Read the book: «Седьмая печать (фрагмент 5): Незнакомец»
Дома все были заняты своими делами. Жена, сидевшая в кресле с поджатыми ногами, кивнула на его приветствие головой и, не отрывая взгляда от телевизора, спросила:
– Ты ужинал?
– Нет, – ответил он, раздеваясь в прихожей.
– Тогда приготовь себе что-нибудь сам. Все уже поели.
С плохо скрываемым раздражением Дольский подумал, что с недавних пор жена перестала его замечать. Не потому ли стало так тяжело возвращаться домой? А ведь он её любит. Любит! Что-то ушло из их отношений. Но что? Чувства или крайности? Раньше они могли часто ссориться, иногда даже по пустякам, но зато потом как мирились! А теперь? Она перестала целовать его на прощание. Избегает взгляда. Не замечает. Почему? Или ему это только кажется? Как сейчас…
Дольский снял с себя плащ и принялся за ботинки.
Что же случилось? Где? Когда он проморгал? Бояться этого или радоваться? Любят ли они всё ещё друг друга или уже только терпят? Может, она охладела к нему и теперь даже не считает возможным скрывать от него своё равнодушие? Или просто время берёт своё и, бурная река их любви достигла, наконец, спокойных берегов? Просто пришло время, когда страсть и поиск взаимных наслаждений сменяется теплой дружбой? «Придёт время, и ты узнаешь», – вспомнил он слова, услышанные в баре. – «Придёт время…» Придёт или уже пришло?
– Почему так поздно? – спросила его жена, когда он зашёл в комнату. – Я просила тебя купить продукты к ужину. Где они? Ты не забыл ещё, что у тебя помимо работы есть ещё и семья? И перед ней у тебя есть тоже кое-какие обязательства.
– Не забыл.
– Ты пил что ли? – внезапно спросила она, и Дольский почувствовал в её голосе напряжение. – С кем?
– Один.
– Не ври. Почему ты в последнее время так часто врёшь? Противно.
Она повернулась к нему лицом и, посмотрев на него внимательнее, сказала:
– О, тебя, я вижу, ещё и побили. Очень мило. Уж не благодарные ли больные оставили свои следы на твоём благородном челе?
– Я просто упал.
– Ничего себе упал. С какого этажа?
– Не с какого этажа, а на улице. И, пожалуйста, прекрати меня доставать. Я совсем не в настроении.
– А я в настроении?
– Маша, успокойся. Не старайся быть хуже, чем ты есть.
– Да надоело. Просто надоело. Понятно? Устала. Если бы ты зарабатывал хотя бы прилично, то я могла бы ещё понять. А так – чего ради так уродоваться? Создаётся впечатление, что твои больные ближе тебе, чем твоя собственная семья.
– Я – врач.
– Тоже мне аргумент! Это твой выбор. Но я не собираюсь за него отвечать. Так что сделай одолжение, постарайся, чтобы твои проблемы на работе не отражались на твоей семье.
– У меня сегодня умер больной.
– А то я слышу это в первый раз. Сожалею, но людям свойственно иногда умирать. Что ж теперь из-за этого свою жизнь коту под хвост?
– Послушай, ты же знаешь, что я тебя люблю.
– Не похоже, – она возмущённо отвернулась.
Не желая продолжать ссору, Дольский прошёл в соседнюю комнату, откуда доносились шум и отчаянный детский крик. Сын и дочь дрались подушками на диване и весело хохотали.
– Папа! Привет! – закричал, не прекращая побоища, сын.
– Папочка пришёл! – Дочка радостно заорала и, бросив подушку, быстро сползла с дивана. – Кто первым добежит до папы?!
Увернуться Дольский не успел. С диким криком они врезались ему в ноги и живот так, что он охнул и согнулся. И боль снова напомнила о себе. Одновременно с нею он почувствовал и что-то новое непривычное в своих ощущениях. Словно с их прикосновением к его телу в нём снова зазвучали смутно уловимые голоса. Но о чём они говорили, он разобрать не мог.
– Папа, а что у тебя с лицом? – спросил, слегка отстраняясь от него, сын.
– Упал, Антоша.
– Ага, – Антон недоверчиво улыбнулся. – А потом тебя ещё долго били.
– Папочке, наверное, больно? – посочувствовала ему дочь Лиза и тут же радостно сообщила: А мы тут играемся!
– Вижу, – признался Дольский, окидывая взглядом разгромленную комнату. – А убирать кто будет? Или опять папа? Нет. Я отказываюсь.
– Да что тут убирать? – закричал сын. – Вместе всё сделаем!
– Да, сделайте одолжение и потом сразу спать.
– Ну, папочка! – застонали дети. – Ещё пять минут!
– Нет, три, – решил он поторговаться.
– Четыре!!
– Хорошо, но не больше. Через четыре минуты всё убрать, почистить зубы, в туалет и спать.
– Ладно! – хором согласились они. – А ты с нами не будешь играть?
– О, нет-нет. Только не сегодня.
На кухне он приготовил себе бутерброды и выпил чай. В коридоре, борясь за право первым попасть в туалет, зашумели дети. Судя по победному смеху сына и громкому плачу дочери Дольский понял, что она проиграла.
– Папа! Папа! А Антон меня толкнул! – жалобно выкрикнула Лиза, но у него не было сил даже ответить ей. Дочь вошла в кухню, аккуратно закрыла за собой дверь и повернула к нему свое скорбное лицо.
– Папа! А меня Антон обидел. Он – нехороший. Девочек толкает и не извиняется. А они от этого плачут. Можно я тебе немножко поплачу?
– Давай, – тихо ответил он, и они обнялись.
– За то, что ты пострадала, я тебе разрешаю лечь спать на одну минуту позже него.
– Ура! – Лиза с криком убежала, и он услышал, как в другой комнате она всем радостно сообщала о добытой ею в боях и плаче привилегии.
Через полчаса в квартире стало тихо. Дольский сидел на кухне, облокотившись о стену и закрыв глаза. За стеной слышны были чьи-то голоса. Где-то из крана капала вода. «Придёт время, и ты узнаешь… Придёт…» Когда? Вдруг чей-то голос где-то над ним громко и чётко произнёс: «Гонимые желанием, они бегут по кругу, чтобы снова и снова возвращаться к страданию». В ответ засмеялись. «Не возвращайся снова туда, откуда пришёл. Не возвращайся…» – снова произнёс кто-то и, помолчав немного, продекламировал:
Очередная прогулка,
Как и все остальные, закончиться не должна.
