Read the book: «Когда исчезнет последний»

АНИ ЕГАНЯН

КОГДА ИСЧЕЗНЕТ

ПОСЛЕДНИЙ

Мистический роман

2026

АННОТАЦИЯ

После аварии на плотине инженер Эмили Уорд приезжает в горный город, которого нет на картах. Каждое воскресенье здесь исчезает человек — и мир мгновенно переписывает себя так, будто его никогда не существовало. Только Эмили помнит пустые места за столом и чужие голоса на старых записях.

Она начинает вырезать имена пропавших на каменной стене, которую не может изменить забывание. Но однажды там появляется детское имя, от которого у неё перехватывает дыхание.

Чтобы узнать, что произошло в ночь катастрофы, Эмили придётся разобраться в двух несовместимых версиях прошлого. А затем решить, имеет ли кто-нибудь право спасать своих близких ценой чужих жизней.

История о памяти, любви и последнем обещании, которое нельзя откладывать на завтра.

© Ани Еганян, 2026. Все права защищены.

ПРОЛОГ

Две минуты

Октябрь 2024 года.

Позже Эмили будет вспоминать не воду. Не вой сирен, не грохот железа, даже не собственные руки над пультом. Она будет вспоминать маленькую жёлтую пуговицу.

Утром пуговица оторвалась от детского пальто, и Эмили пообещала пришить её вечером. Девочка надула губы: «Ты всё время говоришь „вечером“». Эмили рассмеялась, коснулась её лба губами и ушла на смену. Теперь пуговица лежала рядом с остывшим кофе. Было 23:47, плотина Блэк-Ридж погибала, и каждое обещание внезапно обрело цену.

— Две минуты, — сказал за спиной дежурный техник Харрис. Его голос был хриплым от крика. — Не больше.

На экране горели два числа: 213 и 4106. Первый водосброс уводил ударную волну в горную долину, к Грейхоллоу. Второй — к Миллстоуну, где эвакуация захлебнулась на мосту. Самотёк уже не работал; можно было вручную открыть один затвор, направив основную массу воды в выбранную сторону. Спасти всех невозможно. Это было не решение инженера. Это было решение палача.

— Грейхоллоу, ответьте! — Эмили прижала рацию к уху. — Школа, как слышите?

В ответ зашипело. Потом женский голос: «Мы на втором этаже. Детей подняли. Автобус застрял». — «Не спускайтесь. Вы меня слышите?» — «Слышим».

И вдруг в динамике прозвучало: «Мамочка?»

Эмили прислонилась к пульту. — Джун? — «Ты скоро?» — «Скоро, солнышко». — «Только не забудь, что обещала». — «Не забуду». — «Даже если будет страшно?» — «Особенно тогда».

Связь оборвалась. Харрис сказал: «Шестьдесят секунд». Эмили положила руку на защитную крышку северного рычага, и в этот миг всё стихло. Замерли стрелки часов. Капля кофе зависла на краю чашки. Исчез Харрис. В наступившей тишине послышался незнакомый голос, старый и бесконечно усталый.

«Если бы ты могла сохранить оба ответа, чем заплатила бы?»

— Всем, — произнесла Эмили прежде, чем успела подумать.

«Всего не понадобится. Только тем, что ты боишься потерять больше всего».

Она посмотрела на пуговицу. — Она будет жить?

«Некоторое время».

Стрелки часов рванули вперёд. Сирены снова завыли. Харрис схватил её за плечо. — Сейчас!

Эмили сорвала крышку и потянула северный рычаг.

Жёлтая пуговица покатилась по столу. Она не упала. На самом краю осталась лежать, словно мир никак не мог решить, в какую сторону ей упасть.

ЧАСТЬ I

ГОРОД, КОТОРОГО НЕТ

ГЛАВА 1

Последний поворот

Апрель 2026 года.

За час до развилки Эмили остановилась на заправке, чтобы купить воду и зарядить телефон. Кассир в полосатом жилете спросил, куда она направляется, и вдруг перестал улыбаться, когда услышал название водохранилища.

— Там всё закрыто после аварии. Даже указатели сняли.

— Мне прислали договор на обследование, — ответила она и показала папку.

Мужчина наклонился к листу. Эмили почувствовала запах табака и горячего масла. Кассир прочёл адрес подрядчика, затем перевёл взгляд на её фамилию.

— Уорд? Вас ведь показывали по телевизору.

— Возможно, вы ошиблись.

— Нет. Женщина у щита. Вы тогда говорили, что времени оставалось совсем мало.

Она закрыла папку быстрее, чем требовалось. У кассы стоял детский автомат с пластмассовыми капсулами. За стеклом лежали крошечные игрушечные птицы. Одна была без крыла. Эмили почему-то почувствовала такой стыд, словно кассир застал её за чужой тайной.

— У вас есть местная карта? — спросила она.

Тот вынул дорожный атлас и ткнул пальцем в лесную полосу над Миллстоуном. Дорога к северному водосбросу обрывалась на белом участке; дальше не было ни деревни, ни серпантина. Эмили сфотографировала страницу. На снимке цифры оказались размытыми. Кассир предложил нарисовать путь от руки, но она отказалась. Никакая деревня не входила в её маршрут.

На улице у машины лежала мокрая красная лента — детская, с вышитой буквой «Д». Эмили подняла её, решив, что выронил кто-нибудь из покупателей. Узелок оказался таким тугим, что она не смогла развязать его ногтем. Лента пахла дешёвым мылом. Она положила её на приборную панель, а через минуту забыла, зачем это сделала.

