Read the book: «Седьмая печать (фрагмент 10): Вторая Печать Молчания»
– И где моя смерть? – спросил Дольский.
– Уже рядом, – Незнакомец вдруг нагнулся к его уху и перешёл на шёпот. – Может быть, за спиной. Дышит в затылок.
От этих слов Дольскому стало нехорошо.
– Какая она?
– Увидишь, – тихо сказал Незнакомец расслабленно и, помолчав, добавил. – Скоро. Этой ночью.
– И что я ей скажу?
Ответа на свой вопрос Дольский уже не слышал. Его несло куда-то сквозь прозрачные города. Лабиринты оживших улиц, где стены домов охотятся за тобой. Они чувствуют твою плоть и жаждут… Он ощущал лёгкое дыхание Смерти над ухом и чьи-то голоса, пытавшиеся пробиться, докричаться, что-то объяснить:
«Меня уже нет!… И меня…» Их тела знают. Он услышал чей-то крик в сполохах пожара, монотонный голос, читающий чей-то приговор, и тихий, далёкий стон…
«А я умер, когда она ушла… Никто не заметил этого тогда. Просто сказали, что я изменился… Что ждёт тебя? Что ждёт тебя?.. То же, что и нас… »
«Элиза!.. Элиза! Где ты?.. Я люблю тебя… Как ты могла?» – прошептала ему мужским голосом темнота. И он увидел мёртвого юношу, лежащего в крови на полу комнаты с огромной раной на голове. Вокруг него столпились люди, и Дольский не успел рассмотреть из-за них его лица.
Видение вдруг пропало, и вместо него Дольский услышал шум ночного Леса и кого-то яростно скачущего напролом в темноте. Кто-то звал его из Бездны, но чьим именем называли его, Дольский не слышал.
– Понимание требует слов, но Мир не может быть ограничен словами, – снова заговорил Незнакомец. – Он испытывается бессловесно. Но знаки посылаются постоянно. Иногда их слышат. И даже периодически понимают. Не всегда, правда, правильно. – Он мрачно засмеялся. – Вот, скажем, ночью в семье жителя Мекки Абдаллы-Эль-Муталиба родился мальчик. Войско, осадившее в это время город, было поражено ужасной болезнью и погибло. Но радость царя персов Хозроя Ануширвана была омрачена тем, что священные сосуды в его дворцовом храме опрокинулись и огонь, символ божества, потух. Это было предупреждение. В ту ночь родился пророк всех мусульман Мухаммед.
Вот так, – заключил он, – если глаза светлы и промыты светом, то, что бы мы ни увидели, мы это примем с открытым сердцем. И тогда мир станет подобен последней утренней звезде.
– Не о той ли утренней звезде ты говоришь, которую звали Люцифер1? – неожиданно для себя спросил Дольский.
– Ну, зачем же так? – Незнакомец скривился. – Христос тоже называл себя звездой утренней2. Но никто его после этого не называл Люцифером. В византийской церковной поэзии звездой, являющей солнце, называли Марию, а Ориген3 считал, что Иоанн Креститель предвозвещает Христа, как утренняя звезда предвозвещает солнце. Будем продолжать?
Дольский промолчал.
– Вот-вот, – улыбнулся краем губ Незнакомец. – Хорошо, что у тебя нет ответа. Значит, в тебе есть пустое место для него. И ответ низойдёт.
Но должен заметить, – он с игривым укором помахал указательным пальцем, – что твой вопрос не случаен. Он определяется твоей формой. Рамками, в которых ты мыслишь. Люди держатся за старое, отжившее, мёртвое, потому что в нём не нужно меняться. Они отогреваются в пепле былого. Но форма, привитая семьёй, обществом, не позволяет тебе течь. Если бы ты знал, как это иногда необходимо: омыть себя в водах безумия. Они текут сквозь тебя, пока не смоют всё наносное, и тогда ты сможешь сказать: «Я всего лишь тёк. А они решили, что я сошёл с ума. Я их понимаю. У мёртвых нет места для живого». Чтобы понять живое, надо самому стать живым. Чтобы стать живым, надо проснуться и стать просветлённым.
