Read the book: «Седьмое место»

СЕДЬМОЕ

МЕСТО

Философская повесть-притча

о смысле жизни, любви, смерти и вечности

Шесть голосов прошлого.

Один голос настоящего.

Семь мест за одним столом.

От автора

Эта книга — художественный вымысел. Пушкин, Есенин, Ахматова, Цветаева, Маяковский и Бродский здесь не исторические свидетельства и не подлинные голоса ушедших людей, а персонажи воображаемого разговора. Все реплики придуманы для этой истории.

Пролог. Люди умирают не сразу

Человек умирает не тогда, когда останавливается сердце.

Иногда это случается гораздо раньше.

Когда он перестаёт ждать весну. Когда любимая песня больше ничего не напоминает. Когда на вопрос «Как ты?» отвечает «Нормально» и уже не помнит, когда в последний раз говорил правду.

Лида не знала, в какой именно день с ней это произошло.

Возможно, в тот вторник, когда похоронила мать.

Или через три месяца, когда обнаружила, что больше не помнит её голос, но всё ещё помнит номер телефона.

А может быть, гораздо раньше — когда впервые произнесла: «Ничего, поживу ещё немного, потом начну жить по-настоящему».

Ей было сорок два.

Она работала в маленьком круглосуточном кафе у железнодорожного вокзала, где люди ежедневно прощались, встречались, плакали, обнимались и обещали обязательно позвонить.

Лида наливала им кофе.

За двадцать лет она видела тысячи чужих начал и окончаний.

Своего начала она так и не дождалась.

Однажды ночью, ровно в 02:17, дверь кафе открылась.

Вошёл молодой человек с кудрявыми волосами и внимательными глазами.

— У вас можно сесть? — спросил он.

— Мы скоро закрываемся.

— Прекрасно, — ответил незнакомец. — Значит, у нас мало времени. А это, знаете ли, самое подходящее условие для серьёзного разговора.

Следом вошёл светловолосый мужчина с усталым, красивым лицом.

— Саша, — сказал он первому, — ты опять явился раньше смерти.

— А ты, Серёжа, опять явился после неё.

Лида подняла глаза.

И впервые за многие годы почувствовала не усталость.

Страх.

Потому что узнала обоих.

А когда в дверях появилась высокая женщина в тёмном платье, с лицом, на котором словно застыло целое столетие, Лида поняла:

Этой ночью живым придётся отвечать перед мёртвыми.

Глава первая. Шестеро на один стол

— Вы не можете здесь находиться, — сказала Лида.

Мужчина с кудрями оглядел зал: четыре столика, мутное зеркало, автомат с шоколадками, настенные часы, застывшие на 02:17. Они сломались ещё осенью; хозяин обещал вызвать мастера и к Новому году обещание забыл.

— Почему же? — спросил он. — У нас, кажется, не требуют справку о бессмертии.

— Я знаю, кто вы.

— Тем проще знакомиться. Александр Сергеевич.

Он поклонился так изящно, будто тесное кафе вдруг превратилось в зал с высокими окнами.

— Сергей Александрович, — сказал второй и принялся вытирать о коврик совершенно сухие ботинки. — Простите, что ночью. Днём мы, говорят, слишком заняты в школьной программе.

Женщина в тёмном не стала представляться. Она сняла перчатки и аккуратно положила их рядом с сахарницей. Села к окну и посмотрела на вокзал. В её взгляде было столько пережитого, что Лида постеснялась спрашивать фамилию.

— Анна Андреевна, — негромко произнесла та, заметив её смущение.

Ещё две фигуры возникли в дверях почти одновременно. Высокий человек в пальто, которому тесно было даже в собственном росте, и женщина с быстрыми руками, будто она всё время хватала что-то невидимое, не желая отпускать.

— Здесь что, очередь в вечность? — проворчал высокий.

— Нет, — ответила женщина. — Здесь наконец есть стол, за которым не нужно извиняться за то, что чувствуешь слишком много.

— Владимир Владимирович, — представился высокий. — И Марина Ивановна. Ей непременно надо было произнести это первой.

Последним вошёл мужчина в потёртом пиджаке. Остановился под лампой, посмотрел на меню, словно проверяя, не изменились ли цены на человеческое одиночество, и сказал:

— Если это собрание по вопросу смысла существования, мне бы сначала кофе. Не уверен, что на трезвый желудок оно выносится.

— Иосиф Александрович, — кивнула Ахматова.

Лида опустилась на стул за стойкой.

Она не пила. Не принимала лекарств. Спала последние дни мало, но всё же достаточно, чтобы отличать усталость от невозможного. Перед ней сидели люди, чьи портреты висели в школьном кабинете литературы. Портреты теперь спорили о том, сколько сахара положить в чай.

— Кто вас прислал? — спросила она.

— Время, — ответил Пушкин.

— Оно обычно никого не спрашивает, — добавил Бродский.

— А нас, значит, спросило? — усмехнулся Маяковский.

— Не надо ломать женщине голову, — сказал Есенин. — Она и без нас не спала.

Лида машинально выставила шесть чашек.

— У вас семь стульев, — заметила Цветаева. — Почему только шесть чашек?

— Седьмой для посетителей.

— Вот и хорошо, — сказала Ахматова. — Значит, разговор состоится.

— Какой разговор?

Пушкин неожиданно сделался серьёзен.

— Мы за всю жизнь написали столько строк о том, как следует жить. Некоторые из нас даже поверили собственным словам. А теперь хочется узнать: что из этого осталось, когда исчезли мы сами?

— Можно я не буду в этом участвовать? — спросила Лида.

— Разумеется, — сказал Бродский. — В серьёзных разговорах свобода уйти должна быть настоящей. Иначе это допрос.

Лида посмотрела на дверь. Снаружи дождь превратил стекло в неровное зеркало. В отражении за шестью чужими лицами стояла одна её собственная жизнь, на которую она давно не хотела смотреть.

Она поставила седьмую чашку.

— До пяти утра, — предупредила она. — Потом закрою.

— До пяти так до пяти, — кивнул Пушкин. — Времени у нас меньше, чем было при жизни. А вопросов — гораздо больше.