Позже, уже в Грейхоллоу, Эмили не вспомнит ни лица кассира, ни адреса заправки. Но в первой записи о путешествии, сделанной в дорожном блокноте, останется строка: «Если снова встретишь ребёнка у поворота, не тормози резко. Она стоит там не для того, чтобы ты погибла». Запись была сделана её рукой, однако даты у неё не было. Эмили обнаружит эту строчку только через много дней, когда начнёт сомневаться, действительно ли приехала сюда впервые.

Птицы замолчали все разом. Эмили заметила это спустя несколько секунд: ещё минуту назад хвойный лес по обе стороны шоссе звенел от весеннего щебета, а теперь из приоткрытого окна слышалось только шуршание шин.

Она взглянула на часы. 16:42. До Миллстоуна, судя по навигатору, оставалось тридцать восемь километров. В папке на соседнем сиденье лежало предложение исследовать повреждённые конструкции старого водохранилища. Когда бывший начальник произнёс название «Блэк-Ридж», Эмили почувствовала физический холод, хотя не могла объяснить почему. С октября двадцать четвёртого года некоторые месяцы её жизни зияли дырами. Врачи говорили о травматической амнезии. У неё не было воспоминаний о травме.

Дождь хлынул внезапно. Навигатор мигнул: «Сигнал GPS потерян». На развилке стоял знак «Миллстоун — 42», а чуть ниже — деревянная стрелка «Грейхоллоу». Эмили не собиралась сворачивать. Потом на обочине возникла девочка в белом пальто, с мокрыми тёмными волосами. Девочка смотрела не испуганно, а с терпением человека, слишком долго ожидавшего встречи.

Эмили ударила по тормозам. Машину развернуло. Ветер швырнул перед стеклом ветку, дерево бросилось навстречу — и всё кончилось звоном разбитого стекла.

Очнулась она в 17:13. Телефон показывал один процент, вызов спасателей не прошёл. Виски ломило; на лбу набухла ссадина. Эмили не пыталась заводить разбитую машину. Она пошла по дороге, зовя девочку, но отвечал только ветер. За поворотом появились крыши — аккуратные деревянные дома, церковь, аптека, закусочная. Возле клумбы стоял въездной указатель: «Грейхоллоу. Население: 213 человек». Табличка выглядела старой: число на ней не меняли много лет. Ниже кто-то глубоко выцарапал: «Не считайте нас».

— Вам помочь? — спросил мужчина в серой форме.

У него было усталое лицо и привычка смотреть через плечо собеседника. Он представился шерифом Оуэном Бриггсом, выслушал про аварию и вызвался отвезти её к врачу. Когда Эмили сказала своё имя, шериф ощутимо побледнел.

— В машине вы были одна?

— Конечно.

— Ребёнка с вами не было?

— Какого ребёнка?

Бриггс сделал вид, что спрашивал просто так. Он открыл дверцу своего пикапа и, пока Эмили садилась, поднял глаза к церковной башне. На циферблате часов не было минутной стрелки.

ГЛАВА 2

Никаких вопросов

Доктор Натан Хейл держал кабинет над аптекой. В комнате пахло спиртом, мокрой шерстью и кофе, который слишком долго простоял на плитке. Осмотрев Эмили, он сказал, что с потерей сознания после аварии необходимо ехать в настоящую больницу: без томографии он не исключит серьёзную травму. Шериф обещал найти связь с округом, но вернулся с сообщением, что телефонная линия не работает.

Ещё до того, как они с шерифом попробовали выехать, Эмили попросила врача заполнить обычную медицинскую карту. Хейл извлёк из ящика бланк; бумага была желтоватой, а внизу стоял адрес районной клиники Миллстоуна. В строке «контактное лицо» она машинально начала писать букву «Д», но остановилась. Рука знала движение, для которого у памяти не было объяснения.

— Близкие есть? — спросил Натан, не поднимая глаз.

— Мама умерла. Бывший муж живёт за океаном. Больше некому звонить.

— Вы уверены?

Эмили разозлилась не на вопрос, а на то, что перед ответом замялась. Врач заметил колебание и ничего не сказал. Он проверил зрачки, предложил воду, велел не садиться за руль и предупредил о признаках опасной травмы. Эти простые указания действовали успокаивающе: боль можно было измерить, размытость зрения — проверить, температуру — записать.

Когда шериф вышел искать связь, Натан пододвинул к ней маленький деревянный кубик. На одной грани была вырезана звезда, на другой — цифра девять.

— Что вы видите?

— Игрушку. Это тест на сотрясение?

— Отчасти. Переверните.

Она перевернула кубик. На противоположной стороне значилось «ДЖУН». Эмили резко уронила его. Натан поймал предмет, прежде чем тот ударился об пол.

— Что это значит? — спросила она.

— Не знаю, — ответил он после слишком долгой паузы. — Я нашёл его вчера в кабинете. Был уверен, что раньше такого здесь не было.

— Вы хотели проверить мою реакцию?

— Хотел проверить свою. Вчера я умел читать надпись. Сегодня — будто вижу её впервые.

Эмили потребовала показать журнал регистрации пациентов. В нём почти все страницы были заполнены аккуратным почерком, но несколько клеток стояли пустыми посреди нумерованных строк. Натан не позволил ей фотографировать чужие сведения. Зато вырвал отдельный чистый лист и написал: «Если забудете, как попали сюда, начните с вопроса о пятой записи за октябрь».

Он сложил лист вчетверо. Эмили не взяла его.

— Вы ведёте себя так, будто мне нужно спасаться от собственной головы.

— Мне хотелось бы, чтобы дело было только в ней.

Она вышла вслед за шерифом, решив при первой возможности сообщить о странном враче в полицию. Это решение тоже скоро окажется бессмысленным: за пределами Грейхоллоу не удастся найти ни его имя, ни саму клинику.

— Здесь всегда так? — спросила Эмили.

— Не всегда, — ответил Хейл. — Бывают хорошие дни.