Просветление – безумие обыденности, – задумчиво продолжал Незнакомец. – Безумие, когда пропасть под тобой перестаёт существовать. Когда небо становится твердью, а воды держат тебя, как земля. И тогда для тебя не будет предела, потому что ты везде и во всём найдёшь опору, сравнявшись и слившись с ним. Падает ли воздух? Тонет ли вода? Может ли сгореть пламя? Они этого даже не знают.
Вспомни, о чём ты думал там, у Леса, на краю пропасти? – спросил он, мельком взглянув на Дольского. – Боящийся упасть не летает, и человек не может взлететь лишь поэтому. Идея падения присуща сомнению. Как в случае с Икаром4, когда гордыня, помноженная на сомнение, швырнула его вниз. Так и с тобой сейчас. Мгновенному, сиюминутному кажется, что оно существует, и оно сомневается в вечном. Если ты сомневаешься, то усомнись сначала в себе. Сомневайся в преходящем. Но преходящим является всё, чему есть причина. Весь окружающий мир. Усомнись и в нём. Даже пространство и время преходящи уже потому, что зависят от нашего ума. Они непостоянны и меняются вокруг нас в зависимости от нашего состояния. А ум прицеплен к желаниям.
Как бы ты высоко ни летал, ты всё равно сосредоточен на своих желаниях. Как стервятник, который летает в небе, но глазами ищет помойку. Пока человек не опьянеет от себя самого, его желания не иссякнут. А надо научиться пить сок своей собственной природы.
– Когда ты говоришь так, я чувствую, как во мне всё рушится и осыпается, – с сокрушённым видом признался Дольский. – Слова превращаются в сплошную густую массу. И я не знаю, что сказать.
– И не надо. У тебя нет ответа? – Глаза Незнакомца весело заблестели. – Но его нет и у меня. Здесь вообще нет готовых ответов. Кто учит готовым ответам, тот сумасшедший. Я лишь могу сказать, что красота мира в его цельности. А мы его постоянно разбиваем, чтобы, забыв о целом, любой ценой разобраться в частностях. И по ним пытаемся судить о целом, уподобляясь тому, кто, разбив прекрасную статую, по кускам мрамора рассчитывает разобраться в секрете её красоты.
Как ребёнок читает поэму? Он разбивает фразу на слова, а слова на буквы. Его мысль не формирует ощущения прикосновения к Вечности. И самой поэмы уже не будет. Разбей мраморную статую. Разрежь картину. Что получится? Общий вес мрамора сохранится. Все кусочки разрезанной картины будут в сумме равны целой. Но будет утрачено нечто, недоступное взвешиванию. То, чем люди восхищаются и за что платят огромные деньги. Таков и весь мир. Смотрящие на мир из своего ума видят его всегда по частям. Наука анализирует, чтобы знать. Но на большее, чем узнавать частности, сил у неё не хватает. Целое всегда больше сочетания всех его частей, если оно освящено любовью.
Душа раскрывается и познаётся не в анализе мыслей, а в опыте любви, – продолжал говорить, перейдя на короткие фразы, Незнакомец. – Нет иного пути познать истину, как только через любовь. Когда ты тонешь в любви, мыслей становится меньше. И, конечно, слов. Любовь не вмещается в слова. И тогда становится ясно, что человек – не только тело.
То, что познаётся в молчании и пустоте, течёт к нам при помощи слов, но ими не исчерпывается. В них спрятан опыт пустоты.
Незнакомец тяжело вздохнул и закончил:
– Вот почему можно сказать, что все просветлённые говорят об одном и том же. Но они меняют слова, утратившие новизну; слова, на которых отложилось слишком много пыли и грязи. Когда в слове не остаётся жизни, когда оно становится бессмысленным и уже не зовёт, когда оно превращается в термин священных писаний, объектом размышления философов и становится препятствием на пути духовного поиска, мудрецы его отбрасывают. Они понимают, что старый способ выражения истины себя исчерпал. Но речь идёт не о смене истины. Только о смене оболочки. Чтобы мудрость веков не умирала, превращаясь в простую учёность, которая ценит только интеллектуальный анализ.
– Но как я могу преодолеть то, о чём думаю непрестанно? – воскликнул в сердцах Дольский.
