Read the book: «Леденец»

— Этот город казался больше, — сказал доктор рассеянно.

Они с Ионовым тряслись в бричке от железнодорожной станции, и в промозглом вечере слова звучали печальным приговором. Ветку, что проходила через Н., закрыли из-за пропажи путей ещё с год назад. Они просто исчезли. По циркуляру министерства путей сообщения её должны были вскоре отремонтировать, но рельсы не доехали, и губернский чиновник положил дело под сукно. «Оная дорога утрачена вследствие потери материальной основы», — подвела итог местная газета. Ионов тогда посмеялся над чиновничьей расхлябанностью, хоть и несколько искусственно — так могла бы смеяться механическая кукла с записанными на катушку звуками.

Сейчас Ионов натянуто улыбнулся в ответ доктору и промолчал. Он смотрел на домишки, засыпанные снегом, и думал: «Какая разница, где терять материальную основу — в столице или здесь… Цепь надо проверить по приезде». Мысль была из репертуара отца, который имел обыкновение философствовать после четвёртой рюмки и в итоге философски проиграл усадьбу. Ионов эту мысль не уважал, но замены за все свои сорок три года не нашёл и пользовался, как латаным-перелатаным сюртуком с чужого плеча.

Город Н. тем временем приближался. Заснеженные его холмы покрывали безликие, сплюснутые домики, этакие серые валуны с подслеповатыми окнами. На горизонте скособочилась пожарная каланча, вились дымки над печными трубами. Редкие прохожие прятали лица в воротники и отворачивались к стенам, будто боялись, что их разглядят.

Когда бричка приблизилась к верстовому столбу, Ионов попрощался с доктором — тот направлялся в соседний уезд, в военную часть, — подхватил саквояж и отправился на поиски гостиницы.

Владел ею невзрачный мужчина с выцветшей лысиной и водянистыми глазами. Номер был под стать: чист, скуден, лишён зеркал. Ионов провёл ладонью по холодной штукатурке в том месте, где остался тёмный прямоугольник, и поморщился: нижняя линия была скошена градусов на десять от горизонта. Ионов достал из кармана маленький угольник и убедился в подозрениях. Врожденная небрежность Н. должна была бы раздражать, но не раздражала. Ионов хмыкнул и принялся распаковывать инструменты. Первым из саквояжа показался футляр из морёного дуба, внутри которого на бархатных ложементах покоился теодолит. Рядом легла тяжёлая мерная цепь — двадцать саженей, звено к звену, с медными наконечниками. Она не растянулась. Ионов пошевелил колышки в отдельном мешочке и кивнул: всё на местах, всё в порядке. Не хватало только зеркала в номере, чтобы приладить галстук, поэтому он попросил хозяина принести новое.

— Это вам зачем? — подозрительно спросил хозяин.

— Так… с дороги же. Как бы какая оказия не вышла на голове.

— Поди, жениться приехали?

Ионов закатил глаза и повторил просьбу, добавив устало:

— Все-таки я официальное лицо.

— Ага-ага, — сказал хозяин. — Еще какое. У нас тут полный город официальных лиц.

Он неохотно спустился в чулан, долго гремел там, ворча: «Тоже мне, морда, ателье нашел», а под конец и вовсе куда-то запропастился. Ионов не растерялся и обошёлся кованой ложкой, в которой вытянулось его тусклое отражение. Наконец отправился к заказчице. По пути он миновал остов спичечной фабрики — чёрные глазницы окон, заросших крапивой. Лет пятнадцать назад мануфактура закрылась, как слышал Ионов, не выдержав отмены крепостного права и цен на чухонский фосфор. Местное население теперь составляли бывшие мастеровые, которые перебивались случайными заработками, да несколько обедневших помещиков, чьи земли методично скупал фабрикант из столицы.