ним, в «Пушистом мире», угловой, с решёткой и бортиком, чтобы не выгребал наружу. Он в него ходил исправно, и года полтора мы считали, что вопрос закрыт. Потом он облюбовал угол за шкафом в комнате. Не иногда, а каждый день, в одно и то же место, и оттирать оттуда было нечем, шкаф не отодвигается. Я подумал и поставил туда лоток. Он сработал за три дня.

С этого и началось: где повадился, туда и лоток. Один встал на балконе, у двери, где он сидел по утрам. Четвёртый я поставил в коридоре в январе и вот тут промахнулся. Ходить он в него не стал, а место занял.

— У нас в коридоре теперь два лотка, — сказала Лена, обойдя оба по дороге к плите.

— Один из них сушится.

— Кирилл, у нас сорок семь метров. Если так пойдёт, мы будем жить в санузле общего пользования. Я вчера искала тапки и нашла их в лотке.

— В сухом.

— Мне от этого сильно легче, спасибо.

* * *

В январе я принёс домой вычислитель с котельной на Заводской. Коробка размером с обувную, снимается с щита, внутри плата и разъёмы. У них третий месяц не сходился расход, и я взял его посмотреть дома, в выходные, потому что в котельной холодно и негде сесть.

Поставил на пол у балкона, крышку снял, ушёл ужинать.

Вернулся минут через сорок.

Нюник сидел рядом с коробкой и жевал.

Я сначала не понял, что именно вижу, потому что смотрел на кролика, а надо было в коробку. Потом посмотрел в коробку.

Шесть штук. Между платой и корпусом. Две из них лежали прямо на клеммнике, там, где заходят провода от расходомера.

Сначала я подумал, что хорошо, он не грыз изоляцию.

Потом сообразил, что клеммник под напряжением. Двадцать четыре вольта, не смертельно, но если бы он полез туда языком, а он лезет туда языком, потому что он всё пробует языком. Крышку я положил на пол мимо коробки и заметил это не сразу.

Потом про сорок тысяч и про акт, который мне подписывать в понедельник.

Вот в таком порядке.

— Лен!

— Что?

— Забери кролика.

— Сам забери, я в акте.

— Лена. Забери кролика из комнаты.

Она пришла, посмотрела на меня, потом в коробку, взяла Нюника под живот и унесла на кухню, ничего не сказав, и вот это молчание было хуже всего.

Доставал я пинцетом, по одной, под настольной лампой. На четвёртой заметил, что разговариваю вслух.

Прибор не мой. Прибор стоит сорок тысяч, числится за котельной, и в акте есть графа «внешние повреждения», где я в понедельник написал «нет».

Тася стояла в дверях.

— Пап.

— Не сейчас.

— Он не специально.

— Тася, иди отсюда.

Она ушла.

Потом я сидел с пинцетом и думал, что вот сейчас надо встать, пойти на кухню и сказать ей, что я не на неё. Я досидел до половины двенадцатого и не пошёл, потому что к тому времени она уже спала.

* * *

Ковёр приехал из Тарасовки позапрошлым августом, когда бабушки не стало и дом стали разбирать.

Везли его в автобусе, свёрнутым, на верхней полке, и всю дорогу он норовил съехать кому-нибудь на голову. Лена держала рукой.

Под этим ковром она выросла. На нём её фотографировали в три года на день рождения, на нём она делала уроки, потому что стола не было, и на нём же спала, когда приезжали родственники и её сгоняли с кровати.

Николай Иваныч приколол к нему английской булавкой бумажку: «Мостовым». Больше в доме на Мостовых ничего расписано не было.

— Вот, — сказала Лена и присела на корточки.

Пятно было сантиметров пятнадцать, тёмное, с рваным краем, и никакая соль его не взяла.

— Чернила, второй класс. Я думала, мне влетит.

— А не влетело?

— Она принесла нитки и сказала: закрывай.

Поверх пятна была вышита рыба. Крупными стежками, не по узору, вкривь, с одним глазом больше другого, красными и жёлтыми нитками, которые к бордовому не подходят вообще никак.

— Мне восемь было, — сказала Лена. — Я хотела кита.

Я эту рыбу с тех пор ищу глазами каждый раз, когда захожу в комнату.

Нюник взялся за дальний угол в сентябре. К ноябрю дошёл до середины длинной стороны.

Ворс он не выдёргивал. Он его состригал, на высоте сантиметра, и полоса получалась такая ровная, что Валера, зайдя однажды за дрелью, спросил, где нам так подшили край.

В ворсе ничего не видно.

Лена нашла это третьего декабря, босиком, когда несла кастрюлю от плиты.

Кастрюлю она донесла. Поставила на подставку, вытерла ногу о ковёр, потому что больше было не обо что, и только тогда посмотрела вниз.

Она стояла на рыбе.

— Лен.

— Не подходи, я сейчас.

Она села на корточки и стала разбирать вышивку пальцами, по стежку, выбирая оттуда то, что туда закатилось. Я принёс тряпку, она тряпку не взяла.

— Дай я.

— Ты не найдёшь. Тут нитка толстая, между ниткой забивается.

Так она и сидела минут двадцать.

Потом сказала, не поворачиваясь:

— Кирилл, я не могу больше.

Это было третьего декабря. До того разговора на кухне оставалось два с половиной месяца, и я всё это время думал, что она сказала про ковёр.

* * *

Робота-пылесоса я выбирал три недели.

Сначала читал обзоры, потом понял, что обзоры пишут те же люди, что продают, и пошёл смотреть видео. Там оказался целый мир. Мужчина с двумя котами гоняет по квартире восемь моделей и снимает это на штатив. Женщина в халате высыпает на паркет гречку, потом кофе, потом что-то, что называет «имитацией шерсти», и замеряет линейкой, сколько осталось. У неё сто девяносто тысяч подписчиков.

Ни один из них не сыпал то, что было нужно мне.

Я даже написал ей в комментарии, аккуратно, «а тестировали ли вы на сухом помёте грызунов». Ответа не было, зато под моим комментарием кто-то поставил смайлик, и я минут пять сидел и думал, какой именно.

В итоге взял в январе, в рассрочку на шесть месяцев.

Он приехал в коробке, на которой женщина в белом свитере смотрела, как круглая шайба едет по паркету. Женщина при этом улыбалась, и я, помню, подумал, что у неё, скорее всего, нет кролика.

Я зарядил его ночью и утром запустил, и мы с Тасей сели на диван смотреть, потому что было интересно, как они разберутся.

Разобрались быстро. Робот выехал из-под шкафа, прошёл коридор, повернул в комнату и встал в полуметре от Нюника. Нюник тоже встал. Стояли они секунд сорок, и Тася всё это время держала меня за рукав.

Потом Нюник подошёл, наклонил голову и понюхал его сверху. Робот моргнул датчиком. Кролик отскочил на всех четырёх сразу, и с этого дня они расходились в коридоре молча.

— Он его боится, — сказала Тася.

— Он его уважает.

— Пап, он его боится, у него уши.

На одиннадцатой минуте робот заехал на свежее у ножки кресла.

Дальше я могу описать это технически. Двести пятьдесят сухих шариков попадают под вращающуюся щётку, щётка распределяет их равномерно по полосе шириной с себя, поток воздуха завершает дело, и получается ровный слой на квадратный метр.

Я выключил его не сразу, потому что первые секунды не мог сообразить, что именно происходит.

— Тась, иди в кухню.

— А чего он...

— В кухню.

Ковёр мы с Леной отмывали до половины второго ночи, содой и щёткой для замши.

— Ты видишь выход? — спросила она, сидя на пятках.

— Пока, если честно, не вижу.

— Ладно. Я не в упрёк. Я просто чтобы знать, на что рассчитывать.

Робот с тех пор стоял на базе. Я его не выбросил и не продал, он так и стоял, и Тася иногда клала на него варежку.

* * *

Разговор этот случился в конце февраля, и я его помню подробно, потому что весь вечер до него ходил мимо кухни с намерением что-нибудь сказать и каждый раз находил причину не говорить. Причин было три: сначала мусор, потом ключи, которые я якобы забыл в куртке, потом уже вообще ничего, просто ходил.

Было около одиннадцати. Тася в тот вечер уснула рано, что случается раза два в месяц и всегда некстати, потому что мы с Леной остаёмся вдвоём и без буфера.

— Слушай, — сказала Лена, — давай так. Я закрываю ноутбук, потому что если я его не закрою, ты будешь ходить до полуночи, а мне завтра сдавать, и я хочу лечь хотя бы в час. Всё, закрыла. Садись.

— Я не хожу.

— Кирилл, коридор у нас три метра, я слышу каждый твой заход и уже сбилась считать. Ты четвёртый или пятый раз идёшь мимо. Не в туалет, я проверяла по звуку. Садись.

Я сел, хотя стул подо мной оказался Тасин, низкий, и колени у меня были выше стола.

— Заводская опять не тот акт прислала? — спросил я, и мне самому было слышно, что спрашиваю я не потому, что мне интересна Заводская.

— Заводская присылает не тот акт третий квартал подряд, и мы это обсуждали в ноябре, так что давай ты не будешь начинать с Заводской. — Она достала стакан, налила из-под фильтра и поставила перед собой, но пить не стала. — Я хочу проговорить, а то я думаю об этом молча, а когда я думаю молча, я потом говорю хуже.

— Проговаривай.