Помню ли я об этом?
За стеной все стихло.
– Эй, не забудь проверить воду и выключить свет, – сказала из коридора, отправляясь спать, Мария.
Дольский встал, выключил на кухне свет и сел перед окном. На улице дождь кончился, и тучи исчезли. Круглая луна, сиявшая на звёздном небе, заливала прозрачным светом голые, разбросавшие паутину ветвей, деревья и стены спящего дома напротив. «Если бы этот свет давал силы и мог их восстановить», – с горечью подумал он, понимая, что достиг за день той стадии переутомления, когда будет очень трудно успокоиться и заснуть. Хотя спать очень хотелось. Временами его глаза закрывались сами собой, но сон не мог пробиться к нему сквозь лунное сияние и снова отступал в темноту. Незнакомец не шёл из его головы. Холодный взгляд его странных глаз, казалось, живших своей жизнью, независимой от лица, притягивал и пугал бездонностью и пустотой.
– И с той поры за мною не приходил мой чёрный человек, – услышал он за спиной уже знакомый низкий голос. – Какая божественно красивая сегодня луна. Как она тянет и манит. Кстати, ваша мысль о ней не лишена смысла.
Дольский, повернувшись, увидел тёмный силуэт сидящего рядом Незнакомца.
– Спасибо, – съязвил он в ответ.
– Пожалуйста. Не стоит благодарностей, – отмахнулся Незнакомец. – Если луна во время приливов и отливов перемещает столько воды, то, что ей стоит повлиять должным образом и на человека? Особенно в полнолуние, когда к своей энергии она добавляет энергию солнца, отраженную ею, как зеркалом и посланную на Землю? Недаром о полнолунии ходит столько преданий и легенд.
– Что привело вас сюда без приглашения? – устало, но с плохо скрываемым раздражением спросил его Дольский.
– Как? А разве вы не думали сейчас обо мне?
– Думал, но не звал.
– Да? – протянул, улыбаясь, Незнакомец. – Возможно. Очень даже возможно. Но вряд ли. Я появился, потому что вы готовы, но этого пока ещё не знаете.
– Я что сплю?
– Нет. Наоборот, пробуждаетесь.
– Я знаю вас?
– Не всё сразу, – ответил Незнакомец. – Главное я вас знаю.
– Сомневаюсь.
– И напрасно, – глаза Незнакомца блеснули, и некое подобие улыбки разрезало его бледное лицо. – Вы родились в тысяча девятьсот сорок пятом году. Родителей не помните. До окончания средней школы воспитывались в детском доме. Или не так?
– Это знают многие, – пожал плечами Дольский.
– И то, что у вас абсолютный слух и прекрасная память на звуки, а, особенно, на голоса, они тоже знают? – спросил Незнакомец. Но Дольский в ответ промолчал. Какие-то странные тени, гонимые ветром, вдруг метнулись за окном. И Дольский почувствовал, что прошлое схватило его за горло железной хваткой и швырнуло в бездну воспоминаний. Какие-то видения замелькали перед его глазами, ломая замкнутое пространство кухни. И были они настолько отчетливы, что Дольский на время потерял ориентацию, забыв, где находится. Он даже не мог понять, проносятся ли они перед его внутренним взором или он видит их наяву. «Боже! Я не умею плавать в океане прошлого. Я в нём тону!..» – в отчаянии подумал он, и уже слышанные ранее слова зазвучали в нём снова: «Мне трудно было веки приподнять, но я сумел, и всё пришло в движенье. Разбуженное время мчится вспять, и обретает плоть воображение…» «Мама! Мама! Где ты? Какая ты сейчас? Ты так была мне нужна, мама!..» – закричал в нём тот, кем он был в детстве когда-то, но крик его утонул в бездне разбуженной ночи. В углу он вдруг увидел чью-то едва уловимую прозрачную тень, сквозь которую проносились гонимые ветром облака. Далёкий голос тихо позвал его. Но его ли имя было произнесено? «И знаю ли я его? Как звала меня когда-то мама?» Прошлое ему не отвечало. «В моей памяти она давно стала тенью, – подумал Дольский. – Как и я сам». «И на исходе дня тебе приснится сон, что ты всего лишь тень», – вспомнил он чьи-то слова. – «Где я их слышал? Когда? В будущем или прошлом? Не помню».
Он был настолько оглушен накатившими на него воспоминаниями, что даже не заметил, как перешёл с Незнакомцем на «ты», словно он был ему близким другом.
– Знаешь, я действительно ничего не помню, – удивленно признался Дольский. – Даже маминого лица. Только тёплые руки, которые успокаивали меня. И голос. Мне говорили, что мои родители погибли. Но я не верю этому даже сейчас.
– И, тем не менее, это правда, – ответил Незнакомец. – Только не вся. Они были прекрасны, как все те, кого смерть забирает молодыми. Шёл последний год войны. Он, молодой лейтенант, приехал в кратковременный отпуск после ранения и сразу влюбился. Как они были счастливы вместе. Всего несколько дней. Присутствие смерти всегда делает отношения более пронзительными, а мгновения счастья бесконечными. Но отпуск кончился. Он уехал на фронт. А потом были письма. Много писем. И смерть. Его убили в мае сорок пятого. В последние дни войны. Когда он уже знал, что ты родился.
Внезапно Дольский увидел смеющиеся лица сидящих в кузове ехавшего грузовика солдат и офицера, размахивающего письмом: «Братцы! У меня сын родился!» Образы тут же пропали. Дольский услышал выстрелы и крики: «Стой! Стой! Останови машину», – визг тормозов и удивлённый голос: «Боже, я только что с ним говорил…»
– Я ничего не слышал об этом, – сказал Дольский, побледнев. Его голодное, одинокое, трагичное, детство было где-то рядом. И от этого ему было не по себе.
– Случайная пуля, – заметил Незнакомец. – Проезжавший по дороге в лесу грузовик с солдатами обстреляли. Все остались живы, кроме одного. Это и был твой отец.