– Как рука? Ещё болит? – спросил, иронично улыбаясь, в ответ Незнакомец, и Дольский с удивлением понял, что боль в уколотом месте уже ушла. – Видишь, когда боль ушла, ты забыл о нём. Чувствующий тело ощущает его через боль. Думая о душе, о своей сущности, ты впускаешь в себя болезнь. Настоящее душевное здоровье, когда ты своей души не осознаешь. Как с Мухаммедом5, когда он увидел книгу и голос сказал ему: читай. Но я не умею читать, ответил Мухаммед. Не беспокойся. Просто читай. И он читал, потому что для него читать и видеть стало одно.
Вот так, – сказал Незнакомец. – Твой мир может быть безграничен, умещаясь в самом малом. Твои глаза вмещают весь мир. Они больше солнца. Ведь где было бы солнце без твоих глаз? Если первый шаг пути ошибочен, цель может быть потеряна навсегда. Но если направление выбрано правильно, не надо идти. Цель уже там, где ты находишься. Цель в твоих глазах. В твоём способе видения. В тебе самом. Никуда не ходи и ни о чём не спрашивай. Если жизнь твоя развивается правильно, ты почувствуешь.
Смотри, – продолжал объяснять Незнакомец, – чем более пустым чувствует себя человек, тем сильнее он стремится бежать куда-то и заполнить эту пустоту снаружи. Но это ловушка. Сам поиск блаженства становится причиной отчаяния. Если ты несчастен, ты уже грешник. В поиске надо потеряться, утонуть, заблудиться, исчезнуть. Как у Лао-цзы6: ищи и заблудишься.
Не зря говорят, что видящий – в мире, но не от мира. Куда может идти видящий? Весь мир стал для него бессмысленным. И рынок, и храм. Ему остаётся одно – идти внутри себя. Тогда ты поймёшь, что главное не где ты, а кто ты. Не надо никуда уходить. Куда бы ты ни ушёл, ты будешь среди людей как на рынке, если ты не в ладу с самим собой. Но и это ещё не всё.
Незнакомец немного помолчал, подбирая слова, а затем продолжил:
– Поиск всегда начинается с цели. И ты пытался сделать это. Но обрести Божественное ты сможешь лишь, когда цель будет отброшена. Совсем. Когда ты станешь свободным от всех целей.
– Но как я смогу увидеть непроявленное? – удивился Дольский.
– Что бы ни было сказано, за ним скрывается имя Бога. Каждое слово, каждый звук, каждый жест напоминают о нём, и все мистики говорят об этом. Но знать об этом не значит увидеть. Бог будет всего лишь словом, пока его заслоняет мир. Истина, которую можно сказать, не настоящая истина. То, что нельзя сказать, не должно быть сказано. И не говори об этом, ибо это тоже способ что-то сказать.
Сможешь ли ты заглянуть за пределы слов? – Вопрос Незнакомца завис над Дольским. – Ты можешь использовать слова, но не создавай из них цепи. Ты целый только в молчании. Кто готов понять, тот поймёт и молчание. А кто не готов понять, не поймёт, даже если я заговорю. Как ответить на вопрос, который в тебе не созрел? Как увидеть то, в чём ты пребываешь и за пределы чего не выходил? Это не объяснишь. Надо просто увидеть. Увидеть прямо. Без посредничества слов. Увидеть как целое. Но это возможно, если ты сам стал с наблюдаемым одним целым, ведь наблюдатель есть наблюдаемое. Надо стать одним с тем, что видишь. Как можно достичь глубин близости, не слившись, не растворившись? Любой иной вариант – видение без встречи, встреча без растворения, потому что стремящийся увидеть не будет искать Бога. Зачем? Ведь ты Его не терял. Оставайся на месте, и наступит время, когда Он придёт к тебе сам. Разве можно потерять Бога? Ведь это твоя природа. Рыба не может потерять океан или утонуть в нём. Да, рыбу могут поймать и вытащить из воды. Но тебя не могут вытащить за пределы Бога. Значит, быть внутри Бога – единственный способ быть.
Конечно, – Незнакомец засмеялся, – Бог слишком живой, чтобы ему придавать смысл. Он совершенно не похож на тебя: ты проявлен, Он не проявлен; ты ограничен, Он бесконечен; ты – мысль, Он – не-мысль; ты где-то, Он везде, ты – крохотен, а Он – безграничен. Какая может быть между вами встреча, какая связь? Как может капля встретить океан? Она просто растворяется в нём.