Она попыталась уехать с Бриггсом. Пикап проехал мимо заправки, поднялся через лесной перевал, пересёк мост и спустя семнадцать минут выехал к той же заправке с противоположной стороны. Шериф не удивился. На второй попытке он молча остановился у обочины и заглушил мотор.

— Вы это ожидали.

— Я надеялся, что с вами будет иначе.

— Почему?

Он долго крутил в руках ключи. — Потому что вы приехали впервые.

— По-моему, вы сами себе противоречите.

— Возможно.

В закусочной «Мэйблз» Эмили дали суп, сухие носки и комнату над пекарней. Хозяйка, миссис Тёрнер, велела держать окна закрытыми после темноты. «От зверья?» — спросила Эмили. «От того, что умеет звать по имени», — ответила женщина и, заметив её взгляд, добавила: «Шучу». Она не улыбнулась.

Ночью Эмили проснулась от скрипа половиц в коридоре. За дверью кто-то дважды постучал. Детский голос произнёс: «Мам, я нашла твою пуговицу». Эмили подошла к двери и уже коснулась ручки, когда услышала под окном хриплый шёпот шерифа: «Не открывайте». Она отдёрнула руку. Из-за двери послышался короткий, как у взрослого, смешок. Потом шаги удалились.

Утром в коридоре не было следов. Только на ковре лежала жёлтая пластмассовая пуговица с четырьмя дырочками. Эмили подержала её на ладони. Отчего-то у неё свело горло. Она положила пуговицу в карман — и почти до обеда не могла вспомнить, откуда взяла её.

ГЛАВА 3

Первое воскресенье

В воскресенье улицы опустели раньше заката. Уолтер Рид, пекарь с белыми бровями и огромными руками, сделал последний противень булочек и угостил Эмили ещё тёплой с корицей. Он рассказывал, как когда-то хотел переехать на побережье, но мать заболела, затем родилась племянница, затем наступила старость. «На самом деле, — признался он, — у меня всегда находилась причина остаться». Эмили спросила, почему он не уходит сейчас. Он ответил: «Отсюда нельзя уйти. Вы уже заметили».

Уолтер не сразу признался, что у него есть сестра. Сначала говорил о тесте: его нельзя торопить, нельзя месить в плохом настроении и обязательно надо дать ему отдохнуть в тёмном месте. Он показал Эмили маленькие зарубки на деревянной раме над столом. Каждый год в день рождения Анны он отмечал новую черту и обещал наконец попросить прощения.

— И что же мешало? — спросила она.

— Гордость, наверное. Самая дешёвая вещь на свете. Но сколько места занимает.

Анна жила через площадь, в доме с синими ставнями. Пять лет назад они разругались из-за матери, которую оба считали недостаточно любимой другим. Уолтер запомнил самую уродливую фразу, сказанную в тот вечер, и не хотел произносить её при чужом человеке. Вместо этого достал старую жестяную коробку. Внутри лежала фотография: двое детей, измазанных мукой, сидели прямо на кухонном полу. Младшая держала в руках тесто, похожее на неуклюжего голубя.

— Когда-нибудь передам ей, — сказал он.

— Почему не сегодня?

Уолтер посмотрел на часы. Уже почти одиннадцать.

— Сегодня она не откроет. По воскресеньям после темноты никто никому не открывает.

Он сказал это буднично, а потом положил фотографию в карман рубашки. Впервые Эмили увидела в его движениях не усталость старого пекаря, а тщательно скрываемый страх. Он смахнул муку со стола и проверил замок у задней двери.

— Вы знаете, кто исчезнет? — спросила она.

— Нет. Вот потому все и сидим дома. С тех пор как дороги перестали выводить наружу, у нас есть только одно правило: не делать вид, что завтра гарантировано.

Эмили вспомнила непрочитанные сообщения на своём телефоне. Ей хотелось сказать, что никакие страхи не оправдывают ссору длиной в пять лет, но она слишком хорошо знала собственную привычку переносить разговоры. На утро. На отпуск. На время, когда станет легче.

Уолтер попросил её об одном: если на следующий день он будет здесь, она заставит его пойти к Анне. Если нет — пусть скажет сестре, что последние годы он всё равно пёк её любимые булочки с кардамоном и отдавал их соседям. Он не хотел, чтобы еда пропадала.

— Вы так говорите, словно приготовили завещание.

— Нет, — ответил он. — В завещании люди обычно пишут, кому достанется имущество. Я пытаюсь оставить кому-нибудь объяснение.

Он улыбнулся и предложил ей ещё кусочек тёплого хлеба. Эмили взяла, хотя вовсе не хотела есть. Это окажется последней обычной вещью, которую Уолтер сделал при свидетеле.

В половине двенадцатого Уолтер начал прятать ножи и тарелки. Он надел чистую рубашку, хотя ложиться спать было ещё рано. «Если можно, посидите», — попросил он. Эмили осталась за маленьким кухонным столом. Часы над плитой тикали слишком громко.

За девять минут до полуночи тикание оборвалось. Не остановились стрелки — исчез звук. Исчез шум холодильника, исчез скрип половиц, исчез даже треск горящего фитиля в свече. Уолтер поднял глаза и прошептал: «Теперь начинается». Вдоль потолка пробежала тёмная рябь, словно за штукатуркой двигалась глубокая вода. Мужчина сжал ладонь Эмили.

— Если завтра меня не будет, скажите Анне, что я не сердился.

— Кто такая Анна?

— Моя сестра. Мы поссорились о сущей ерунде. Только теперь я... — Он посмотрел на свои пальцы. — Боже, я уже не помню, из-за чего.

В полночь его рука стала холодной и лёгкой. На миг Эмили увидела за его спиной другой пейзаж: мутную воду до потолка, перевёрнутую печь, отражение молнии. Затем Уолтер исчез. Не испарился и не рассыпался прахом. Пространство на месте его тела просто перестало предполагать, что кто-то там был.