Оглушённый услышанным, Дольский сидел, уставясь взглядом в стену. «Придёт время, и ты узнаешь…» Узнал ли? Или только начал? И это лишь исток его пути? «Очередная прогулка закончиться не должна…»?
– В детдоме было не сладко, – продолжал Незнакомец.
– Не надо. Я не хочу об этом вспоминать, – прервал его Дольский.
Ему вдруг стало очень душно. Как перед грозой. Словно сама судьба, проснувшись этой ночью, приблизилась к нему вплотную, тревожно дыша ему в лицо. Ощущение было такое, словно что-то чужое, липкое, непонятное влезало в него, расправляя свои чёрные ранящие его крылья. Воспоминания с острыми режущими краями. Стоит ли их бередить? Интернат ассоциировался у него с сырым нетопленым заброшенным домом в сезон проливных дождей. Дом с неосвещёнными окнами. Дом с тенями без души. Дом одиночества, в котором постоянно ждут матерей. Дом-рана, живущий томительным ожиданием чуда. Такого простого. Обычного. Быть с матерью и отцом. Держать их за руки и никогда не отпускать.
– Это не воспоминания, – уточнил Незнакомец. – Это – память.
– Не важно. Я не люблю возвращаться в детство, ибо там ничего не нахожу, кроме боли и крика.
– Это неправда. А творчество? И любовь?
– Любовь?
Сдавленный хрип и звуки отчаянной борьбы из прошлого заставили его вздрогнуть. Он увидел себя маленького в тёмном сыром подвале интерната. Несколько старшеклассников тащили его упирающегося к большому чану с водой. «Сейчас мы научим тебя уважать старших, сука». Они раз за разом пихали его голову в воду и держали за шею, пока он не начинал пускать пузыри, а потом, бросив его на пол, ушли, оставив его в подвале одного. «Если кому-то скажешь, убьём. Понял?», – услышал он чей-то голос и скрежет закрывающейся двери. Вокруг снова стало темно, и лишь какое-то время было ещё слышно детское: «Бы-бы-бы…». Сколько раз он вспоминал этот подвал, переживая ту ночь в своих кошмарах как наяву. Дольский хорошо помнил, как ему было больно. Он попытался тогда сразу встать, но его стошнило. Изо рта вырывались всхлипы. Голова раскалывалась. Жить не хотелось. И будь у него такая возможность тогда, он бы попытался покончить с собой.
– Я всю ночь просидел в этом сыром подвале, – сказал Дольский. – А когда утром меня нашли, у меня начался бред. Я видел что-то. Зовущее. Сияющее. И чувствовал себя большой белой птицей. Лебедем в небе. И ещё – я стал заикаться. «О, боже, я бы мог замкнуться в ореховой скорлупе и считать себя царём бесконечного мира, если бы мне не снились дурные сны», – услышал он свой детский голос, звучавший из темноты, и с трудом сдержался, чтобы не заплакать. – Так я научился молчать.
Ты не подумай, я не жалуюсь, – сказал он после непродолжительного молчания. – Ведь я понимаю, что всё, что нас не убивает, делает только сильнее. Но именно там я научился жить вне среды. И стал одиночкой.
– Значит, по характеру ты – не собака, а волк, – уточнил Незнакомец.
– Как это?
– Древние говорили: у собаки есть хозяин, а у волка есть только Бог.
– Возможно.
На какое-то время в кухне стало тихо. С трудом Дольский заговорил снова:
– Я тогда чуть не умер. А под Новый Год получил подарок с подписью «Люблю. Твоя мама». Значит, она жива? «Ма… Ма…» Я был на грани сумасшествия. Заикание усилилось. Много позже я понял, что меня таким образом хотела поддержать моя учительница музыки. Так благие намерения приводят в ад.
В отчаянии я бежал из детдома, хотел её найти, но ненадолго. Заболел воспалением лёгких. Меня вернули через месяц совершенно больным и ослабевшим. Почти при смерти. Через два месяца я выздоровел. И больше уже не убегал. Потом меня ещё несколько раз били, но что-то изменилось. Во мне. Я стал вести себя как-то иначе. Не как жертва. И ко мне потеряли интерес. Ещё через несколько лет они всё забыли, но я не забыл. Как я мечтал тогда о мести. Что когда-нибудь мы встретимся снова. И тогда я им всё припомню.
– Ну и что? Припомнил?
Дольский тяжело вздохнул.
– Потом, спустя лет двадцать, я увидел на больничной койке того, кто держал мою голову под водой. Когда-то я хотел убить его. Ну вот, судьба привела его ко мне. Посмотрел я в его историю болезни и аж задрожал. У него был гнойный панкреатит1, абсцесс поджелудочной железы, общий перитонит2. Сложная и опасная операция. Шансы на успех были не велики. Он был в моих руках. Любая моя неловкость, любой просчёт могли убить его, и он знал это. И мне поверил. Не знал он только одного – кому он доверился!
– И что же? – спросил Незнакомец. – Ты убил его? Или нет? Ты ведь мог убить его! Или боль детства ушла? Забылась? Не бралась в расчёт?
– Боль была та же. Но я стал другой. Я его спас. Да! Спас! Не ради него, конечно. Ради себя. Я ведь врач. Хирург. Очень хороший хирург.
– Я знаю, – заверил его Незнакомец.
– Я не могу, просто не могу подставлять кого-то. И даже с этим Брускиным. Сколько у меня было возможностей его подставить. Элементарно. Для этого было достаточно, когда он делал очередную глупость, просто не вмешиваться и умыть руки. Но я заведующий отделением и в ответе за всё, что в нём делается. И потом, в этом случае неизбежно пострадал бы больной. И я его неизменно выручал.
– И что же? – воскликнул Незнакомец. – Неужели ты со своим обидчиком так ничего и не сделал? Даже не сказал?
– После операции, когда он уже выздоравливал и, лежа передо мной в кровати, стал говорить: «Мне надо молиться на вас, доктор», я… – У Дольского перехватило дыхание. – Поверишь, мне и сейчас не по себе, когда я вспоминаю это.
– А вы меня помните? Мы ведь раньше с вами встречались, – услышал он вдруг свой хриплый от волнения, звучащий из темноты голос. И увидел свою слегка размытую тень над больничной кроватью.