Посмотри на небо, – Незнакомец закатил глаза вверх, словно над ними не было потолка, – оно открыто для всех, но являет собой тайну, потому что люди сами закрыты для него. И Бог не потерян. Тебе просто это снится. А чтобы знать Божественное, необходимо стать как Божественное. И тогда то, чего не было, будет утрачено, а то, что есть, просто станет очевидным. Но сделать это тебе мешает былая вера и воспитание. Одежды верований – одежды предрассудков. Чтобы увидеть, надо освободиться от них. Но как освободиться, не исчезнув самому? Пока ты есть, Бога нет. Когда есть Бог, тебя быть не может. Как преходящее может понять Вечность? Как можно понять то, что вне понимания? Тебе говорят, что Бог подобен свету, потому что ты боишься темноты. Но Бог – не только свет, но и темнота. И будь ты видящим, тебе было бы ясно, что и свет, и тьма – игра одного и того же солнца. Они – как два крыла. И не могут существовать друг без друга. А став молчаливым, понимаешь, что и у темноты есть свой свет. В темноте есть покой. В свете – радость. И то, и другое – Божественное. И ты сможешь пить его, пить как Целое. Пить Божественное, вбирая его в себя, чтобы стать им. И тогда ты сможешь увидеть вечность. Вы сможете взглянуть друг другу в глаза, и капля растворит в себе океан.
Незнакомец замолчал и одним большим глотком, не отрываясь, выпил свой полный бокал и налил себе ещё, но Дольский уже этого не видел. Новые видения проносились сквозь него безмолвным криком. И голоса снова зазвучали со всех сторон, приближаясь и нарастая: «Кто ты? Где ты? Стекаешь в себе собою, стекаешь сквозь годы и века, вбирая энергии мировых вод… Tehom…Стань мастером Воды и открой глаза духа. Слушающий да увидит. Освободи воды и растворись в них, чтобы сорвать Вторую Печать и открыть Вторые Врата Света.
Так ищущий найдёт. Нашедший потрясён будет. Потрясённый прозреет. Прозревший да станет для окружающих светом. Светом, омытым чистой водой».
Голосов вокруг него стало заметно больше, но он не мог понять почему? Ведь чувство опьянения, наоборот, должно было их притуплять. Где-то далёко, на перекрёстке улиц, он увидел чью-то гигантскую тень, пляшущую под музыку Смерти с сверкающим мечом. Вокруг неё вились другие тени, яростно наседавшие на неё. Но музыка Смерти гремела над спящим городом, и тела убитых кружили в воздухе, как палые листья на ветру, уносясь прочь в неизвестность.
Внезапно Дольский услышал, как закричала тысячами голосов бьющаяся в агонии Вселенная, и увидел, как вихри из Бездны сметали улицы, словно мусор, окрашивая город в чёрное. Чей-то шёпот свистом звучал в его ушах: «Человек, беги!» Но он не мог даже пошевелиться. Тягучая, давящая боль, выращенная на ощущении неминуемой беды, плодила в нём мягкость и онемелость.
«И вышел другой конь, рыжий; – сказал где-то кто-то, – и сидящему на нём дано взять мир с земли, и чтобы убивали друг друга; и дан ему большой меч».
При этих словах Дольский сразу вспомнил мечущихся по перекрёстку чёрных всадников.
«Боже, как мне жить с этим? – прошептал он себе. – Воды моей жизни текут через смерть в Вечность, и поток этот не остановить. Но каким я буду, когда достигну Предела? Господи, дай мне время, чтобы я успел достигнуть Тебя До, а не После».
«Paupertas, ignorantia et desperatio faciunt monachum7 – написано в одной книге, – сказал вдруг кто-то рядом. – Маг же должен быть лишь отрешённым. Многие из людей умерли от вод, потому что они стали горьки. Так горечь не исполнившихся желаний убивает нас. Но от всего этого можно отгородиться Бездной».