Эмили вскочила, опрокинув стул. Она выбежала на улицу, стучала в двери, звала шерифа. У дома напротив выглянула пожилая женщина в халате. «Здесь пекарь жил! Он пропал!» Женщина посмотрела на неё с искренним недоумением. «Милая, пекарня закрылась ещё до войны. Этот дом пустует».

Вернувшись, Эмили обнаружила пыльную кухню, давно не работавшую плиту и паутину в дверном проёме. Только в кармане её пальто оставалась тёплая булочка, завёрнутая в салфетку. Она раскрыла её и заплакала — от ужаса, от невозможности доказать простую вещь: ещё час назад человек был жив.

ГЛАВА 4

Человек без имени

Эмили всю ночь записывала имя Уолтера Рида, его возраст, слова о сестре, запах корицы. Она писала на чеках, на обороте карты, на ладони. К утру чернила не исчезли: они сложились в бессмысленные бледные полосы, словно кто-то изменил текст, не стирая букв. На телефонном снимке с Уолтером остался пустой стол. Булочка сделалась жёсткой и безвкусной. «Это всё равно было», — говорила Эмили, пока не охрипла.

Прежде чем шериф нашёл Эмили у пекарни, она попыталась доказать себе, что память не подводит её саму. На столе лежал чек с вчерашней датой. Рядом — фотография пустого стула. Она положила их в разные карманы и трижды обошла дом, называя вслух подробности, которые ни одна фотография не могла подделать: трещина на большом пальце пекаря, запах корицы, его неловкая улыбка перед словами об Анне.

Когда Эмили вернулась, чек больше не содержал даты. Вместо цены за булочки значилось «оплата не требуется». На телефоне появилась фотография какой-то белой стены, которой она не снимала. Только ожог на нёбе от слишком горячего хлеба оставался настоящим.

Она зашла в соседний двор. Там женщина развешивала бельё и сердито разговаривала с пустой коляской. Увидев гостью, женщина мгновенно умолкла.

— Простите, — сказала Эмили. — У вас кто-то пропал?

— Какой странный вопрос.

— Вы только что кого-то звали.

— Я ругалась на ветер.

Ветер действительно трепал белые простыни. Но на одной из них отпечаталась маленькая влажная ладонь, а на верёвке висел детский носок. Женщина смотрела на него с таким испугом, будто впервые увидела в собственном дворе чужую вещь.

— Это ваше? — спросила Эмили.

Женщина сняла носок, скрутила его и спрятала под фартук.

— Уходите.

Эмили не стала спорить. Она обнаружила важную вещь: исчезали не только записи о людях. Сама жизнь немедленно находила объяснение любому оставшемуся предмету. Лишняя тарелка становилась семейной привычкой, детский носок — тряпкой, пустой стул — мебелью, которую давно никто не использовал. Память сопротивлялась в течение нескольких секунд, затем сдавалась. У Эмили оставались вопросы, но ответить на них было уже некому.

Вернувшись к пекарне, она увидела в отражении витрины мужчину в белом переднике. Он стоял у печи спиной к ней. Эмили обернулась — за стеклом не было ничего, кроме пустого помещения. В отражении мужчина ещё мгновение продолжал работать. Потом поднял голову, будто услышал её, и рассыпался не в пыль, а в обычный тёмный воздух.

Ей захотелось ударить кулаком по стеклу. Вместо этого она надела куртку и стала ждать шерифа. Ей больше не хотелось быть единственным человеком, который видел невозможное.

Шериф нашёл её возле заброшенной пекарни. Вместо того чтобы арестовать за взлом, отвёл к Рут Келлер, бывшей архивариусу. Рут жила в доме с множеством зеркал; все они были завешены скатертями. На вопрос об Уолтере женщина ответила: «Я не знаю такого человека». Но прежде чем Эмили успела разозлиться, Рут показала свежий ожог на запястье: вчера она сунула руку в духовку, хотя готовить не собиралась. «Иногда остаётся место от чувства, — объяснила она. — Я не помню, кого ждала к обеду. Но ждать не перестала».

На столе Рут лежала тетрадь, в которой пустые страницы чередовались с рисунками: мост, детская ладонь, забор школы, утопленный грузовик. На первой странице было написано: «Камень не сдаётся». Рут указала на основание дома, сложенное из темно-серых плит. «Когда-то этим камнем облицовывали водосброс. Я заметила: вырезанная надпись не меняется. Чужие имена исчезают, но их царапины остаются».

— Почему вы не написали список заранее?

Рут медленно подняла глаза. — Откуда мне знать, кого забудут? Я пыталась записывать всех. На шестой неделе обнаружила, что двое уже пропали, хотя я была уверена, что никого не теряла. А теперь я не помню, откуда взялась цифра шесть.

Она проводила Эмили в комнату на втором этаже. Там находилась стена из необработанного камня. На ней было множество едва различимых зарубок, но ни одного полного имени.

— Пишите, — велела Рут. — Пока помните.

Эмили взяла гвоздь и медленно выцарапала: «УОЛТЕР РИД. ПЁК ХЛЕБ. ПРОСИЛ ПРОЩЕНИЯ У АННЫ». Царапины были неровными, но имя не исчезло даже после того, как на церковных часах наступил полдень. Рут потрогала стену и впервые за разговор заплакала беззвучно, как человек, которому внезапно вернули не память, а право горевать.

ГЛАВА 5

Стена

В следующие дни Эмили превратила маленькую комнату в штаб. На стене появились нарисованный план города, даты, отметки уровня воды, список из 213 строк и одна заполненная: Уолтер Рид. Она обошла почти все дома. Люди отвечали по-разному: смеялись, закрывали двери, приглашали на чай. Некоторые говорили, что в их шкафах лежат чужие вещи. Другие ловили себя на том, что ставят на стол лишнюю чашку.