– Нет, – лежащий в кровати больной был явно удивлён.
– Мы были с вами в одном интернате. Теперь вспоминаете?
– Не может быть, – в лице больного внезапно почему-то промелькнул страх. – Заика?
– Да. Я тот, кого вы с друзьями оставили на ночь в подвале интерната.
– О, боже! – Больной заплакал. – Это была шутка.
– Конечно, только после неё я и стал заикой.
– П-п-п… Простите меня. Простите… – Голос больного перешёл в всхлип. И всё стихло.
– Бог привёл его к тебе, чтобы спасти одно тело и две души, – задумчиво сказал Незнакомец.
– Но зачем он это сделал?
– Значит, ему были нужны ваши чистые души, чтобы очистить другие. Душа чистится примером чистоты и преодолением грязи. Но почему ты поступил так? Или всё-таки простил?
Дольский отрицательно покачал головой.
– Нет. Но лучший способ отомстить врагу – не быть похожим на него, не так ли? Я больше не заходил к нему, но знаю, что он часто молился и плакал, а потом перед уходом бухнулся на колени передо мной с просьбой простить его и всё забыть. «Забыть! Забыть? И кто я буду тогда? – прошептал кто-то из темноты. – Память таким образом мне напоминает, каким я был когда-то и каким не должен быть никогда».
– Итак, твои отношения со многими детьми не сложились, но тебя любили преподаватели. Правда, не все. Спокойный, умный мальчик. Никаких хлопот. Учился превосходно. Особые способности проявил в музыке. Но, правда, держался всегда особняком. Любил оставаться один, смотреть в окно, когда шёл дождь или наступала темнота. Почему так? Или ждал кого-то?
– Я ждал свою маму, – сдавленным голосом сказал Дольский. – Я понял, что мать меня бросила. Но почему? Что случилось с ней? Какие силы стоят между нами? А может она считает, что из меня ничего путного не получится, что я настолько глуп, неорганизован, бездарен, что ей просто будет стыдно за меня? И тогда я решил стать таким умным, известным, знаменитым, чтобы, когда она вернётся и увидит меня таким, она могла бы мною гордиться. Потом за довольно короткий срок я сделал значительные успехи в самых разных областях, но она так и не появилась. Мальчишка. Какой наив! С тех пор прошло много лет, я стал значительно образованнее и умнее, но мне никогда не быть таким умным, каким я считал себя когда-то.
Незнакомец в ответ усмехнулся чему-то и, покачав головой, заметил:
– Как знать…
– И лишь однажды мне показалось, что я встретил свою мать, – глаза Дольского снова заблестели.
– Когда?
– Один раз зашедшая в интернат женщина попросила меня донести ей продукты.
– Что же в этом особенного?
– Я не смогу это передать, но то, как она смотрела на меня… Так матери смотрят на своих сыновей. Она хотела устроиться работать в интернат, но что-то ей тогда помешало. Несколько раз она приходила ещё, приносила гостинцы, но затем исчезла. Навсегда. Я так и не узнал, кто она и что ей было от меня нужно. И, видимо, никогда не узнаю.
Дольский остановился перевести дыхание, и в этот момент внимательно слушавший его Незнакомец, приблизив своё лицо к нему вплотную, почти крикнул: «Это и была твоя мать!»
– Боже! – Дольский закрыл лицо руками. – Я ведь чувствовал это! Я знал.
Темнота оглушила его, и мысли-крики заметались в его голове, сводя с ума.
– Но почему она мне не открылась? Может быть, моя жизнь сложилась бы иначе!
– А ты считаешь, что твоя жизнь не удалась?
Дольский промолчал.
– Незамужняя женщина с ребёнком, – продолжал Незнакомец. – И кому-то это не понравилось. Она пыталась работать, где придётся, но её несколько раз увольняли. После войны в стране был голод. Она подбросила ребёнка в детдом, думая его позже забрать, и перебралась в деревню, но забрали её. За колоски. Потом, когда она совсем больная вернулась домой, тебя уже перевели в другой детдом. Она долго тебя искала. А когда нашла, сил у неё оставалось уже немного. Она очень боялась забрать тебя и умереть. И не напрасно. Невзгоды часто старят людей и убивают. Вскоре она умерла.
В кухне на какое-то время воцарилась тишина. Но сколько прошло минут в молчании, Дольский не знал. «Мама, прости, что я не был с тобою рядом, что не мог помочь тебе… Прости, мама…». Его душа металась криком в иных мирах, но мысль, что ничего уже не изменить, наполняла его безысходностью.
– Конечно. Конечно, где-то в глубине души ты знал, что она твоя мать, – наконец снова заговорил Незнакомец, и Дольский почувствовал, что его голос смягчился. – Но пройдут годы, а мальчик всё будет сидеть время от времени у окна. Почему?
– В сумерки, во время ливня или после него предметы теряют свои привычные очертания. Тогда мне нравилось их слушать. Струящаяся вода. Танцующий огонь. Бездонное ночное небо. Есть в этом что-то и от меня.
– Слушать? Именно так! – воскликнул Незнакомец. – Но как ты узнал? Впрочем, что там было дальше у мальчика сумерек? – Он помолчал немного и продолжил:
– У мальчика, действительно, был один недостаток. Небольшой, но для него совсем неприятный. Доставлявший ему массу страданий и хлопот. Он сильно заикался. Может быть, поэтому он больше всего времени уделял музыке? Там не надо было говорить. Впрочем, не только поэтому. – Незнакомец бросил быстрый взгляд на Дольского. – Ты был влюблён. В свою учительницу музыки. Она всегда тебе казалась недостижимым идеалом. Красивая. Женственная. Возвышенная. Женщина из другого мира. Мира идеалов и снов. Или так тебе казалось? Иногда ты воображал, что она твоя мать. Во всяком случае, сначала хотел в это верить. Нежная. Заботливая. Мягкая. Но потом, когда ты стал постарше, и чувство к ней переросло во что-то иное, ты даже радовался, что она тебе не мать. Ведь так?
– Не знаю, – Дольский заметно смутился. – Как давно это было?