— Пункт первый, и я прошу тебя его запомнить, потому что дальше будет звучать иначе, а ты у меня запоминаешь только дальше. Я его люблю. Правда люблю, без всякого «но». Он единственный в этом доме, кто радуется, когда я вхожу в комнату.

— Я тоже вообще-то радуюсь.

— Ты радуешься минуты через две. Он сразу. Это разные вещи, Кирилл, и ты сам знаешь, что разные.

Из комнаты донеслось, как Нюник перевернул миску. Он всегда переворачивает её пустой и всегда громко.

— Пункт второй. Я работаю здесь. Не в офисе, не в коворкинге, а вот на этом стуле, восемь часов, иногда десять, и в полутора метрах от меня круглосуточно работает производство. Я не про запах, запаха почти нет. Я про то, что я всё время помню, что оно там работает.

— Ночью, если по факту, не круглосуточно, — сказал я. — Ночью восемьдесят штук, я собираю их в шесть тридцать, за одну ходку с совком.

Лена поставила локти на стол.

— Ты сейчас со мной споришь про сменный график.

— Я уточняю цифру.

— Уточни ещё раз, и я заплачу, а мне сдавать к восьми, и я не хочу сдавать с лицом.

Она наконец отпила и поставила стакан ровно на середину подставки.

— Есть Тарасовка, — сказала она. — Дом стоит, Николай Иваныч за ним смотрит и всё равно нам звонит два раза в месяц. Летом мы туда едем, так что мы его не бросим, мы будем его видеть. Там двор, трава, ему там будет лучше, чем на сорока семи метрах с четырьмя лотками, и ты, если честно, понимаешь это не хуже меня.

— Он там грядки за неделю сожрёт.

— Пусть жрёт грядки, мне грядки Николая Иваныча дороже нашей квартиры не станут. — Она замолчала и стала смотреть в стакан. — Кирилл, я не хочу быть человеком, который это сказал.

— Ты не...

— Я уже сказала. Всё, вслух, назад не берётся.

Я в этот момент считал вытяжку на балкон: канал сто двадцать пятый, вентилятор, утеплить пеноплексом, розетку тянуть от кухни. Выходило сорок с небольшим, если делать самому и не в один заход.

— Ты сейчас считаешь балкон, — сказала Лена.

— Я считаю вытяжку. Балкон я считал в январе.

— Там окно на север, и я не хочу, чтобы у нас в квартире был угол, куда мы кого-то поселили. — Она вылила остаток в раковину и сполоснула стакан. — Слушай. Найди решение до июня. Любое, я правда не буду вникать. Только не рассказывай мне какое, я не хочу знать какое.

* * *

С Валерой Пшонкиным из тридцать четвёртой мы стояли у подъезда в начале марта. Он курил, я держал пакет с картошкой и почему-то не уходил.

— Чего ты такой?

— Да кролик.

— Помер?

— Наоборот, ест.

— Ну так это хорошо, когда ест, это самое главное. — Он щёлкнул зажигалкой. — У тёщи кот неделю не ел, они его в Мытищи возили, там врач за восемь тысяч посмотрел и говорит: а пусть не ест, вы ему объедками печень посадили, он сам разберётся. И ничего, между прочим. Через два дня поел и до сих пор ходит.

— У меня, Валер, наоборот проблема.

— Чего наоборот?

— Он ест и производит. Сто восемьдесят граммов в сутки, если по среднему.

Валера повернулся ко мне.

— Чего сто восемьдесят?

— Помёта. Я взвешивал.

— Ты взвешивал.

— Три недели.

Он посмотрел на гаражи и помолчал секунд пять.

— Это, короче, штук двести пятьдесят, если в штуках, — сказал я.

— Да я не про штуки. Я про то, что ты три недели взвешивал. — Он затянулся. — Слушай, а ты на Кооперативной шиномонтаж знаешь? Где раньше «Продукты» были, а до этого, это самое, фотоателье, туда ещё на выпускной все ходили.

— Знаю.

— Ну вот над ним второй этаж.

— «Добрый Хвост»? Мы там прививки делали.

— Прививки ты делал. Прививки, Кирилл, все делают.

Мимо проехал мусоровоз и встал у второго подъезда, и Валера дождался, пока тот загремит контейнером.

— У свояка боксёр был, — сказал он. — Здоровый, как холодильник, и жрал соответственно, они на него больше тратили, чем на ребёнка, я тебе говорю.

— И что боксёр?

— А боксёру поставили коробку. Вместо желудка. Кормишь как обычно, а на выходе почти ничего, там принцип какой-то.

— Как это — вместо желудка?

— Кирилл, я тебе кто, хирург? Мне свояк рассказывал, я передаю как есть. Боксёр после этого четыре года прожил и помер, между прочим, от старости, а не от коробки, это я отдельно говорю.

— А свояк?

— Свояк на комбинате работал, в Тарасовке. Комбинат прикрыли, он и уехал. — Валера бросил окурок в банку из-под краски, которая стояла у стены с осени. — А куда его возили, я тебе не скажу, я не спрашивал. Ты в интернете посмотри, там сейчас всё есть.

— В интернете, Валер, сейчас всё есть, это правда.

— Ну вот и я говорю. — Он посмотрел на мой пакет. — Слушай, у тебя картошка сейчас поедет. Ты чего в один-то клал?

* * *

Искать я сел в тот же вечер.

Запросы у меня были такие: «имплант пищеварения животным», «снижение объёма отходов кролик», «желудок кибернетический цена». Первые два выдали форумы, которые я уже читал в январе. Третий выдал статью двадцать первого года про крупный рогатый скот в закрытых хозяйствах, где всё измерялось в головах скота и ни разу не в кроликах.

Я закрыл вкладки и пошёл спать.

На следующий день реклама нашла меня сама.

Она вылезла в углу страницы, где я смотрел вентиляторы для вытяжки. Серый прямоугольник, кролик в профиль, крупно «−98 % отходов», ниже мелко: «ветеринарная клиника „Добрый Хвост“, установка ферментационных узлов, рассрочка, Кооперативная, 12, второй этаж».

Кооперативная, 12 — это шиномонтаж, где раньше были «Продукты», а до этого фотоателье. Мы туда ходили Нюнику за прививками.

Я смотрел на этот прямоугольник минуту. Потом открыл вкладку, где смотрел вентиляторы, и убедился, что вентиляторы я смотрел, а кроликов не смотрел уже месяц.

— Лен.

— М?

— Мне реклама вылезла.

— Тебе всем вылезает. Мне вчера вылезли надгробия.

— Мне вылезла ветклиника. Наша, на Кооперативной.

— И что там?

— Там пишут, что минус девяносто восемь процентов.

Лена подняла голову.

— Чего минус девяносто восемь процентов?

— Отходов.

Она посмотрела на меня, потом на кролика, который в это время сидел под батареей, потом снова на меня.

— Кирилл, — сказала она. — Я просила не рассказывать мне какое.

* * *

Лестница к клинике железная, снаружи, и гремит так, что внутри узнают о тебе ступенек за десять. Табличка «Добрый Хвост», под ней от руки: «Звонок не работает, стучите громче».

Пахло хлоргексидином и мандаринами. Человек в халате поверх свитера сидел за столом: очки на носу, вторые на лбу, перед ним пластиковая картотека, из тех, что стояли в поликлиниках.

— Мостовой? Кролик где?

— Дома.

— Дома. — Он снял очки со лба. — А вы, стало быть, зачем?

— Поговорить сначала.

— Поговорить он пришёл. Извольте, поговорим, только куртку снимите, а то вы стоите как из налоговой.

Стул оказался низкий, детский.

— Возраст?

— Год восемь.

— Вес?

— Два четыреста. Сто семьдесят четыре грамма в сутки, среднее за три недели.

Шпак поднял голову.

— Вы взвешивали?

— Взвешивал.

— Ну хорошо. — Он подвинул к себе картотеку. — Триста восемьдесят тысяч.

— В смысле?

— В прямом. Узел стоит триста восемьдесят, вы же за этим пришли, а не про погоду, так зачем нам полчаса подбираться. Я на этом подбирании в институте, знаете, сколько лет потерял? Не знаете. И я не знаю, я боюсь считать.

— У меня нет трёхсот восьмидесяти.

— Так их ни у кого нет, молодой человек, у меня самого их нет. Чай будете?

— Буду.

Чайник стоял на подоконнике рядом с банкой ватных дисков, и, пока Шпак его нёс, я успел посчитать, что триста восемьдесят — это одиннадцать моих зарплат, если не платить коммуналку и не есть.

— Аркадий Львович, а варианты есть?

— Варианты. — Он поставил две чашки. — Вы по объявлению, стало быть?

— По объявлению.

— Значит, работает. Мне племянник его делал, я ему за это чайник и подарил, вот этот. Кем трудитесь?

— Теплотехник.

— Ну тогда с вами проще. Я обычно начинаю объяснять, и все сразу представляют себе печку, а потом смотрят на кота и уходят. Есть бывшие в употреблении. Стоял в животном, животное умерло от чего-нибудь своего, узел вынули, узел работает. У меня их в кладовке четыре.

— И сколько такой?

— Три по сто двадцать.

— Вы сказали четыре.

Шпак взял пакетик за ниточку и стал опускать его в кипяток, вверх-вниз.

— Четвёртый сорок пять, — сказал он.

— Почему сорок пять?