Семнадцатилетний Ноа Финч снимал на старенькую видеокамеру всё, что попадало в объектив. Однажды он остановил Эмили посреди площади. «Вы та женщина, которая помнит пекаря?» — спросил он. Он показал короткий ролик: пустая пекарня, распахнутая дверь, звук часов, которых в здании не было. «В прошлую субботу я не снимал эту улицу. А запись есть. Я это точно знаю». Его мать считала сына выдумщиком; отец давно уехал, но Ноа не мог вспомнить дату. Он хотел помогать.

Ноа принёс не только камеру, но и тетрадь для раскадровки. На первой странице было нарисовано забавное существо с огромными ушами и подписано: «Главный герой комедии. Никогда не понимает, что происходит». Эмили, впервые за несколько дней, засмеялась.

— Зачем ты снимаешь ужасы, если мечтаешь о комедии?

— Потому что никто не хочет смеяться, когда исчезают соседи.

Ноа смутился и добавил, что в прошлом месяце пытался записать разговор с человеком у мостика. На записи человек произнёс своё имя — и видео внезапно оказалось снятым на пустой улице. Его голос исчез. Но где-то на заднем плане остался лай собаки, которая обращалась к нему. Ноа решил, что камера может сохранить не самого человека, а последствия его присутствия.

Они расставили три предмета перед объективом: чашку, книгу и старые часы. Ноа поставил чашку на край стола, а Эмили попросила его слегка толкнуть её. Камера записала, как чашка падает. После этого Эмили переставила предметы и сняла второй дубль, в котором книгу удерживала невидимая подпорка. На экране сохранился её наклон, хотя самой подпорки видно не было.

— Видите? — возбуждённо сказал Ноа. — Когда мир правит запись, он не всегда успевает исправить тень.

Она поняла, что парень ищет не сенсацию. Он проверяет, можно ли оставить след от того, кого любил. Неожиданно Ноа признался, что у него есть старое видео с отцом. Точнее, с чьим-то голосом за камерой. На нём пятилетний Ноа бежит через двор и кричит: «Смотри, как быстро!» Человек отвечает ему смехом, но все слова после этого стерлись. Мать уверяла, что снимала сама, хотя на записи слышно, как она зовёт их обоих с кухни.

— Я каждый день слушаю этот смех, — сказал Ноа. — Боюсь, однажды он станет обычным шумом.

Эмили не нашла ничего мудрого. Просто попросила прислать копию — и сохранила файл в папку, которую назвала «Свои». Туда же она сложила снимок каменной стены и вчерашние записи. Ей было страшно от мысли, что когда-нибудь названия файлов перестанут иметь смысл. Но пока они существовали, можно было хотя бы пытаться.

— А про меня снимешь? — спросила она.

— Вы не смешная.

— Это ещё почему?

— Вы всё время смотрите туда, где никого нет.

Эмили на секунду перестала улыбаться. Ноа, заметив это, опустил камеру. Он сказал, что это легко исправить: нужно просто иногда поворачиваться к живым. Они договорились, что в пятницу попробуют снять первую действительно смешную сцену. Не ради спасения города. Просто ради того, чтобы в нём снова прозвучал смех.

Эмили велела ему снять каменную стену. На записи имя Уолтера осталось. Они проверили с бумажным листом: надпись на листе через несколько минут превратилась в пустые квадраты. Значит, не всякий носитель подчинялся изменению одинаково.

Вечером Натан осмотрел её голову. Сотрясение оказалось нетяжёлым, но головные боли не проходили. Доктор долго стоял у окна, прежде чем спросить: «Вы уверены, что хотите во всём разобраться?» Она ответила, что кто-то обязан. «Когда люди перестают помнить умерших, — сказал он, — они перестают чувствовать и то, что им осталось». В его кабинете на подоконнике стояли две чашки. Он пил из одной. Эмили не спросила, кому принадлежит вторая.

Перед сном она обнаружила, что её рука исцарапана до крови. На каменной стене, под именем Уолтера, появилась ещё одна надпись: «ДЖУН УОРД, 8 ЛЕТ». Буквы были выведены её обычным почерком. Гвоздь лежал на полу. Эмили ничего не помнила.

Она провела пальцем по слову «Джун». Сердце отозвалось такой острой болью, словно в груди пробудилась давняя рана. Из-за закрытой двери тихо произнесли: «Мама, не стирай». Она распахнула дверь. Коридор был пуст, а на полу лежала вторая жёлтая пуговица.

ГЛАВА 6

Та, что ждёт

Утром Эмили потребовала объяснений от шерифа. Он слушал молча, затем спросил, зачем она написала детское имя. «Не знаю». — «Здесь никто не любит таких вопросов». — «А я не люблю, когда взрослые люди делают вид, что ребёнка не существует». Оуэн отвёл взгляд. В этот миг Эмили заметила в его кармане маленькую красную ленту с вышитыми буквами «Д. У.».

Она схватила его за рукав. Бриггс попросил отпустить. «Её кто-то ищет?» — «Да». — «Кто?» Шериф не сразу ответил: «Вы».

Эмили узнала ленту раньше, чем прочла буквы. Такая же лежала когда-то на панели её машины, а потом исчезла. Она помнила не вещь, а движение пальцев, пытавшихся развязать тугой узелок. Шериф следил за её взглядом и медленно заправил ленту обратно в карман.

— Откуда она у вас? — спросила Эмили.

— Мне поручили сохранить кое-что в ночь аварии.

— Что именно?

— Я тогда не понял.