«Эй! Правильно держи руки. Вот так. – Он услышал её голос из прошлого и вспомнил, как в детстве улетал, чувствуя близость её мягкого, склонившегося над ним, тела и тёплые пальцы на своих запястьях. – Вот так. Выше. Ещё. Молодец». Музыка её голоса, прекрасная мелодия её слов завораживали его, но стоило ли признаваться в этом сейчас?
– Не знаю или не хочу знать? – настаивал Незнакомец. – Забывчивость – лучший способ всегда хорошо выглядеть в своих глазах. Особенно, что касается твоих недостатков, проблем, неудач. Вот почему никто не знает о нас столько плохого и так хорошо при этом о нас не думает, как мы сами.
Дольский промолчал.
– А я смотрю, есть вещи, в которых ты не хочешь признаваться даже самому себе, – заметил Незнакомец. – Напрасно. Считать себя совершенным, значит, себя же этим убивать. Пороки в человеке не исчезают, но преодолеваются, а для этого их, как минимум, надо знать. Хотя бы себе не лгать. Чтобы не заблудиться в пути, чтобы дойти до конца. До беспределья. Бездонности. Как в музыке, которую ты так боготворишь. Не потому ли в музыке тебе всё особенно легко удавалось?
– Музыкой я говорил с Бесконечностью на её языке. С ней я летал, и крылья мне не мешали. Я чувствовал себя свободным, творцом. Пока я играл, я был счастлив. Но были ещё и люди.
– Как у Сартра: «Ад – это другие»?
– Дело не в людях, а в их качестве: творят ли они? Ведь гений – это страна равных. Но, если ты не творец, то кто?
«Заика! Заика! – услышал он сзади себя чей-то крик. – Опять ждёшь свою мамку? И что ты ей скажешь? Бы-бы-бы…». Смех перешёл в яростную возню и хрипы. Он бросился тогда на обидчика и ударил кулаком в его расплывшееся от удовольствия лицо. Но сам был снова избит.
– Меня ненавидели за то, что я был другой, за то, что они не могли то, что я мог, – сказал Дольский.
– А что ты такого мог?
– Я мог творить музыку. Да-да. Меня с раннего детства поражало, как из бесконечного хаоса звуков вдруг рождается нечто. Ведь музыка рождается из чувств. Но чувства рождает и хаос. Он не бесчувственен. Он живой, дышит и что-то говорит. Мне всегда казалось, что я не учил мелодии, а лишь вспоминал, что музыка растёт из меня как дивный цветок, и пальцы играют сами. Во всяком случае, сколько себя помню, я не думал, на какую клавишу нажать, а просто видел музыку и жил ею, пока играл. Рождался. Любил. Умирал. Я всегда был уверен, что великая музыка делает нас другими.
– А знаешь, почему? – поинтересовался Незнакомец. – Потому что кто понимает её – говорит на языке Бога.
– Возможно, – пожал плечами Дольский. – Если не считать того, что бога нет.
– И ты можешь это доказать? Нет? Просто не так воспитан? Нельзя судить о неведомом, не рискуя прослыть глупцом. Отгородиться от Бога, значит, самому стать Богом для себя. Но тогда Бог станет тем, что ему же противостоит.
– Быть может, мы просто, таким образом, вступаем с чем-то в контакт? – спросил, немного смутившись Дольский.
– Или с кем-то, – уточнил Незнакомец.
– Наверное. В этих звуках я часто слышал чьи-то голоса. Возможно, матери и отца, зовущих меня к себе.
– К себе? Это куда? – Незнакомец удивлённо поднял брови. – А может это был кто-то другой?
– Может. Но кто тогда мог меня ещё звать? Не знаю.
– Потом эти ощущения прошли?
– Нет. Просто я стал реже играть.
– Почему? Ведь всё шло так хорошо. Участие в концертах. Восторг слушателей. Блестящие перспективы. Ведь ты хотел после окончания школы стать музыкантом. И, возможно, стал бы очень классным музыкантом. Но что-то случилось. Непредвиденное. Настолько сильно потрясшее тебя, что решение было разом изменено. Навсегда. Что же произошло?
– Ничего, – нехотя ответил Дольский. – Я всегда хотел быть врачом, а не музыкантом.
– Почему?
– Мне говорили, что моя мама умерла от тяжелой неизлечимой болезни, и я решил стать врачом, чтобы бороться с несправедливостью под названием смерть.
– Это неправда! – возмутился Незнакомец.
– Что?
– И то, что смерть – несправедлива. И то, что ты решил сразу стать врачом. Ты иногда думал об этом. Втайне, да. Потому что тебе эта мечта казалась красивой. Но в действительности всегда тяготел к музыке. Пока твоя любимая учительница не вышла замуж, решив, таким образом, твою судьбу. Тебя это потрясло. Сделав её идеалом, ты требовал от неё идеального поведения. А она была просто женщиной и хотела любви не только детей и учеников. Ты думал, что она будет цацкаться с тобой всегда, и не простил ей измены.
Тихая фортепьянная музыка зазвучала из темноты, и он услышал её почти забытый голос:
– Что ты играешь, Саша?
– Ш-ш-шопена.
– Я понимаю. Но этого фрагмента у него ведь нет.
Он услышал своё так и не прозвучавшее признание: «Я в-в-вас…» и её слова, остановившие его: «Не надо».
– А раз, на республиканском конкурсе юных талантов, – сказал Дольский, – где я играл свою сонату и стал первым, она назвала меня своим маленьким Орфеем. Как я был счастлив.
– Значит, был? Всё-таки был, – воскликнул Незнакомец.
– Да, – согласился Дольский. – А через три дня я узнал, что она выходит замуж.
Он услышал её укоризненный голос, далёкий-далёкий, словно из другого мира: «Извини, я любила тебя, Саша. Но ты, пусть и талантливый, но ученик, просто ученик, а я – женщина».
– И не простил?
– Нет, – с трудом выговорил Дольский внезапно севшим голосом. – Нет. Я давно уже её простил.