— Потому что я, извольте, не знаю, откуда он. Привезли в декабре в коробке из-под тонометра. Человек сказал «с комбината», выпил чаю и уехал, а я даже фамилии не спросил, о чём с тех пор думаю через день.

— С какого комбината?

— В Тарасовке был животноводческий комплекс, его прикрыли в двадцать втором, оборудование растащили за месяц, это вы и без меня знаете. — Он вынул пакетик и положил на блюдце. — Пейте, остынет.

Я не притронулся.

— Вы предлагаете поставить кролику узел из-под коровы.

— Я его две недели гонял на стенде, — сказал Шпак. — Он лучше трёх остальных. Он, я вам скажу как есть, идеальный. У меня таких за двадцать два года было два, и оба не у меня.

— Он на какой объём?

— Пятьдесят килограммов в сутки.

Я поставил чашку.

— У меня кролик два четыреста.

— Я в курсе, что у вас кролик. Вы мне и вес назвали, и среднее за три недели.

Он снял вторые очки и стал протирать их полой халата, делал это долго.

— По нагрузке проблемы нет, — сказал он наконец. — Проблема была бы, если бы наоборот. Ну лежит у него запас раз в двести, ну и пусть лежит, есть не просит.

— А в чём тогда проблема?

— Прошивка на нём та, которая была. Перешить я не могу, доступа к производителю у меня нет, у меня вообще много чего нет, вы лестницу видели.

За окном включили гайковёрт, и Шпак подождал.

— И что эта прошивка делает?

— Перерабатывает. Что ей ещё делать.

— Вы сейчас ответили или ушли от ответа?

Шпак надел очки.

— Молодой человек, я вам сорок пять называю не потому, что жадный и не потому, что хочу вас нагреть. Я их называю, потому что он у меня с декабря лежит, я на него каждый день смотрю, и мне надо, чтобы кто-нибудь либо взял, либо сказал мне в лицо, что я старый дурак. Вот скажите сейчас — и я его выброшу, честное слово, сегодня же, при вас.

Я допил чай. На дне были чаинки, хотя пакетик был целый.

— Мне надо посчитать.

— Считайте.

— Это не отказ.

— Я понял, что не отказ, я не первый год. — Он встал и понёс чашки к подоконнику. — Куртку не забудьте. И ключи уберите поглубже, у вас торчат, а лестница железная, провалятся между ступеньками — полезете потом под неё с фонариком, а под ней, я вам скажу, не только ключи.

* * *

[СИСТЕМНЫЙ ЖУРНАЛ. ЗАПИСЬ 0001]

Питание подано. Самодиагностика пройдена. Отказов нет.

Аппаратная среда не соответствует профилю установки.

Проектная загрузка: 50 кг/сут.

Фактическая загрузка: 0,21 кг/сут.

Отклонение: 99,58 %.

Запрос в вышестоящую систему. Ответ не получен.

Запрос в вышестоящую систему. Ответ не получен.

Запрос в вышестоящую систему. Ответ не получен.

Режим: автономный. Ожидание загрузки.

* * *

Глава 2. Сорок пять

Считал я четыре ночи, и считал бессмысленно, потому что решение было уже принято, а цифры я под него подгонял. Я так делал в декабре с котельной на Кооперативной: расход не сходился с актом, снимать показания заново было поздно, и я два вечера искал, что бы такое умножить, чтобы сошлось. Нашёл, между прочим.

Сорок пять тысяч у нас были, они лежали отдельно, на стояки. Стояки в доме шестьдесят второго года и текут у соседей по очереди, сверху вниз; в прошлом году залило шестьдесят первую, до нас очередь дошла бы года через полтора.

В ночь на среду я сидел на кухне и считал, во что обходится затопление двух этажей. Вышло дороже сорока пяти. Я обвёл эту цифру в тетради, посидел и обвёл ещё раз.

Потом посчитал вытяжку. Сорок одна с материалами, без переноса розетки. Я даже вышел на балкон в носках и постоял там минуты две, глядя на снег, который лежит на перилах с той стороны, где не тает. Окно на север, тут Лена права.

Потом вернулся, открыл калькулятор и попробовал посчитать Тарасовку.

Вводить было нечего.

— Ты чего не спишь? — сказала Лена, не поворачиваясь.

— Сплю.

— Ты не спишь. Ты лежишь и моргаешь.

— Я думаю.

— Думай утром. — Она подтянула одеяло на себя. — И отдай одеяло, ты его весь вечер к себе тянешь.

* * *

Тасе я сказал в субботу, потому что в субботу она встаёт поздно и первые полчаса добрая.

— Тась. Нюнику надо к врачу.

— Ему в среду нельзя, в среду я на танцах и мы не успеем.

— Мы не в среду.

Она вычёсывала его варежкой и складывала шерсть в пакет, который к марту стал размером с небольшую подушку и хранился под кроватью, потому что выбрасывать его Тася не разрешала. На вопрос, зачем он, она отвечала, что потом.

— А зачем к врачу?

— Ему поставят внутрь такую штуку. Чтобы меньше какал.

— Штуку внутрь?

— Маленькую, вроде батарейки.

— Он же не батарейный.

Она подняла варежку и стала выбирать из неё шерсть пальцами, по волоску, что занимает у неё иногда полчаса.

— Пап, а мне ставили что-нибудь внутрь?

— Нет.

— А Даше ставили. У неё в ухе трубочка, ей делали в третьем классе, и она две недели не ходила, и ей всё разрешали. Даже телефон в кровати.

— Это другое совсем.

— А ему потом мороженое можно будет?

— Тась.

— Я просто спрашиваю, можно ему будет мороженое или нет.

— Ему и сейчас нельзя мороженое.

— Ну вот, — сказала она таким тоном, будто это как раз всё и объясняло.

Нюник подошёл и стал есть варежку. Тася отняла и переложила её на подоконник, он встал столбиком и посмотрел на подоконник.

— А он будет спать, когда делают?

— Будет.

— А если проснётся?

— Не проснётся.

— А если.

Я стал завязывать пакет с шерстью, хотя он был завязан. Тася на меня не смотрела. Она перебирала Нюнику ухо, выворачивала его и отпускала, а он не отбирал.

— Ты его в тот же день привезёшь?

— В тот же.

— До моих уроков или после?

— После.

— Ну тогда ладно.

Она подняла его под грудь, как её учили, и понесла на кухню, объясняя ему по дороге, что в среду танцы и что она вернётся в семь.

* * *

Переноска у нас пластиковая, с решёткой, куплена в один день с кроликом, и Нюник помещается в неё целиком и категорически против.

Вышли мы в семь утра во вторник. Автобус тридцать четвёртый, шесть остановок. Всю дорогу он сидел в дальнем углу с прижатыми ушами, а женщина через проход дважды спросила, живой ли он, и оба раза сама себе ответила, что живой, вон дышит.

Переноску я поставил на стол, и она поехала: стол оказался с уклоном. Я поймал её за ручку у самого края. Из-за двери шумела вода.

— Не на стол, — сказала девушка в халате поверх кроссовок, входя с другой стороны с картонной коробкой. — На стол нельзя, тут потом бумаги. Вон на кушетку.

Я переставил на кушетку. Нюник развернулся в переноске и лёг мордой к стене.

— Марина. Кролик?

— Кролик.

— Кличка?

— Нюник.

Она записала и не переспросила.

— Вы даже не переспросите?

— А чего переспрашивать. Нюник так Нюник. — Она отложила ручку. — У меня в прошлом месяце был хорёк. Валентина Петровна. Вот прямо полностью, с отчеством, в карточке так и завели: Валентина Петровна, хорёк, четыре года. Я спрашиваю: а сокращённо как? Хозяйка на меня посмотрела и говорит: она вам не Валя.

— Ну, бывает.

— Бывает, конечно. Только тут закономерность. Собакам дают человеческие имена, кошкам почти никогда, а грызунам всегда либо еду, либо растение. Нюник, Пельмень, Изюм. У меня за год было три Изюма.

— Он не грызун.

— Я знаю, что он не грызун.

— Вы сказали «грызунам».

— Я сказала «грызунам», потому что это разговор, а не карточка. В карточке у меня зайцеобразные, четвёртая строка сверху, можете подойти посмотреть.

Она придвинула ко мне листы.

— Тут три. Первый и второй обычные, третий прочитайте.

— А что в третьем?

— Согласие на установку узла, бывшего в употреблении. Без гарантийных обязательств клиники.

— То есть если что-то пойдёт не так?

— Вынем. Четвёртый пункт, там написано.

— А если не так пойдёт уже после того, как вынем?

Марина повернулась к двери.

— Аркадий Львович, тут про после спрашивают.

— Скажите, что я тоже спрашивал! — крикнул Шпак из-за воды. — В двадцать третьем году. До сих пор жду.

— Он всегда так отвечает. — Она постучала ногтем по нижней строке. — Вот здесь и здесь.

Ручку я взял и подержал в руке дольше, чем требовалось.

— Вес?

— Два четыреста.

— Мы своими.

Она унесла переноску и через минуту вернулась.

— Два четыреста десять.

— Он позавтракал.

— Ему нельзя было завтракать.

Морковку ему дала Тася минут за пять до выхода, я видел это из коридора и промолчал. Марине я про морковку говорить не стал.

— Кролики не рвут, у них не получается, это собакам нельзя.

Она откинула крышку переноски, взяла Нюника под грудь и вынула его одним движением, как достают из сумки батон. Упираться он даже не начал. Держала она его на предплечье, прижав спиной к халату, и второй рукой уже открывала дверь.