Оуэн открыл ящик письменного стола. Внутри лежали жетон, сломанный компас и пачка протоколов, все с одинаковой датой. На первом значилось: «Дежурство у школы. 13 октября 2024 года». Имя женщины, которой передали ребёнка, было вымарано так тщательно, что бумага протёрлась до дыр.

— Вы видели Джун? — спросила она.

— Да. Девочка не плакала. Сидела на ступеньках и считала грузовики. Она спрашивала, почему машины едут только в одну сторону. Я сказал, что взрослые разбираются с дорогой.

— А потом?

— Потом вода поднялась до моста. Я вывез двух мальчиков из низины. Когда вернулся, школы за дымом уже не было видно.

Он говорил ровно, но при слове «школа» дважды сжал кулак. Эмили заметила, что он не упоминает, выжила ли девочка в той ночи. Вместо ответа Оуэн показал ещё один лист: в графе «выведены» было семь фамилий; в графе «остались» — пустота. Рядом кем-то было нарисовано маленькое солнце.

— Мне казалось, что я спас не всех, — сказал шериф. — Потом вокруг стали говорить, что никакой опасности не было. И я позволил себе поверить им.

— Почему же вы помните меня?

— Ваше имя стало первым, которое мы запретили произносить вслух. Вы были снаружи. Вы могли рассказать, что случилось. Совет решил, что лучше вам сюда не возвращаться.

Он спрятал протоколы. Эмили потребовала копию, но шериф отказал. Тогда она впервые заговорила об ответственности: если человек годами охраняет тайну, он должен однажды решить, где заканчивается страх и начинается участие в преступлении.

Оуэн долго молчал. Затем вернул ленту в карман.

— Когда поймёте, сколько людей погибнет от полной правды, приходите повторить мне это.

В старой школе на окраине Эмили нашла закрытый второй этаж. На дверях одного из классов висели бумажные гирлянды, выцветшие за два года. Детские рисунки изображали трёхэтажный дом, мост и похожее на огромное чёрное ухо пятно под водой. В углу классной комнаты стоял маленький стул с наклейкой «Джун». Эмили прижала ладонь к спинке. Она знала высоту этого стула. Знала, как девочка раскачивалась на нём, когда хотела обидеться. Воспоминание возникло настолько отчётливо, что у неё подогнулись колени.

Из-за занавески зашуршало. Эмили медленно отодвинула ткань. Там никого не было. На подоконнике лежал сложенный рисунок: женщина в синем плаще стоит возле открытой воды, девочка в белом пальто смотрит ей вслед. Под рисунком детской рукой написано: «Я не сердитая. Просто ты долго».

Эмили принесла лист Рут. Та закрыла глаза, когда увидела подпись. «Вы знали мою дочь?» — выдохнула Эмили. Рут положила руку ей на плечо. «Я знаю девочку. И знаю, что говорить об этом следует не мне». — «Тогда кому?» — «Ей. Если она согласится».

Вечером, когда Эмили шла к дому, над площадью ударили церковные колокола. На часах было всего восемь. Горожане замерли. Стайка голубей взлетела с крыши, но не издала ни звука. На секунду Эмили увидела за витриной кафе женщину, чьё лицо было точной копией её собственного. Та подняла руку, приложила указательный палец к губам — и исчезла вместе с отражением облака.

ГЛАВА 7

Вода помнит иначе

Натан согласился отвести Эмили к старому водосбросу при условии, что они вернутся до сумерек. Дорога петляла по склону. На обочине стояли чёрные стволы деревьев, погибших от воды, хотя водохранилище находилось значительно ниже. Доктор сказал, что по воскресеньям вода поднимается без дождя, а в зеркалах иногда отражаются чужие комнаты. «Вы тоже считаете себя сумасшедшим?» — спросила Эмили. «Нет. Я просто устал объяснять невозможное известными болезнями».

Бетонная башня водосброса торчала из воды, как обломанный зуб. На стене были отметки максимального уровня паводка, нанесённые не одинаковой краской. Самая высокая относилась к октябрю 2024-го. Под ней кто-то нацарапал: «Мы выжили». Ниже другими буквами: «Кто за нас умер?»

У водосброса Натан достал из сумки узкую стеклянную пробирку. На дне лежал осадок, собранный утром из городского крана. Частицы были похожи на чёрный песок. Эмили поднесла пробирку к свету, увидела в толще стекла тонкие зеркальные линии и сразу вспомнила накладные на ремонт Блэк-Риджа. Такой минерал применяли для защиты измерительных датчиков от вибраций. Во всяком случае, так утверждал поставщик.

— Не пейте воду из-под крана, — сказал Натан.

— Почему?

— Я не уверен, что она вредна. Боюсь, она не всегда одна и та же.

На прошлой неделе старый пациент принёс ему две бутылки из одного колодца. В первой была чистая вода, во второй — вода с мелкой взвесью и запахом речной тины. Когда Натан повторил анализ, этикетки на бутылках переменились местами. Само содержимое осталось прежним. Доктор считал это ошибкой, пока не заметил, что фотографии также исправились.

Эмили попросила показать место забора воды. Натан провёл её к бетонному уступу с несколькими ржавыми анкерами. Один крепёж был согнут наружу, будто тяжёлая сила выдавила его изнутри. Эмили провела пальцем по шву. Такой разрушительный напор мог возникнуть только при обратной волне, но на доступной ей схеме гидроузла обратный ток был невозможен.

— Если чертёж лжёт, — сказала она, — это ещё не означает, что лжёт физика.

Она нашла кусочек проволоки, опустила его в поток и отметила направление. Вода тянула проволоку вверх по течению. Эмили повторила опыт трижды, меняя место, и каждый раз получала тот же результат. Натан снял часы: секундная стрелка дрогнула и на мгновение пошла назад.

— Насколько мы можем этому доверять? — спросил он.

— Нисколько, если проверяем только сами себя.