Они замолчали. Сомнения раздирали Дольского, и он не знал, что сказать. Неужели всё действительно было так? Чувство вины и стыда овладело им. Столько лет хоронить в себе прошлое, чтобы оно разом проснулось как взорвавшийся вулкан и по мановению чужой руки выплеснулось наружу. Он с досадой и злостью посмотрел на Незнакомца. «Молчи! Молчи! Это единственное, что ты можешь сказать ему в ответ, потому что он прав. Ты не в ладу с самим собой, можешь ли жить в мире с остальными? Но чтобы жить в мире, надо знать…» Он устало закрыл глаза, чтобы лучше услышать, что шептал ему ветер:
Памяти призрачный сад наполняется неясными существами
Театр размытых теней
Не всматривайся, не всматривайся, не всматривайся…
– Зачем тебе это? – заговорил Дольский. – Не пойму. Ведь всё, о чём ты мне напомнил, было очень давно. Так давно, что я успел всё забыть. А даже если вчера? Что это меняет?
– Ничего, если ты умеешь такое забывать. Но я не верю. Да ты, безусловно, плох, но не настолько же. И потом, душа не знает завтра и вчера. Ей ведомы лишь сегодня и всегда. Я же лишь хотел убедиться, насколько ты готов.
– К чему? – насторожился Дольский.
– А разве ты ничего не слышал тогда, когда тебя сбила машина?
– Нет. А что я должен был услышать?
– Зов.
– Откуда?
– Оттуда, где тебя ждут и где ты сейчас всего нужней.
Дольский не знал, что сказать ему в ответ.
– А что с заиканием? – неожиданно спросил Незнакомец. – Когда-то оно доставляло тебе массу страданий и хлопот. Но теперь его нет.
– Я вылечился, – ответил Дольский, невольно прислушиваясь к своему голосу, словно проверяя себя на заикание. – И как видишь, пока всё нормально.
– Вижу, – согласно кивнул Незнакомец. – И как же тебе это удалось?
– Это был вопрос жизни и смерти. Я просто влюбился.
– Но как же надо любить, чтобы такое сделать? – Незнакомец засмеялся. – И кто та женщина, побудившая тебя совершить такое?
– Она стала моей женой.
– И любит тебя по-прежнему?
Вопрос оглушил Дольского.
– Не знаю, – в замешательстве, не сразу ответил он.
Смутные сомнения как молнии мелькнули и исчезли, погружая его в пустоту. «Маша, Маша, почему он меня спрашивает об этом? Или что-то знает? Но что? Ведь было время, когда она говорила ему о любви каждый день! Как душно мне! Как душно!» Он услышал глубоко в себе чей-то отчаянный одинокий крик и вспомнил, что видел недавно сон, где они лежали среди увядших цветов. «Когда это было? Где? Почему увядших?» Его разом бросило в холод. Дыхание сильного ветра обожгло лицо и выбило из глаз слёзы. Но ветра или беды? Что же случилось с ними? «Придёт время, и ты узнаешь…». Дольский невольно закрыл лицо руками.
– А ты любишь её? – качнувшись вперёд, спросил его Незнакомец.
– Да, – прошептал Дольский. – Она для меня всё.
– Значит, мы нужны друг другу, – заметил Незнакомец. – Хотя бы сейчас.
– Но сразу предупреждаю, – неожиданно для самого себя заявил Дольский. – Душу свою я никому не продам.
Незнакомец искренне рассмеялся.
– Брось. Душу, конечно, можно спасти или погубить, но ни продать, ни купить нельзя. Она не принадлежит человеку. Понимаешь? Не принадлежит. И взаимоотношения её с иными силами куда сложнее. И вообще я этим не занимаюсь. И, значит, меня в данном случае интересует совсем иное.
– Тогда что же? – удивился Дольский.
– У меня другое предложение.
– Какое?
– Сейчас увидишь.
Незнакомец медленно разжал кисть ладонью вверх и подставил её под лунный свет. И тут же на ней проявилась и зажглась толстая, короткая, закрученная в спираль свеча. Отблеск огня играл на бледном лепном и бесстрастном лице Незнакомца, и от этого оно всё время менялось, обретая разные, то возвышенно-трагичные, то зловещие лики. Огонь свечи стал заметно сильнее. Расплавленный воск стекал Незнакомцу в ладонь, но тот этого, казалось, не замечал. Он смотрел на огонь, который, усиливаясь, образовал вскоре прозрачную, сверкающую сферу. И вдруг Дольский увидел в сфере женское лицо, сначала расплывчатое, словно в туманных, сияющих бликах, затем всё яснее и яснее. И чем чётче были его черты, тем пристальнее всматривался в него Дольский, постепенно узнавая эти огромные глаза, чётко очерченный и слегка припухлый рот, прямой нос. В смятении, не отрываясь, он смотрел в огонь, и чувство реальности постепенно оставляло его.
– Кто это? – спросил его Незнакомец. – Ты узнаёшь?
– Да, – у Дольского перехватило дыхание. – Это моя жена.
И сейчас, в огне, она была прекрасна. Как всегда. Ему стало не по себе от её полупрозрачного, застывшего безмолвной маской лица. И стало стыдно за те сомнения, которыми он позволил в себе зародиться. «Любимая, прости за то, что позволил себе усомниться в тебе. В твоей любви, которой я не достоин. Не в этом ли источник моих сомнений? Не веря в себя, я перестаю верить и остальным. Но если не верить тем, кого любишь, то кому? И жизнь тогда теряет всякий смысл. Ведь мы живём для тех, кого любим… Да, конечно, и для себя. Но разве ради тех, кого любим, мы не отдали бы жизнь?.. Стоп! Жизнь!.. «Особенно, если это – близкий, очень близкий человек…» Он вспомнил непонятную фразу, обронённую Незнакомцем в баре, и ужаснулся. «О чём он? Что кому-то из его близких… Кто-то из них?.. Умрёт?!.. Маша?!» Мысли его смешались. «Не потому ли она так замкнулась в себе? А неделю назад ей действительно было плохо. Не начало ли это того, на что Незнакомец намекал?» Всё перечувствованное Дольским за последние недели сразу предстало в ином свете. «О, боже! Как я мог? Она не хочет, чтобы я знал. Бедняжка. Но почему? Кто же ещё поддержит её в такую минуту, если не я?» Дольский с болью и вниманием всматривался в её сияющий образ, будто надеясь в нём заметить то, что подтвердило бы его мысли. Но то, что сказал затем Незнакомец, было для него полной неожиданностью:
– Ошибаешься. Ты видишь женщину, которая жила в Германии триста шестьдесят лет назад.
– Что? Какая женщина? Это же Мария! – воскликнул он, но затем тревога и недоумение сменились любопытством. – Этого не может быть.
– Да. Потому что не может быть никогда, – подхватил Незнакомец. – Но дело в том, что прошлое владеет ключами от настоящего и является хранительницей его тайн, и одна из них сейчас возникла перед тобой.
Женщина в огне свечи словно спала. Глаза её были полузакрыты. Но вдруг, будто почувствовав что-то, она в беспокойстве оживилась. Её губы зашевелились и, хотя голоса её не было слышно, видно было, что она что-то говорит. Но что и кому?… Он не мог разобрать. Она сначала открыла глаза, а затем что-то прошептала. Но что? Дольский разобрал только несколько слов: «Спаси… спаси… Я знаю, ты можешь». Дольский был в замешательстве. О чём она просит? Куда зовёт? Но ночь не давала ответа.
– Я смотрю, видение тебя заинтересовало, – заметил Незнакомец.
Он обратил своё лицо к свету и, задумчиво глядя в огонь, прошептал странные стихи:
Оживший сон
Незваный гость
Извечный страх перед судьбой,
В окно впорхнувший на огонь
Моих свечей…
Снова наступила тишина. Что-то витало в воздухе вокруг них. Но что? Лики-образы? Чья-то тайна? Его вопросы? Дольский не знал. И лишь какая-то смутная фраза вертелась в голове: «То, что с тобой происходит, ранее уже произошло внутри тебя».
– Твои сомнения мне понятны, – заметил Незнакомец. – В юности люди всё знают, в зрелости – во всём сомневаются, в старости – всему верят. Ты – в середине жизни и в начале Пути.
– Какого пути?
– Ведущего к тебе.
– Но где он?
– Ты уже на нём стоишь. Я же должен лишь помочь тебе увидеть его. У каждого своя судьба. Кто-то рождается в рубашке. А кто-то с крестом на спине, который будет нести всю жизнь на свою Голгофу. Один будет всё иметь. Другой всего лишится. Но кто из них будет богаче? Тот, кто обретёт себя.
– Кто я?! – воскликнул Дольский. – Я чувствую, что в этом тайна. Скажи сейчас.
– Не могу. Ответы не ищут. Их находят. Помни: свой постигая вопрос, мы обретаем ответ.
Дольский почувствовал, что воздух вокруг них стал снова меняться. Что-то важное для него пряталось в темноте. Первые ростки неведомого зашевелились в его душе, и от этого ему в первый раз стало страшно.
– О чём ты? На что намекаешь? Скажи сейчас, – в отчаянии повторил он. – Я хочу знать.
– Знать? Ты действительно этого хочешь?
– Да.
– Но знаешь ли – зачем? Ведь у этого знания своя особая цена.
– Что ты хочешь взамен?
– Ничего. Только разбудить тебя.
– Что для этого я должен сделать?
– Пойти за мной. На пути между тобой ищущим и тобой обретённым скрывается тайна. Она знает ответы, которые ты не искал.
– Но как я найду их?
– Есть тайны, которые открываются миру, и Тайны, которые ждут. И надо быть готовым к ним. Что движет тобой? Любопытство? Простой интерес? Безделицы? Праздное любопытство – похоть ума. Оно не спасёт никого, не излечит. А Тайна прячется рядом. И надо остановиться. Увидеть. Войти. Каким должен быть ты, чтобы тебя впустили?
Дольский ошеломлённо молчал.
– Что ищет человек в сомнении своём? – продолжал Незнакомец. – Истины? Несовершенств Бога или Его Творения? А сам ли он достаточно совершенен, чтобы увиденное понять? И видит ли он Сотворённое? Молчание служит ему ответом. Ты можешь услышать в нём свой Ответ? Нет. Значит ты ещё не готов. Но я помогу тебе, чтобы ты меня проклял.
– Почему?
– Так будет, если ты не пройдёшь весь Путь. А это очень возможно. Я не смогу его пройти вместе с тобой. Я смогу тебя лишь направить. Но ты всего добьёшься, если сделаешь, как я скажу.
– А если я откажусь?
– Ты не откажешься.
– И всё же…
Далёкий шорох, сопровождаемый стоном, заставил Дольского насторожиться. Ему показалось, что кто-то снова позвал его. Ощущение было такое, будто где-то далеко-далеко в бесконечности пришли в движение неведомые ему миры. Или это просто Эхо Времён? И его зовут, потому что он ТАМ действительно кому-то нужен?
– Зачем я нужен тебе? – спросил Дольский Незнакомца.
– Не мне.
– Но кому?
– Миру. У меня нет ни желания, ни власти подвергать тебя испытаниям, но у Духа есть. И Книга ждёт.
– Зачем?
– Entia non sunt multiplicanda praeter necessitatem3 – продекламировал Незнакомец. – Ты понимаешь, о какой Сущности я говорю? Значит, пришло твоё время. И если бы не было этой минуты, возможно, не создан был Мир. И потому, что бы ни случилось, связь времён не будет пресечена никогда. Прерывается сиюминутное. Вечное существует всегда…. Вот почему ни один человек не богат настолько, чтобы искупить своё прошлое.
– Я, кажется, где-то уже это слышал, – заметил Дольский, – но не уверен, что это правда. Прошлое преломляется в состояние, а состояние можно изменить. Изменить, преодолев, то, что тебя с прошлым связывает. Изменить самому, став лучше, став совершенно другим.
– О, да. Ты можешь измениться. Но в таком случае прошлое станет подсознанием и когда-нибудь нанесёт тебе удар изнутри. Удар, который тебя разрушит. Впрочем, здесь есть выход. Он, правда, за гранью. Чтобы прошлое не владело тобой, надо изменить подсознание. Но под силу ли это человеку? Человеку нет. А Богу?
– Но зачем мне всё это?
В ответ кто-то тихо спросил его:
Ты потерял отца и мать?
Кого ещё готов ты потерять?