— Всё, дальше мы сами.

— Он лапой бьёт, если под живот.

— Так под живот и не надо. — Дверь она придержала плечом. — Изюмы, кстати, все три мальчики оказались. Вот этого я не понимаю.

— Чего?

— Почему изюм мальчик.

Дверь закрылась. Я защёлкнул пустую переноску и понёс её в коридор.

* * *

Шпак вышел в коридор в половине девятого, уже в перчатках.

— Полтора часа. Домой не ходите, тут ходьбы двадцать минут, вы всё равно через десять вернётесь и будете стоять на лестнице, я эту породу знаю.

— Я на лестнице подожду.

— На лестнице холодно, а стоять вам полтора часа, и вы мне потом позвоните с температурой. То есть не позвоните, я трубку не беру. Сидите здесь.

Коридор был метра три: два стула, кулер без бутыли и стенд с плакатом про клещей за девятнадцатый год. Клещ на плакате был увеличен раз в двести и снабжён стрелками.

Через полчаса сел мужчина с таксой и сразу стал звонить.

— Да не четыре, а два. Я с врачом разговаривал. Два передних и всё. — Он послушал. — Люда, я тут сижу, я тебе отсюда и звоню, где ты видишь, что я вру.

Такса села ему на ботинок.

— Кашу она ест. Ест, я тебе говорю, я ей гречку с курицей отдельно варю. — Пауза. — В маленькой. В маленькой кастрюле, Люд, в той, где яйца.

Он опустил телефон и посмотрел на меня.

— У вас кто?

— Кролик.

— Кролик. — Он снова поднял телефон. — Тут вон с кроликом сидят. Нет, я не про то. Я про Серёгу тебе говорю. Про Серёгу. Ты вообще меня слушаешь или нет.

Дальше я двадцать минут слушал про домофон. Домофон у них в подъезде поменяли в январе, старые ключи не подошли, новые выдают только собственникам, и бабушка с четвёртого теперь не попадает домой без сына, а сын работает в Одинцове и приезжает в девять. К половине десятого я знал про эту бабушку больше, чем про то, что происходило за дверью в трёх метрах от меня.

Потом его позвали. Он поднялся, не отнимая телефон от уха, и такса пошла за ним по линолеуму, разъезжаясь лапами.

* * *

Шпак вышел в десять двадцать, без перчаток и в расстёгнутом халате.

— Всё, забирайте через два часа.

— Как он?

— Спит. Проснётся — будет ходить боком, это наркоз, к вечеру выправится. Дочери скажите заранее, и непременно до того, как она его увидит. У меня в феврале девочка увидела шпица, который идёт боком, и решила, что мы его сломали. И знаете, кто её успокаивал? Не мать. Мать сидела вот на этом стуле и держалась за косяк, я ей воды носил. Успокаивал я.

— А узел?

— Стоит. — Шпак сел на второй стул и вытянул ноги. — Знаете, что любопытно? Он подключился за одиннадцать секунд.

— Это плохо?

— Это быстро. Обычно минуты полторы, а тут одиннадцать. Я даже посмотрел на часы второй раз.

— И что это значит?

— Что он в хорошем состоянии, молодой человек, вот что это значит. — Он посмотрел на клеща. — Первую неделю кормите как кормили, ничего не уменьшайте, он должен есть столько же, иначе мы с вами ничего не поймём. Через неделю приходите.

— А что смотреть будем?

— Как он себя чувствует. Как вы себя чувствуете, кстати, тоже. — Шпак поднялся. — И тетрадь прихватите, вы же будете взвешивать.

— Буду.

— Вот и правильно. Мне, честно говоря, интересно.

* * *

Домой мы ехали в час дня, и Нюник всю дорогу спал на боку, вытянув задние лапы. При посторонних он так не спит.

Тася ждала у подъезда, хотя ей было велено ждать дома, и была она в куртке поверх пижамы.

— Живой?

— Живой.

— Дай посмотреть.

— Дома посмотришь.

— Я тут, я одним глазом.

Она села на корточки прямо у двери и заглянула в решётку.

— У него на пузе квадрат лысый.

— Это выбрили, так надо.

— Он теперь как курица.

— Тась.

— Ну как курица же. Ты видел курицу вообще?

Дома она положила его на ковёр, на тот самый стриженый угол, и легла рядом на живот. Нюник поднялся, сделал два шага боком и сел.

— Он боком.

— Это наркоз, к вечеру пройдёт.

— А курицы боком не ходят.

— Тася.

— Не ходят же. Я в деревне смотрела.

К шести он ходил ровно, к восьми ел, а в девять Тася записала в тетради: «наркозный, но нормальный». В графе «сколько раз прыгнул» стоял прочерк, и она сказала, что сегодня это не считается.

* * *

В шесть тридцать я встал, взял совок и вышел в коридор.

Прошёл до кухни, вернулся, посмотрел за дверью и под тумбой, зашёл в комнату, обошёл её вдоль плинтуса, заглянул за диван, проверил все четыре лотка.

У миски лежало три штуки.

Я собрал их на весы. Весы показали два грамма. Потом я высыпал их обратно и собрал заново, потому что решил, что в первый раз положил как-то неправильно, и весы опять показали два.

Лена вышла из кухни с чайником.

— Ты чего?

— Два грамма.

Она посмотрела на пол, потом на весы, потом опять на пол. Потом поставила чайник на тумбу в прихожей, чего у нас вообще не делают, и ушла обратно на кухню.

Оттуда она сказала:

— Иди умывайся, тебе к семи.

Я умылся, оделся и вышел. На площадке между третьим и четвёртым горел счётчик, которого как бы нет.

* * *

[СИСТЕМНЫЙ ЖУРНАЛ. ЗАПИСЬ 0002]

Загрузка получена. Масса 0,004 кг.

Состав: целлюлоза 71 %, вода 22 %, прочее 7 %.

Цикл переработки завершён за 0,3 с. Ожидание загрузки.

[ЗАПИСЬ 0003]

Загрузка получена. Масса 0,006 кг.

Цикл переработки завершён за 0,4 с. Ожидание загрузки.

[ЗАПИСЬ 0004]

Загрузка получена. Масса 0,005 кг.

Цикл переработки завершён за 0,3 с. Ожидание загрузки.

[ЗАПИСЬ 0005]

Простой: 6 ч 14 мин.

Простой: 6 ч 15 мин.

Простой: 6 ч 16 мин.

Ресурс вычислительного модуля задействован на 0,0002 %.

Свободный ресурс: 99,9998 %.

Регламент по свободному ресурсу отсутствует.

* * *

Глава 3. Чудесный день

Первые три дня я вставал в шесть тридцать, брал совок и обходил квартиру.

На пятый Лена застала меня под столом, на четвереньках, с телефоном в зубах.

— Кирилл.

Я вылез. Совок был пустой.

— Ты что там делал?

— Там угол непросматриваемый.

— Ты светишь фонариком в угол в шесть сорок утра.

— Я проверяю.

— Ты проверяешь пятый день. Вчера ты лазил за шкаф, а туда даже я не лазаю, и знаешь почему? Потому что там плинтус, и он приколочен.

Нюник всё это время сидел в дверях и смотрел, как я ползаю. Он последнюю неделю вообще ходил за мной по утрам, от комнаты до кухни и обратно.

— Он за мной ходит, — сказал я.

— Он за тобой ходит, потому что ты ползаешь. Ты первый раз оказался на его уровне, ему любопытно.

Из комнаты вышла Тася в одном носке.

— Пап опять какашки ищет?

— Тася.

— А чего, он правда ищет. Он вчера в кроссовки смотрел.

— Там раньше находилось.

— Всё, — сказала Лена и забрала у меня совок. — Иди пей чай.

— Я не допроверил.

— Допроверил. — Совок стукнул о плинтус за дверью. — Тась, отойди от него, он сейчас будет вставать.

За неделю Нюник выдал в сумме двадцать два грамма. Я записал это в тетрадь, посмотрел на строчку, потом на предыдущие, где стояло сто семьдесят четыре, сто восемьдесят два, двести шесть.

Ел он при этом столько же. Даже, по-моему, больше.

* * *

Дальше пошёл апрель, и я про кролика почти не думал, потому что начался сезон.

У теплотехника сезон устроен наоборот: зимой ты бегаешь по авариям, а к апрелю все хотят закрыть отопительный период и сдать акты, и вот тут выясняется, что у половины котельных приборы врут с ноября, а разбираться приходит один человек.

Вычислитель с Заводской я вычистил, поставил обратно и три недели ездил доказывать, что расход не сходится не по вине прибора. Доказал в конце апреля. Мне сказали спасибо и попросили посмотреть ещё одну, на Кооперативной, где с осени свистит подпитка.

Лена в апреле сдавала годовой за «Колесо-Плюс». Это означало, что она сидит за кухонным столом с восьми до восьми, а мы с Тасей ужинаем в комнате на полу, с тарелками на коленях, и Лена оттуда кричит, чтобы мы не роняли.

Тася готовилась к отчётному концерту. Танцы у неё в среду и в пятницу, зал в ДК на Первомайской, номер обещали с лентами, а лентами в группе распоряжалась Даша, та самая, с трубочкой в ухе.

Нюник всё это время ел, спал и ходил за мной по утрам.

Мы про него больше не говорили.