Они договорились вести два журнала — один в доме Рут, второй выгравированный на камне возле водосброса. Каждый наблюдатель должен был писать отдельно, не читая записи другого. Если свидетельства совпадут, это станет основанием для новой гипотезы. Если разойдутся, сама разница поможет найти место подмены.

На обратном пути Натан признался, что раньше боялся пациентов, которые рассказывали невозможное. Ему было удобно объяснять их страхи болезнью. Теперь он впервые не знал, чего больше боится — поверить человеку или снова отмахнуться.

Эмили ответила, что врач не обязан понимать всё. Он обязан не оставлять человека одного только потому, что тот говорит нечто неудобное. Натан посмотрел на неё так, будто услышал собственную давно забытую клятву.

Эмили увидела на воде маленькое белое пятно: пальто девочки, стоявшей у дороги. Она шагнула на мокрый парапет. Натан схватил её за запястье прежде, чем она успела спрыгнуть. В чёрной воде отражалась не башня, а многоквартирный дом, стоящий по окна в паводке. В одном окне человек колотил руками по стеклу. Его лицо исчезло, как только ветер тронул поверхность.

— Кто это? — спросила Эмили.

— Иногда вода показывает не то, что было, — ответил Натан, — а то, что почти случилось.

На обратном пути он рассказал о первой исчезнувшей женщине, которую никто теперь не помнит. Сам Натан тоже не помнил её имени, но каждый вечер оставлял у двери чистый медицинский халат, будто собирался кому-то его отдать. «Я знаю, что кого-то потерял, — признался он. — И не могу даже назвать эту потерю».

Ночью под дверью комнаты Эмили обнаружила конверт. Внутри была фотография старой школы: двести с лишним людей на ступенях, лица размыты влагой. В самом центре стояла Эмили в синем плаще, а рядом девочка в белом пальто. У Эмили потемнело в глазах. На обороте было написано: «Она не исчезла. Ты просто не возвращалась».

ГЛАВА 8

Девочка из школы

Джун появилась в понедельник, незадолго до рассвета, когда Эмили, измученная бессонницей, сидела на ступеньках школьного крыльца. Сначала услышался шелест гравия. Потом тонкий голос спросил: «Ты всё-таки пришла?»

Девочка была меньше, чем показалась на дороге. Светло-карие глаза, нос с веснушками, потёртые ботинки, белое пальто, которому давно требовалась новая подкладка. Эмили знала эти глаза. Узнала бы, даже если бы никогда не видела лица.

— Ты Джун?

— А ты опять притворяешься?

Вопрос ударил сильнее обвинения. Эмили опустилась на ступень ниже, чтобы смотреть девочке в глаза. «Я не притворяюсь. Я действительно чего-то не помню». Джун пожала плечами. «Рут сказала, тебе станет легче, если я не буду торопить». — «Как давно ты меня ждёшь?» — «С того дня, когда небо стало мокрым».

Эмили хотела обнять её и не решалась. Дочь смотрела серьёзно, почти по-взрослому. Наконец протянула маленькую ладонь. В ладони лежали ещё две жёлтые пуговицы. «У меня осталась одна на пальто, — сказала она. — Помнишь, ты должна была пришить остальные?»

Что-то внутри Эмили сдвинулось: зелёная кухня, мокрые волосы после ванны, смех за дверью, маленький человек, который предпочитал сначала выслушать сказку, а потом требовал ещё одну. Она упала на колени, и дочь осторожно положила руки ей на плечи. Не прощая. Не обвиняя. Просто позволяя касаться себя.

— Я тебя любила? — вырвалось у Эмили.

Джун посмотрела на неё с таким удивлением, что Эмили захотелось исчезнуть.

— Ты меня любишь, — поправила девочка. — Просто раньше не знала, куда идти.

После встречи на ступеньках Джун не сразу позволила Эмили взять себя за руку. Она попросила сначала показать ладони, обе. На правой, у основания большого пальца, был тонкий белый шрам. Девочка коснулась его кончиком ногтя.

— Ты порезалась, когда открывала банку с персиками. Я тогда испугалась, что ты умрёшь от крови.

— Помню, — соврала Эмили и тут же пожалела.

— Неправда. Ты так говоришь, чтобы мне было приятно.

Они сидели на холодном школьном крыльце. Солнце только поднималось над горой. Джун объяснила, что за два года научилась отличать людей, которые вспоминают её по-настоящему, от тех, кто просто слышал рассказы. Настоящие забывают слова и вспоминают жесты. Рут всегда помнила, как она пьёт какао, но забывала её день рождения. Шериф наоборот: отлично знал дату и никогда не помнил, что девочка ненавидит тесные воротники.

— Я не хочу, чтобы ты меня угадывала, — сказала Джун. — Я хочу, чтобы ты спросила.

Эмили сглотнула. Такой договор требовал большего мужества, чем любая инженерная экспертиза: перестать притворяться человеком, у которого всё под контролем.

— Что ты больше всего любишь делать?

— Считать звёзды, когда их видно. И чинить вещи, которые на самом деле никто не хочет чинить. И ещё печь булочки. Рут разрешает мне самой месить тесто.

— А чего боишься?

— Когда все взрослые говорят шёпотом, а потом уверяют, что всё хорошо.

Эмили опустила глаза. В тишине между ними проехал невидимый автомобиль: послышались шины по гравию, но дорога осталась пустой. Джун даже не повернулась. Для неё такие звуки давно стали частью города.

— Почему ты не ушла отсюда? — спросила мать.

— Я пыталась. Мы с Рут дошли до третьего мостика и опять вышли к школе. Потом она сказала, что иногда любовь — это не идти за человеком туда, где его не существует, а ждать там, где он сможет тебя найти.