Бездействуя…
Дольский сразу подумал про жену и детей. Или, если он ещё в начале Пути, может быть речь идёт о нём самом? Ночь безмолвствовала. «Нет, всё-таки, скорее всего речь идёт о Марии, – почему-то подумал он. – Возможно, она душой зацепилась за прошлое, которого не помнит. И дабы всё не повторилось снова, я должен что-то сделать». Такое объяснение ему показалось убедительным. И словно в подтверждение этого кто-то тихо прошептал: «Вы никогда уже не будете счастливы… Никогда не будете счастливы, если…» И снова всё стихло.
– Хорошо, – подавленно ответил Дольский. – Я ничего не понял, но сделаю, как ты скажешь. Скажи, как мне достигнуть цели?
– Каждый наш шаг – уже цель, – почему-то ответил Незнакомец.
Свеча продолжала гореть в его руке, отбрасывая причудливые тени вокруг. Тени проплывали сквозь стены и исчезали в темноте. Он снова услышал над собой голоса. «Велики сомнения у каждого вступающего на Путь; труден шаг решающий; ужаса полон миг, когда человек теряет опору в старом, не закрепив себя в новом; бездонна грусть, когда перед его взором рушится привычный мир; жутка холодная высь истины, спокойной и величавой в своём безмолвии; нестерпимо почти одиночество в океане знания; но пусть не трепещет дерзающий! Многотруден Путь, но безмерны и силы вложенные в него. Он должен помнить, что он – цезарь мира сего, и потому не может быть препятствий для того, кто решил победить или погибнуть».
«Где моё истинное лицо? Разве оно существует, чтобы спрашивать: где?» – прошептал кто-то рядом, и всё снова стихло.
«Почему я слышу то, что не вижу, и вижу то, чего нет? – подумал Дольский. – Что хотят они мне сказать? И пойму ли услышанное?»
Свеча растаяла, но остаток тонкого, почерневшего от огня, фитиля ещё горел, плавая в мутной луже растопленного воска, когда Незнакомец с силой сжал свою ладонь в кулак, и всё разом исчезло, снова погрузив комнату в темноту. Вновь их лица были освещены лишь светом луны, проникавшим в квартиру сквозь не занавешенное окно. Ночь всех времён смотрела на него глазами Незнакомца. И Дольскому на миг показалось, что в его открытом взгляде было даже что-то сочувствующее. Пламя далёких древних костров отражалось танцующими тенями в его бездонных зрачках. Какой-то силой, неясной и таинственной, манящей и одновременно отталкивающей, веяло от него. Силой, готовой материализоваться, сложиться в образ или судьбу. И это почему-то его особенно страшило.
– Нам предстоит трудный путь, – наконец заговорил Незнакомец. – Впереди только ночь. И надо успеть. Женщина, которую ты видел, приведёт нас к тому, кто сможет тебе помочь.
– Он знает мою тайну? – спросил Дольский.
– Нет. Он только её хранит. Но он готов к встрече и ждёт нас, возможно, сам того не зная. Мы не можем медлить, но прежде, чем мы отправимся в путь, надо должным образом подготовиться, – продолжал Незнакомец. – Ведь твоё решение – лишь только начало.
– Но как мы можем попасть в прошлое? – непонимающе спросил Дольский, пытаясь уцепиться за таящие крупицы здравого смысла. – Ведь время не может быть обращено вспять.
Незнакомец в ответ унизительно засмеялся.
– Как всё-таки это в нас сидит! Этого не может быть, потому что нас не тому учили. Но ещё Эйнштейн заметил, что нет ни одного физического закона, обрекающего время на одностороннее движение. Понятно? Время – это иллюзия. Майя древних индусов. Или как говорил Кант, та совокупность, в которой содержатся все наши представления. Это – результат нашей привычки. Не более. Всего лишь название для обозначения последовательных изменений. Последовательность мгновений. И только.
В «Апокалипсисе» Иоанна Богослова сказано: «И видел я другого Ангела, сходящего с неба, облечённого облаком. И поставил он правую ногу свою на море, а левую на землю, и поднял руку свою к небу, и клялся, что времени уже не будет». Понял? Не будет. И для тебя такой момент уже наступил. Единственной сущностью того мира является информация, но ей время не нужно. И оно может течь в любом направлении.
Запомни, мы приближаемся к описанию реальности настолько, насколько позволяют границы нашего понимания. И если оно безгранично, для нас невозможного нет.
– Что же я должен сделать? – спросил Дольский.
– Понять, что в путешествии, которое нас ждёт, ни время, ни место не имеют значения, так как мы сами создаём время для удобства собственного восприятия. Чтобы попасть туда, куда ты хочешь, надо понять, что ты уже находишься там.
– Но как? – Дольский был изумлён. – Как я могу быть там, где меня нет, до того, как я там появлюсь?
– Просто. Расслабься и забудь о своём вечно рассуждающем сознании.
– Как это?
– Рациональность – один из самых стойких барьеров на нашем Пути, поскольку система заставляет нас воспринимать лишь то, что сама предполагает, а не то, что мы ощущаем в действительности.
Наш мозг даёт нам знание или его отнимает. Причём, чаще второе. Происходит это потому, что современный человек, как это не звучит непривычно, обладает до абсурдности нереалистичным восприятием, так как его взгляды основываются на наблюдении общественных закономерностей и претворении их в жизнь. Но рациональность уже по сути своей нереалистична, ведь она не может охватить реальность во всём её многообразии и целостности. Так мир ловит нас постоянно и тысячами ловушек и запретов сажает наш разум на цепь привычек и стереотипов. Он давит нас, заземляет, заставляя отдать крылья взамен на живую страдающую плоть. Эти цепи так устойчивы и прочны, что мы забыли, откуда пришли и в чём состояла цель нашего прибытия сюда.
Чтобы уметь всё, необходимо иметь расширенное сознание, способное охватить мир во всём его многообразии и целостности, а разум сужает и ограничивает его. Когда сознание человека сужено и нацелено на конкретные факты, в его поле зрения попадают лишь вторичные и видимые следствия. Он находится в их плену. И вряд ли на что-то способен. Вот почему отрешаясь от рациональных рассуждений, мы раздвигаем границы восприятия, делая окружающий нас мир более подвижным без потери его целостности. А без этого ты не достигнешь желаемого.
Чтобы научиться молчанию, научиться одиночеству, надо идти к тому, кто сделает тебя одиноким.