«Бездной? Но как? – воскликнул в нём кто-то. – Что мне делать? Я наполнен пустотой Ночи, как сосуд водой. Голова моя пуста… и открыта. Ум вдруг разом опустел. Но что, какие воды, наполнят меня?» Tehom… Tehom…
«Ты ещё ничего не сделал, но и этого уже много, – услышал он чей-то неясный ответ. – Человек, как микрокосм, в искре своего духа несёт как саму Реальность, так и способ её достижения… Не став подобным Богу, ты не сможешь его понять. Подобное притягивает, понимает и наполняет подобное. Возвысь себя на высоту бесконечную, возвышающую над всеми телами, проходящую через все времена, сделайся вечностью, и ты поймёшь Бога. Ничто не мешает тебе осознать себя бессмертным и знающим всё: искусства, науки и чувства всего живого. Возвысься над всеми высотами, снизойди ниже всех глубин, сделайся подобным в себе всем чувствам всех вещей сотворённых и сотворяемых: воде и огню, воздуху и земле, дереву и металлам, активному и пассивному, сухому и влажному. Представь, что ты сразу повсюду, на земле, в воде, в небе, что ты молод и стар, никогда не рождался и не умирал; что ты по ту сторону жизни и смерти; что они в тебе и вне тебя. Познай всё сразу, и ты познаешь себя как Бога. Да дарует Он твоей жаждущей душе освежающую воду…»
Дольский сидел, как парализованный, не в силах пошевелиться. Его взгляд стал безжизненным, словно его душа уже покинула тело. Или тело обратилось в слух? И лишь чьи-то отчаянные крики метались в нём, раздирая тело, способное воспринимать только звуки, впитывая их, как губка.
Его пьянило терпкое вино божественных звуков, рвущихся из Бездны и вливавшихся в поющие в нём потоки, создавая ощущение погружения в тёмную бездонную пучину, откуда всплывали его собственные сказанные ранее слова: «Я не могу плавать в прошлом. Я в нём тону».
Вихри маленьких пузырьков стремительно взлетали вверх вокруг него, наполняясь чьими-то изломанными телами. Давление усиливалось, а темнота становилась гуще, материализуясь в светящиеся образы прошлого, возможно, из других жизней, обступившие его.
«Стань водой. И тогда не утонешь, – шептала Ночь ему различными голосами. – Стань рекой, поющим потоком, и тогда никто не сможет войти в тебя дважды».
На какое-то время голоса Бездны стали чётче, и из их общего хора он выхватил чьи-то, словно обращённые к нему слова:
«Вышедший из лона возвращается в лоно… Помни, лишь Боги имеют власть связывать и отпускать. И кто может остановить Их? Tehom… Смотри, как отходят воды, и рождается Мир, который ты сможешь назвать своим…
И стал он как Бог. И освободил воды, запертые судьбой. И открыл он запоры, державшие воды Мира… Но Мир захлебнулся в них, ибо не был готов принять.
Будем как воды… водопада льющихся душ…»
– Но зачем всё это? Не понимаю, – не в силах терпеть, почти закричал Дольский.
– Как ты можешь понять Бесконечное, если из твоих пальцев не хлещет кровь? – почему-то сказал в ответ Незнакомец. – Но скоро. Совсем скоро. И ты всё поймёшь. И примешь. Как бы ни было это больно и тяжело.
«Помни, – шептали ему новые голоса, прорываясь сквозь время, – человек постольку смертен, поскольку дух его занят суетой преходящего, и постольку бессмертен, поскольку дух его удостоен лицезреть Вечность. Происходящее с нами происходит для нас. Весь мир работает на тебя. Весь мир следит за каждым твоим шагом, ибо он хочет, чтобы ты стал тем, кем ты есть. Внимай всему. Смотри, как происходит соединение верхних и нижних вод, как капли сливаются в сияющее море, а океан вливается в каплю. В каплю, которая Ты…
И омоют чистые воды твою душу, чтобы ты смог увидеть и понять. И стать мастером Воды. И вот стоишь ты пред Вратами Вод… Пора. Пора войти».
В какой-то момент общий крик достиг апогея, заглушив все звуки. Кто-то метнулся к нему сквозь кровавые сполохи ночи, но бой настенных часов всё остановил.
«Вторая печать! Вторая Печать!» – закричало сразу несколько голосов, и Дольский очнулся. Взгляд его непроизвольно блуждал по лицам, не узнавая. «Всё ушло. И люди – уже не люди. В них не вступить тебе дважды. Текущие воды – они уносят время с собой. И ты стекаешь меж пальцев самого себя. Где ты теперь? Нигде». Голоса разом стихли.
– Пусть догорит свеча, – сказал Голос над ним.
– А кто увидит её?
– Бог…
«Так Вода стала кровью. Кровь – Миром. А Мир – тобой, – сказал тихо кто-то. – И была сорвана Вторая Печать…»