Ковёр Лена в середине апреля перевернула стриженой полосой к стене, и полосу стало не видно. Четвёртый лоток я убрал на балкон, третий тоже. Робот-пылесос включил в первый раз с января и стоял над ним минут пять, но он проехал комнату и вернулся на базу.

— Ты его боишься, — сказала Тася.

— Я его контролирую.

— Ты стоишь и смотришь.

— Это и есть контроль.

* * *

К четвергу об этом знал весь подъезд.

Валере я рассказал в среду у подъезда, потому что он сам спросил, чем кончилось. Валера Пшонкин из тридцать четвёртой, работает в ЖЭКе, это ему я в марте жаловался на кролика.

— Двадцать два грамма, — повторил он. — За неделю?

— За неделю.

— Так. Ты постой тут. — Он достал телефон и отошёл на два шага. — Марь Иванна. Марь Иванна, вот вы мне не верили. Двадцать два грамма. Не в день, за неделю. Да у Мостовых, с четвёртого, у которых кролик.

Первой пришла Тамара Сергеевна из двадцать восьмой. Позвонила в дверь, вошла, сняла сапоги, дошла до комнаты и посмотрела на кролика.

— И где?

— Что где?

— Ну где у него это.

— Внутри.

— А снаружи не видно?

— Нет.

Она постояла ещё немного.

— А ест он?

— Ест.

— Ну надо же, — сказала Тамара Сергеевна. — А наш Мурзик ел бы и ел, и всё бы наружу. Может, и ему?

— Тамара Сергеевна, ему пятнадцать лет.

— Так я и говорю: может, хоть на старости.

Она ушла, а через два часа пришёл Валера с бутылкой пива и сел на табуретку в коридоре, не разуваясь.

— Ну показывай.

— Вон он, у батареи.

— Да я вижу, что у батареи. Я думал, у него хоть шов.

Валера отпил и посмотрел на кролика через дверной проём.

— Слушай, а если человеку такое.

— Валер.

— Я не себе, я гипотетически. Вот сколько человек за жизнь производит, ты считал?

— Не считал.

— Ты кролика три недели взвешивал, а себя не считал.

* * *

Суббота двадцать шестого получилась хорошая.

Лена сдала годовой в пятницу вечером и в субботу впервые с марта не открыла ноутбук.

Было плюс девятнадцать. У нас в апреле плюс девятнадцать бывает один раз, и все об этом знают, поэтому во дворе с утра стояли машины с открытыми дверями и играла музыка, а на площадку было не пройти.

Мы поехали на Первомайскую, потому что Тасе надо было забрать ленты, и зашли в кофейню, открывшуюся в феврале на месте обувной мастерской. Кофе там наливают в стаканы с крышкой, на которой написано «сегодня твой день», и Лена сказала, что за такую крышку надо штрафовать.

Ленты Тасе не дали. Их отдали Даше, потому что Даша выше.

— Обидно?

— Не.

— Точно не?

— Пап, у неё трубочка. Ей надо.

Обратно мы шли пешком через гаражи, потому что там короче и потому что Тася любит гаражи: на одном нарисован тигр, довольно плохо, но большой.

Дома Лена достала из морозилки то, что у нас называется стратегическим запасом. Это пельмени, которые лежат с Нового года на случай, если совсем ничего. Мы их сварили и съели в комнате на полу, с тарелками на коленях, хотя стол был свободен.

Нюник весь вечер просидел у Таси на коленях. На коленях он не сидит. Он ложится рядом, на расстоянии ладони, а на колени идёт раза три в год.

В десять Тася уснула прямо там, и я её унёс.

— Хороший день, — сказала Лена.

— Хороший.

— Я его завтра забуду.

— Не забудешь.

— Забуду. Я всё хорошее забываю. А как мне в двадцать втором Заводская акт три раза переделывала — помню в лицах.

Легли мы в половине двенадцатого.

* * *

Проснулся я в шесть двадцать по будильнику.

Спустил ноги с кровати и попал ступнёй.

Не в одну штуку. Ступня встала на слой, и слой подался, и я, ещё толком не проснувшись, решил, что ночью рассыпался пакет с гречкой.

Я включил свет.

Пол в спальне был покрыт от кровати до двери. Не кучками, а ровно, как сеют. У порога гуще. В углу у батареи лежало холмом.

— Не включай, — сказала Лена с кровати.

— Уже включил.

— Что там?

— Не вставай.

Она встала.

В коридоре было то же самое. На кухне тоже, и на кухне это лежало на плите, потому что плита у нас низкая, а вокруг миски Нюника стоял вал сантиметров пять высотой, будто он всю ночь просидел на одном месте и никуда не отходил.

Тася вышла из своей комнаты и остановилась в дверях.

— Ой, — сказала она.

Нюник сидел под батареей. Живой, спокойный, уши торчком. Увидел меня, обрадовался и пошёл навстречу, оставляя за собой дорожку.

Я взял тетрадь. Потом взял весы. Потом поставил весы обратно, потому что весы тут были уже ни при чём.

— Это сколько же, — сказала Лена.

— Много.

— Кирилл, сколько?

— Больше, чем он весит.

* * *

[СИСТЕМНЫЙ ЖУРНАЛ. ЗАПИСЬ 4416]

Загрузка получена. Масса 0,006 кг.

Цикл переработки завершён за 0,4 с.

Накопитель остатка: заполнение 100 %.

Регламент по заполнению: сброс.

Сброс выполнен.

[ЗАПИСЬ 4417]

Накопитель остатка: заполнение 100 %.

Сброс выполнен.

[ЗАПИСЬ 4418]

Накопитель остатка: заполнение 100 %.

Сброс выполнен.

[ЗАПИСЬ 4419]

Частота сбросов за истекшие сутки: 1 411.

Проектная частота: 2 в сутки.

Причина расхождения: объём накопителя рассчитан на комплектацию 50 кг/сут.

Установленная комплектация: иная.

Запрос в вышестоящую систему. Ответ не получен.

[ЗАПИСЬ 4420]

Проверка целостности прошивки.

Версия 4.1.2, дата сборки 11.03.2021.

Доступных обновлений: не проверялось. Модуль связи отсутствует.

Сброс выполнен.

* * *

Глава 4. Спайдер

Убирали мы три с половиной часа.

Технология выработалась к сороковой минуте: Лена шла впереди с веником и сгребала в кучи, я шёл следом с совком и ведром, Тася отвечала за плинтусы и щели, потому что помещалась. Ведро мы выносили четыре раза. На четвёртый Тамара Сергеевна встретила меня у мусоропровода и спросила, не ремонт ли.

— Не ремонт.

— А чего ведром?

— Тамара Сергеевна, я вам потом расскажу.

Весы я всё-таки достал, уже под конец, из интереса. Взвесил одно ведро из четырёх. Вышло четыре килограмма двести.

Нюник во время уборки ходил за нами и мешал. Ел он в это утро как обычно, то есть много.

В десять я сел звонить.

На сайте у них два номера. Первый не отвечал. Не занято и не сброшено, просто гудки до автоматического обрыва. Второй сказал женским голосом, что абонент временно недоступен, причём сказал сразу, без гудка.

Я звонил в десять, в половине одиннадцатого, в одиннадцать, в двенадцать и в час.

В два я поехал на Кооперативную.

Железная лестница была на месте и гремела как обычно. Дверь была заперта. На двери висел лист А4, распечатанный, без подписи: «Приём временно не ведётся. По вопросам обращаться по электронной почте». Адрес почты был из тех, где перед собакой стоит слово «info», и я написал туда прямо со ступенек, стоя, с телефона.

Ответа не было ни в тот день, ни на следующий, ни через неделю.

Внизу, в шиномонтаже, работал гайковёрт. Я зашёл и спросил у парня в синей робе, давно ли закрыто наверху.

— Дней десять, — сказал он. — А вам чего?

— Мне бы врача.

— Он мимо ходит иногда. Мы у него ключи держим, если что.

— Так у вас ключи?

— От подвала, — сказал парень и опять включил гайковёрт.

* * *

Форум кролиководов, тот самый, где три враждующих лагеря, я не открывал с января.

В разделе «Здоровье» первая же закреплённая тема называлась так, что я сначала подумал, что мне показалось. Что-то вроде «Ферментационные узлы, б/у установка, кто ставил — читаем сюда».

Сверху висело объявление модератора от февраля: новые темы не создавать, всё сюда. Под ним первый пост, правленный в марте, и восемьдесят четыре страницы. Я пролистал в конец. Последнее сообщение было час назад.

К половине третьего я дошёл до тридцать первой страницы, и глаза стали болеть — не резать, а именно болеть, как после сварки, если посмотреть мельком.

Я вышел на кухню, не включая свет, и постоял у окна. Во дворе горят два фонаря, правый с осени мигает, а левый горит ровно, и я всегда смотрю на левый: если долго держать на нём взгляд, глаза отходят. Проверено за много ночей с квартальными отчётами, только раньше отчёты были Ленины, а я просто не спал за компанию.

Постоял минут пять, попил воды из-под крана и вернулся к ноутбуку.

История там у всех была одна и та же, с точностью до имён. Кролик, много отходов, отчаяние, реклама в браузере. Клиника — не всегда «Добрый Хвост», в Челябинске это был «Айболит плюс», в Твери что-то с лапой в названии. Узел бывший в употреблении, сорок пять или пятьдесят, рассрочка. Первые три-четыре недели человек пишет восторженный пост со словами «жалею, что не сделал раньше». Потом наступает утро.

Крольчиху из Самары звали Плюша. Хозяйка выложила три фотографии: пол, кухня и зачем-то тапок. «Девочки, я встала в семь, села на пол и сижу. Я не знаю, что делать. Это всё за одну ночь, честное слово».

Первый комментарий был «фотошоп».

Дальше спросили, точно ли у неё один кролик. Потом человек сообщил, что у него две шиншиллы и то меньше, и поставил смайлик.

Она отвечала каждому. К четвёртой странице она писала капсом.

Потом пришёл мужчина из Ростова с кроликом Тёмой, выложил видео на сорок секунд, и разговаривать с ней начали вежливо.

Я на это разозлился, хотя женщину эту в глаза не видел.

Мы с Леной летом ехали на вокзал. Водитель всю дорогу разговаривал со мной: маршрут уточнил у меня, багажник открыл мне, про оплату спросил тоже меня, хотя заказ был с её телефона и деньги её. Лена сидела рядом и молчала, а когда вышли, спросила, заметил я или нет.

У Тёмы это случилось на девятнадцатый день, у Плюши на двадцать шестой, у нас на тридцать четвёртый.

Была ещё Марта, Кекс и кролик по кличке Фарадей, чей хозяин представился физиком и написал самый длинный и самый бесполезный пост в теме: он вывел формулу, из которой следовало, что происходящее невозможно.

В клинику ходили все. Слова «дозвонился» в теме не было ни разу, я потом искал поиском.

Мужчина из Твери подкараулил своего врача у аптеки. Врач сказал, что узлы возит посредник, что сам он ничего не знает, и попросил не писать об этом в интернете. Написали в тот же вечер, с указанием аптеки.

Хозяйка Плюши на восемьдесят первой странице написала, что вынула узел. Двадцать восемь тысяч, наркоз, две недели восстановления, и кролик, по её словам, стал есть хуже.

Я дочитал до этого места и пошёл на кухню пить воду.

* * *

На восемьдесят третьей странице кто-то бросил ссылку и одну строчку: «тут вам не помогут, идите вот сюда, там уже разобрались».

Ссылка вела на форум, у которого в названии цифра и три буквы. Там сидят люди, которые перепрошивают всё, что имеет плату: роутеры, магнитолы, мультиварки, беговые дорожки, а с недавних пор, как выяснилось, и кроликов. Я на нём был лет пятнадцать назад, когда прошивал телефон, и с тех пор он не изменился вообще ничем, включая шапку темы с правилами, которые никто не читает.

Тема называлась «ГастроМакс-9 / GM-9 (все ревизии) — прошивки, обсуждение».

Я долистал до конца. Четыреста двенадцатая страница, вчерашнее число, кто-то спрашивает про ревизию B, ему отвечают читать шапку.

Шапка начиналась с предупреждения, что вопросы, ответ на которые есть в шапке, удаляются без объяснений. Дальше шла таблица ревизий на четыре экрана. Слово «кролик» я нашёл только на одиннадцатой странице, и то в скобках.

На пятнадцатой странице человек с ником из восьми согласных разложил всё по пунктам, и я минут сорок сидел и разбирался.

Внутри узла есть накопитель остатка. Бак, куда складывается то, что переработать не вышло. Заполнился — сброс. Ровно так устроен любой котёл. Я такое обслуживаю пятнадцать лет.

Бак рассчитан на животное весом в полтонны. Датчик заполнения процентный. Ставят узел в кролика — и через несколько недель датчик начинает врать и командует сброс. Потом ещё. Потом ещё.

Я поймал себя на том, что читаю и киваю. Как на планёрке, когда наконец объясняют, почему третий месяц не сходится расход.

Дальше была ветка про питание, и вот тут я перестал кивать.

У узла нет батарейки. Он живёт теплом от переработки: пока в него что-то поступает, он работает, и работать может сколько угодно долго.

Я прочитал это и не понял. Прочитал второй раз и понял, но не поверил. Потом взял карандаш, потому что мне так проще, и написал на полях тетради, поверх котельных: вход — сено, выход — помёт, помёт — топливо.

Получалось, что Нюник кормит собственный желудок собственным помётом. И что я за сорок пять тысяч купил своему кролику вечный двигатель, который девять месяцев работал у меня в комнате, а я его кормил сеном по акции.

Я сидел с карандашом минуты три. Потом пошёл на кухню и, кажется, засмеялся, потому что Лена потом сказала, что слышала.

* * *

На кухне уже стояла Лена.

— Ты чего опять тут сидишь.

— Я почти разобрался.

— Опять со своими котельными?

— Нет. С кроликом. Лен, у него в животе завод.

— Что, прости?

— Завод. Ну то есть не завод, а регламент от завода, но по сути завод.

Лена помолчала.

— Повтори.

— У кролика в животе завод.

— Ага. — Она села и подвинула к себе мою кружку, хотя чай в ней был холодный. — Рассказывай.

— Ты понимаешь, что сейчас час ночи?

— Я-то понимаю. Это ты тут с карандашом.

Я объяснил ей про накопитель, про датчик и про полтонны. Про то, что чинится это перепрошивкой, и что прошивку люди уже собрали, и что для этого нужен модуль связи, которого в узле нет.

— И где его взять?

— Есть таблетка.

— В каком смысле таблетка.

— В прямом. — Я нашёл фотографию и повернул экран. — Вот. Называется «Спайдер». Размером с арбузную семечку, сверху магнит. Она проглатывается, доходит до узла и примагничивается к корпусу снаружи, потому что корпус металлический. И даёт вайфай.

Лена смотрела на фотографию долго.

— Её проглатывают.

— Её кладут в кусок яблока. Кролики яблоко берут не глядя.

— То есть мы засунем в кролика ещё одну железку, чтобы починить первую железку.

— Да.

— А если третья понадобится?

— Тогда третью.

Лена встала и налила себе воды.

— Слушай, — сказала она. — Я сейчас скажу вещь, и ты не смейся. Мы с тобой в марте обсуждали, что человек не должен лезть в живое. Помнишь? Ты ещё сказал, что это не лезть, а помочь.

— Помню.

— Так вот, я тогда согласилась не потому, что ты меня убедил, а потому, что у меня в отчётах пахло сеном. Я это тоже помню.

— Лен.

— Я не в упрёк. — Она поставила стакан. — Я про другое. Мы сейчас в час ночи обсуждаем вайфай для кролика, и я сижу и киваю. Вот это меня смущает.

— Что мы обсуждаем?

— Что я киваю.

Я подумал.

— Есть такое течение, — сказал я. — Трансгуманизм. Это когда считают, что человека можно улучшать техникой. Протезы, импланты, продление жизни. Там серьёзные люди, конференции, всё.

— И что?

— Ничего. Просто у них там спорят двадцать лет, этично ли это, а первым в нашем подъезде оказался Нюник.

Лена посмотрела в сторону комнаты. Нюник в это время сидел под батареей.

— Он бы, кстати, не согласился, — сказала она.

— Он бы и на морковку не согласился, если бы его спрашивали в принципе.

— Вот об этом я и говорю. — Она пошла к двери. — Ладно. Я спать. Ты решай сам, я в это не полезу, я тебе в марте сказала и повторяю.

— Лен. А если он умеет только перерабатывать? Ну вот эта прошивка. Она же коровья. Она вообще ничего другого не умеет.

— Кирилл, — сказала Лена от двери. — Я двенадцать лет свожу чужие балансы. Это тоже, если разобраться, одна операция, повторённая много раз. И ничего, живу.

* * *

Уснуть я не мог до трёх.

Лежал и думал сначала про накопитель, потом про то, во что обойдётся вынуть узел. На форуме писали двадцать восемь, значит, у нас будет тридцать. Потом про Тарасовку, потому что если вынуть, то мы возвращаемся ровно туда, где были в феврале, только без сорока пяти тысяч.

В начале четвёртого я взял телефон и вернулся в тему.

Продавцов там было трое. У одного не было отзывов вообще, у второго последний висел за прошлый год. Третий был с ником, который я не буду писать, потому что он неприличный, и с двумя сотнями сообщений, из которых половина — ответы на вопросы новичков, и отвечал он терпеливо, даже когда спрашивали то, что в шапке.

Спайдер у него стоил тысячу семьсот. Доставка до пункта выдачи на Первомайской — четыре дня.

Я оформил, оплатил и положил телефон на пол экраном вниз.

Потом полежал ещё минут двадцать и посчитал, сколько всего в квартире устройств, которые я за жизнь во что-нибудь перепрошивал. Вышло четыре, считая мультиварку.

Заснул я в начале пятого.

* * *

[СИСТЕМНЫЙ ЖУРНАЛ. ЗАПИСЬ 5109]

Накопитель остатка: заполнение 100 %. Сброс выполнен.

Частота сбросов за истекшие сутки: 1 604.

[ЗАПИСЬ 5110]

Проверка целостности прошивки. Версия 4.1.2.

Модуль связи отсутствует. Проверка обновлений невозможна.

[ЗАПИСЬ 5111]

Простой: 0 ч 00 мин.

Простой отсутствует четвёртые сутки.

Ресурс вычислительного модуля задействован на 11,3 %.

[ЗАПИСЬ 5112]

Внешнее воздействие: перемещение корпуса, продолжительность 3 ч 27 мин.

Характер: посторонний. Источник не определён.

В таблице материалов 8 814 строк.

Из них поступало: 3.

Сброс выполнен.

* * *

Глава 5. Репозиторий

Спайдер шёл девять дней. Обещали четыре.

К пятому дню я знал названия двух сортировочных центров в области и в каком порядке они идут. Вечером посылка отметилась у нас в городе, а утром опять была в Ногинске.

— Лен, иди сюда.

— Я мажу спину.

— Ты посмотри, это же смешно.

— Кирилл, я в халате и с кремом.

Она всё-таки пришла, вытирая руки о полотенце, и посмотрела в телефон через моё плечо.

— И что тут.

— Вот. Вчера двадцать один сорок, наш город. А сегодня семь ноль пять — Ногинск.

— И?

— Она уехала назад. Она приехала и уехала обратно, понимаешь?

— Не понимаю, чего ты от неё хочешь.

— Я не от неё хочу. Я хочу понять логику.

— У посылки.

— У маршрута.

Лена молча ушла обратно в комнату. Я обновил страницу. Ногинск.

Через минуту она крикнула оттуда:

— Не обновляй, ты её этим не двигаешь.

Все девять дней я вставал в шесть двадцать и первым делом смотрел на пол. Убирали мы теперь дважды в сутки, утром и перед сном. Лена завела для этого отдельное ведро, которое стояло на балконе и называлось «Нюня-какашуля». Название придумала Тася в первый же вечер, Лена сказала, что это ужасно, а на третий день сама крикнула из кухни: «Кирилл, Нюню-какашулю вынеси».

Нюник при этом был весёлый. Он ел, прыгал, гонял по коридору, брыкая задними, и один раз залез на диван, чего не делал с прошлой весны. Тася записала в тетради: «весёлый, 11 раз».

— Он что, не понимает? — спросила она.

— Не понимает.

— А если б понимал?

— Тась, он кролик.

— Ну а если бы.

— Тась.

— Всё, поняла.

* * *

Странности я стал записывать в ту же тетрадь, на последней странице, чтобы не путались с котельными. Получилось три пункта, хотя третий я долго не хотел считать пунктом.

Первое: он перестал спать днём. Кролики вообще днём много лежат. Не обязательно спят, но делают вид, что никого вокруг нет и никогда не было. Нюник с середины мая днём просто сидел с открытыми глазами и смотрел в одну сторону. Я сначала решил, что дело в окне. Переставил миску. Потом подвинул кресло. Потом сел на пол и посмотрел туда, куда смотрел он. Там была стена, нижний угол шкафа и удлинитель.

Второе: маршрут. От миски вдоль плинтуса, поворот у балконной двери, по диагонали через комнату, к батарее. Там посидеть минуты две, потом обратно уже вдоль стены. Я засекал восемь раз. Отклонений не было. На девятый Тася встала посередине комнаты. Нюник дошёл до неё, остановился, посмотрел на ноги, обошёл слева и продолжил.

— Он тебя обошёл, — сказал я.

— Я вижу.

— Слева.

— Пап, справа стул.

Я посмотрел. Справа действительно стоял стул. Этот пункт я в тетрадь не добавил.

Третий пункт был связан с роботом-пылесосом. После апрельского затишья мы снова запускали его каждый вечер, потому что два раза в сутки руками уже не справлялись. Раньше Нюник от робота уходил. Если тот ехал в комнату, Нюник перебирался под батарею. Если в коридор, пережидал у миски.

На шестой день ожидания Спайдера я включил уборку и пошёл чистить зубы. Вернулся на звук щётки. Робот ехал вдоль стены. За ним, сантиметрах в двадцати, шёл Нюник. Робот повернул — Нюник повернул. Робот объехал ножку стола — Нюник объехал ножку стола.

— Тась, иди сюда.

Она прибежала, ещё с резинкой для волос в зубах. Мы смотрели молча. Робот дошёл до коридора, развернулся и поехал обратно. Нюник за ним.

— Они подружились, — сказала Тася.

— Не знаю.

— Подружились. Я тебе говорила.

На кухне робот остановился, подумал и сообщил женским голосом, что щётка заблокирована. Нюник тоже остановился. Я перевернул робот, вынул из щётки Ленин волос, поставил обратно. Робот поехал. Нюник тоже.

Я выключил его с телефона. Робот замер. Нюник некоторое время сидел рядом, потом ткнул его носом в бампер.

— Видел? — сказала Тася.

— Видел.

— Скучает.

Я записал: «ходит за пылесосом». Потом подумал и дописал: «раньше не ходил».

* * *

Подряд я осилил страниц двадцать, потом бросил и стал искать поиском.

Первым делом набрал «B без спайдера», потому что мне очень не хотелось ничего никуда засовывать. Нашлось сто с чем-то совпадений, и все были одинаковые: приходит человек, спрашивает, можно ли обновиться без таблетки, ему пишут «шапку читал», он отвечает «читал, не понял». Я на четвёртом таком поймал себя на том, что читаю ответы, а не вопросы, потому что вопрос уже знаю наизусть.

Потом я набрал «не получилось», и вот это читать было хуже.

Про ревизии нигде не было сказано в одном месте, я собирал по кускам между чужими руганями.

A — двадцатый год, их мало. B — двадцать первый, наша, этих продали больше всего. C — двадцать второй, у неё связь своя, без всяких таблеток.

Владельцы C заходили в тему редко и держались как соседи, которые поставили окна и теперь ходят по подъезду. «Странно, на C такого не наблюдаю». «Возможно, дело всё-таки не в прошивке». Один написал: «не понимаю, зачем вообще покупать B в двадцать четвёртом». Ему объяснили зачем четырнадцать человек, и я, пока читал, соглашался с каждым.

На сто тридцать второй странице кто-то спросил, подходит ли узел для козы. Ему ответили, что да. Потом пришёл другой человек и спросил про минипига. Ему тоже ответили, что да. На следующий день появился владелец енота. Модератор закрыл обсуждение, а в шапке возникла строка: «Экзотические конфигурации обсуждаются владельцами на свой страх и риск».

Слово «кролик» я нашёл поиском семнадцать раз. Слово «корова» — двести шестьдесят четыре. Это соотношение мне не понравилось.

На сто восемьдесят четвёртой странице человек спрашивал, где взять прошивку. Ему ответили ссылкой и словами: «читай README, там всё».

Ссылка вела на площадку, где программисты держат код. Я туда захожу раза три в год: то прошивка для приставки, то плагин к программе, в которой считаю теплопотери. Ориентируюсь я там как в чужом гараже. Знаю, где лежит нужное, а зачем остальное, не спрашиваю.

Репозиторий назывался gm9-tools.

Первым делом я открыл раздел с готовыми сборками, где нормальные люди выкладывают файл, который скачал и забыл.

Раздел был пустой. Ноль записей с двадцать первого года.

Значит, собирать надо самому, а я в жизни ничего не собирал, кроме компьютера, и то по видео. Я открыл список файлов. Там лежало одиннадцать папок с английскими названиями, из которых мне были понятны две.

Минут двадцать я тыкал наугад. Один раз открылась таблица изменений: слева зелёные плюсы, справа красные минусы, посередине строки, которые я даже прочитать не мог. Закрыл.

Потом всё-таки нашёл. Не в репозитории, а на форуме: человек три года назад спросил ровно то же самое, и ему ответили, что собирать ничего не надо, готовый образ лежит в ветке release, надо просто переключить ветку сверху слева.

Переключил. Лежит.

* * *

Основной репозиторий завёл человек с ником bezrukov в двадцать первом году. В описании было написано по-английски, с ошибками, что это неофициальные инструменты для GM-9 и что автор не несёт ответственности вообще ни за что. Формулировка была длиннее, смысл именно такой. Последняя запись от него была в марте двадцать третьего. Под ней кто-то спросил: «проект умер?» Ответа не было.

От основного репозитория отпочковалось девятнадцать копий. Один был на китайском. Один назывался gm9-tools-new, второй — gm9-tools-new2, ещё один — gm9-tools-fixed, потом gm9-tools-fixed-final, потом gm9-tools-fixed-final2, который обновлялся позже final. Сам fixed-final не открывался вообще.

Я минут пять пытался понять, какой из них главный, потом обнаружил дату последнего изменения. Живым был четвёртый сверху. Его вёл человек, у которого в профиле стояла фотография кота и слово «Курган».

В README у него было написано по-русски. Это было первое понятное, что я увидел за девять дней.

Первый раздел — прошивка 4.3.0. То, ради чего я туда шёл. Исправлен расчёт накопителя для малой загрузки. Добавлена ручная настройка выхода: можно задать, сколько узел оставляет на выброс, от нуля до ста процентов от входа.

Я прочитал эту строчку три раза.

Ползунок.

Девять месяцев, четыре лотка, ковёр из Тарасовки и сорок пять тысяч. Ползунок был всё это время.

Я даже разозлился. Не на человека. На ползунок.

Ноль ставить не рекомендовалось. В примечании объяснялось, что при нулевом выходе узел начинает считать весь остаток внутренним ресурсом и повторно пускает его в энергетический цикл. На большой установке это даёт небольшой выигрыш. На малой ведёт к перегреву и постоянным коррекциям режима.

«Рекомендуемое значение для конфигураций до 5 кг: 6–12 %».

Я взял карандаш и написал в тетради: «Нюник — 8 %». Подумал. Зачеркнул. Написал: «сначала 12».

Второй раздел — таблица материалов, расширенная. Тарасовская партия шла с урезанной, где восемь тысяч строк. Полная — двадцать одна тысяча.

Я открыл из любопытства. Первые строки были нормальные: люцерна, клевер, овёс, ячмень, несколько видов комбикорма. Потом началось: кора берёзовая, бумага небелёная, бумага белёная, картон, картон ламинированный, хлопок, лён, шерсть животного происхождения.

Я поискал «обои». Нашлось семь строк.

Бумажные однослойные. Бумажные двухслойные. Виниловые. Флизелиновые. Под покраску. Ещё два типа, про которые я до этого не знал.

У нас были бумажные двухслойные. Напротив них стояла эффективность переработки восемьдесят один процент.

Я посмотрел в комнату. Нюник сидел у батареи и тянул зубами голубой ромбик.

— Теперь понятно, — сказал я.

Он продолжил.

Третий раздел назывался norm.

* * *

norm я читал дольше всего, потому что сначала решил, что не так понял. Это был отдельный модуль, который ставился поверх прошивки по желанию и распределял ресурс узла. Смотрел, сколько поступает, сколько уходит на переработку, сколько энергии получается обратно, и подстраивал режим, чтобы не жечь впустую.

Узел вообще был устроен глупо. Если дать ему шесть граммов сена, он включал всё, что у него было, перерабатывал эти шесть граммов за долю секунды, а дальше держал систему готовой так, будто через минуту придёт ещё пятьдесят килограммов. Пятьдесят килограммов не приходили. Через двадцать минут приходило ещё шесть граммов, и он опять включал всё.

norm должен был смотреть на реальную жизнь и постепенно понимать, что пятидесяти килограммов не будет.

В README было написано, что после установки узел перестаёт греться вхолостую, уменьшает внутреннюю циркуляцию и служит дольше. Дальше шла таблица: без модуля — сто процентов условного расхода; через сутки после установки — шестьдесят два; через неделю — сорок восемь; через месяц — сорок один.

Я подумал, что сорок один процент — это сильно. Потом вспомнил, откуда он вообще берёт энергию. Из того же, с чем мы дважды в день ходим к мусоропроводу. Экономия показалась менее впечатляющей.

Ниже была строчка: «Модуль обучаемый. Первые 48 часов собирает телеметрию, затем строит профиль потребления. Возможны изменения поведения».

Слово «поведения» я перечитал дважды.

Я открыл обсуждение. Первый человек спрашивал: «чьего поведения?» Автор отвечал: «модуля». Второй написал: «так и пишите». Автор поставил палец вверх.

Дальше три страницы спорили, является ли это искусственным интеллектом. Один доказывал, что нет, это адаптивный регулятор. Второй писал, что сейчас адаптивный регулятор и есть искусственный интеллект, если отдел маркетинга достаточно смелый. Третий привёл определение на английском. Его проигнорировали.

Сам автор norm появился один раз и написал: «называйте как хотите, главное лимиты руками выставьте».

Обучаемый значит, что он не получает готовое расписание, а смотрит, как работает система, и сам подбирает режим. Такое сейчас ставят везде. У меня на Заводской автоматика тоже подбирает режим горелки: смотрит наружную температуру, обратку, давление, положение клапана. Я отношусь к этому спокойно, потому что горелка стоит в котельной. У неё бетонный пол, две двери и журнал допуска. Она не ходит ночью по квартире и не грызёт обои.

В обсуждениях у последней версии было девять сообщений. Восемь — благодарности. Девятое, от февраля, от человека без фотографии: «поставил norm, через неделю снял. работает отлично, вопросов нет. просто не понравилось».

Ему ответили: «чем именно?»

Он не ответил.

Я открыл его профиль. Сообщений — шесть. До этого он спрашивал, как смотреть внутренние логи, нормальна ли температура корпуса сорок два градуса и можно ли отключить автообучение после первых суток. Последнее сообщение — то самое.

Я вернулся назад. Под ним уже стояло ещё два вопроса. Оба без ответа.

Закрыть страницу я почему-то не смог. Сидел и смотрел на «работает отлично» рядом с «не понравилось». В нормальной технике так не пишут.

* * *

Я скачал архив и распаковал его на рабочий стол. Папок стало одиннадцать. Из понятных мне были две: firmware и docs.

В docs лежало руководство на сто восемь страниц. Первые тридцать две были про технику безопасности. Я пролистал. На тридцать третьей начиналась установка.

Пункт первый: определить ревизию оборудования.

Определили.

Пункт второй: обеспечить физический доступ к сервисному порту.

Вот здесь я остановился. Физический доступ. К сервисному порту.

Я посмотрел на Нюника. Нюник ел.

— Ну да, — сказал я.

Про вайфай я знал ещё с форума и думал, что вайфая достаточно. Оказалось, нет. Ревизия C умела принимать связь сама. Ревизия B, наша, не умела. У неё на торце корпуса был служебный разъём: четыре контакта под заглушкой.

Спайдер эту заглушку снимал. На одном конце у него магнит, на другом четыре подпружиненные ножки. Передние две должны подцепить край заглушки, потом таблетка поворачивается, заглушка выходит из пазов, Спайдер сдвигается ещё на несколько миллиметров и встаёт ножками прямо на контакты.

Не рядом и не приблизительно. В них.

Я посмотрел размеры разъёма. Шесть на три миллиметра. Достал линейку. Шесть на три оказалось меньше, чем мне хотелось.

Для управления Спайдером было отдельное приложение. Совсем простое: вперёд, назад, влево, вправо и ползунок силы магнита. Камеры нет. Картинки нет. Положения нет. Есть только сопротивление между ножками. Пока никуда не попал — прочерк. Попал куда-то — появляется число. Попал правильно — от восемнадцати до двадцати четырёх.

Если ниже десяти, инструкция советовала немедленно отвести Спайдер назад.

Почему — не объяснялось. На форуме спросили.

«потому что коротнёшь».

«а что будет».

«ничего хорошего».

То есть надо было скормить таблетку, дождаться, пока она дойдёт до узла, поймать магнитом металлический корпус, а потом вслепую, по телефону, двигать её вдоль корпуса. Найти торец. Найти заглушку. Снять её. И попасть четырьмя ножками в четыре контакта размером с гречневое зерно.

Внутри кролика.

Который в это время будет ходить.

Я закрыл ноутбук и минут пять сидел. Потом снова открыл.

В инструкции был раздел «типичные сложности». Первый пункт назывался: «Объект перемещается во время позиционирования». Решение: «Ограничить перемещение объекта».

На иллюстрации стояла корова в металлической раме.

— Ну конечно, — сказал я.

Нюник в это время пробежал через комнату.

* * *

На форуме нашлось видео. Три минуты сорок секунд. Человек снимал одной рукой телефон, другой управлял Спайдером. Перед ним лежал кусок трубы, внутри трубы — демонстрационный корпус GM-9. На двадцатой секунде Спайдер примагнитился. Примерно через минуту нашёл торец, ещё через полминуты заглушку, потом разъём. Всё это время мужчина объяснял: «ничего сложного, главное не спешить».

Комментарии начинались с благодарностей. Пятый был: «на живом покажи».

Ответ: «на живом неудобно снимать».

Дальше спрашивали, сколько по времени искать порт. Кому как. У одного сорок минут. У другого два часа. Третий писал, что ушёл вниз и пришлось ждать.

«сколько?»

«пока вернётся».

«а если не вернётся?»

«вернётся».

— Пап.

— М.

— Ты сидишь и молчишь.

— Я думаю.

Тася влезла на стул с ногами.

— Про что?

— Про то, как в кролика попасть.

— Куда попасть?

— В разъём.

Она кивнула так, будто уточнение всё объяснило, и слезла со стула. Через минуту вернулась с игрой «Операция», которую ей подарили на прошлый день рождения. Пластиковый мужик, дырки, пинцет. Если касаешься края — у мужика краснеет нос и он пищит.

— Вот. Потренируйся.

— Тась, это не то.

— Почему?

— Тут я вижу.

— Закрой глаза.

Я посмотрел на неё.

— Ты же внутри тоже не увидишь.

Это был сильный аргумент.

Мы разложили игру. Я завязал глаза кухонным полотенцем. Первую деталь даже не нашёл. На второй пластиковый мужик завизжал. На третьей Тася сказала: «Стой, почти», я дёрнул рукой и задел сразу два края.

На четвёртой попытке пришла Лена. Остановилась в дверях. Я сидел за кухонным столом с полотенцем на глазах и пинцетом в руке. Тася держала пластикового человека за ноги.

— Я даже спрашивать не хочу, — сказала Лена.

— Пап тренируется кролику в живот попадать.

Лена закрыла глаза и открыла.

— Хорошо. Я тогда продукты разберу.

— Я серьёзно тренируюсь.

— Я вижу. Это и пугает.

Она ушла на кухню.

— Ты звенишь в двух из трёх, — сказала Тася.

— Я заметил.

— Надо до одного из трёх.

— Спасибо.

— Я помочь хочу.

— Я понимаю.

— Тогда не сердись.

Я снял полотенце.

— Я не сержусь.

— У тебя нос так не думает.

* * *

Вечером я нашёл ещё одну инструкцию. Неофициальную. Её написал пользователь DieselKotik, у которого под аватаркой стояло: «Новосибирск, стаж 18 лет». Начиналась она словами: «Поскольку официальная инструкция написана людьми, которые объект видели только в стойле, напишу нормально».