Эмили хотела возразить: никакой ребёнок не должен ждать годами. Но Джун уже ждала, и спорить с прошлым было слишком поздно. Она могла только изменить то, что произойдёт дальше.

— Я умею забывать, — призналась Эмили. — И это меня пугает.

— Тогда научимся по-другому, — сказала Джун. — Я буду рассказывать, какая я сейчас, а ты будешь слушать. Даже если раньше меня совсем не помнила.

Они просидели на ступеньках ещё полчаса. Когда Рут вышла позвать девочку завтракать, Эмили впервые произнесла её имя без ощущения, что повторяет чужое слово.

Из окна второго этажа на них смотрела Рут. Эмили заметила, как старуха плачет. За её спиной висел календарь с красными кружками по воскресеньям. До следующего круга оставалось шесть дней.

ЧАСТЬ II

ТЕ, КОГО НИКОГДА НЕ БЫЛО

ГЛАВА 9

Правила чужого дома

Рут не стала просить Эмили молчать. Она поставила на стол три чашки какао и сказала: «Только не задавай Джун вопросов так, будто она свидетель на допросе». Девочка села напротив матери и смотрела, как та размешивает сахар. «Ты кладёшь две ложки, — сказала Джун. — А потом говоришь, что это последняя сладость за день. Но вечером всё равно ешь печенье». Эмили улыбнулась, потому что эта мелочь была правдой. Собственная привычка казалась ей доказательством их родства сильнее фотографии.

Джун показала, где спала все эти месяцы: на узкой кровати под окном, в комнате с бумажными звёздами. На полке стояли камешки, собранные в разные годы, и подбитая игрушечная лошадь. На обороте детского рисунка Эмили прочла: «Мама не умерла. Её просто пока нет в этой стороне». Рут осторожно забрала лист. «Она слышала о вас слишком много разговоров. Некоторые были жестоки».

— Кто сказал, что я её бросила?

— Габриэль Шоу. Он верит, что вы могли поступить иначе. Я верю, что он никогда не стоял перед вашим выбором.

Когда Джун ушла играть, Эмили потребовала рассказать о катастрофе. Рут отвернулась к окну. «Я помню воду у крыльца. И как вдруг она остановилась. А затем отступила, словно кто-то потянул море назад. На следующее утро дороги вывели нас обратно к площади. Мы были счастливы остаться живыми. Только потом начали приходить голоса». Эмили спросила, куда делась её собственная память. «Вы не были здесь ни разу после той ночи, — ответила Рут. — Но Джун повторяла, что вы придёте. Дети иногда знают то, чему взрослые придумывают объяснение».

Перед уходом Рут дала ей правила, написанные на каменном обломке, чтобы буквы не исчезли: не подходить к воде после темноты, не отвечать на зов, пока не увидел лицо зовущего при дневном свете, не ставить зеркало напротив окна. «Последнее разве важно?» — спросила Эмили. «Когда отражение начнёт двигаться отдельно от вас, сами поймёте».

Эмили хотела забрать дочь к себе немедленно, но Джун отказалась. «Я здесь привыкла. Ты тоже привыкнешь ко мне. А пока можешь приходить на завтрак». В этих словах не было жестокости. И потому Эмили было особенно больно. На пороге Рут задержала её: «Если хотите быть матерью, не начинайте с обещания, которое не можете исполнить». Эмили оглянулась на девочку, составлявшую из пуговиц созвездие. «Тогда я приду завтра», — сказала она. И впервые за долгое время это было обещание, выполнить которое казалось возможным.

На следующий завтрак Джун пришла раньше матери. Она приготовила три ложки для варенья и аккуратно положила возле каждой сложенную салфетку. Эмили заметила, как девочка следит за её движениями, и поняла: теперь каждое опоздание будет для Джун ответом на вопрос, который та не решается произнести.

— Ты умеешь ходить в школу сама? — спросила Эмили.

— Мне восемь, а не три.

— Это не ответ.

— Да. Но по дороге иногда стоит женщина в голубом платье. Рут говорит, что смотреть на неё не нужно.

Эмили отложила чашку. У Рут чуть дрогнула рука, когда она услышала о голубом платье. Женщина повела разговор к овсяной каше, однако Эмили настояла на ответе. Оказалось, Джун видит одну и ту же незнакомку с тех пор, как вода отступила. Она стоит у дороги, а иногда появляется в отражении магазинной витрины. Каждый раз произносит: «Ты должна была быть по другую сторону».

— Я думала, это просто кто-то дурно шутит, — сказала Джун. — Но у неё всегда мокрые волосы, даже в жару.

Рут отправила девочку за тёплым хлебом и только после её ухода заговорила свободнее. В первую зиму Джун почти не спала. Вздрагивала от звука капающего крана, отказывалась заходить в ванную и каждое утро рисовала один и тот же пульт с красными лампами. Никто не объяснил ей, что случилось с матерью; взрослые сами не знали, какая версия правды осталась реальной.

— Почему вы не рассказали мне сразу? — спросила Эмили.

— Потому что у вас было лицо женщины, которая может сбежать снова, — ответила Рут. — А я не могла позволить ей потерять мать дважды за одну неделю.

Эмили захотелось обидеться. Вместо этого она спросила, что нужно Джун сегодня, кроме возвращения памяти. Рут назвала три вещи: чтобы ей не лгали, чтобы ей не обещали невозможного и чтобы кто-нибудь приходил на школьные выступления, даже если спектакль получится плохой. Последнее оказалось труднее всего: Эмили привыкла мыслить событиями, которые меняют судьбу, а ребёнку требовался взрослый на обычном складном стуле.

Вечером они вместе делали домашнее задание. Джун нарисовала план города, но вместо стрелки северного водосброса поставила домик и подписала: «Здесь нас ждут». Эмили хотела поправить географию, однако удержалась. Девочка подняла голову: