Read the book: «Януш Корчак: Жизнь до легенды»

Я все предчувствую, но ничего не знаю… Я ничего не знаю, но все угадываю. Тебе ведомо, Творец, что это значит: всё!.. Я кувыркаюсь через голову, мне всегда будет шестнадцать лет, я буду играть в догонялки, свистеть в два пальца и проиграю все пуговицы с порток. С ног до головы я существо негодящее – о, насколько человечество было бы беднее без меня. Я учу его любить грех и пожары – и полной, полной, полной грудью дышать¹.

Януш Корчак «Молитва художника» из цикла «Молитвы тех, кто не молится»

Предисловие

1

Бог Мой, как изменился мир в сравнении с XVII или даже XVIII веками!

Поменялось все: продолжительность жизни, взаимоотношения между людьми, еда, вокзалы, медицина, транспорт… Буквально все!

Кроме школы.

Контент – да, иной. Компьютеров четыре века назад не существовало, и строение атома тогда не изучали. Но суть обучения осталась прежней.

Эта та самая школа, которую великий Иоганн Генрих Песталоцци называл «антипсихологичной». (К слову, Песталоцци жил в конце XVIII – начале XIX веков).

Что это значит – антипсихологичная?

Это когда тридцать совершенно разных людей запихивают в душное помещение и начинают им рассказывать о том, что большинству из них совершенно не интересно. Это когда никто даже не пытается увлечь детей занимательностью поставленных задач, а просто заставляет зубрить то, что учителю представляется важным. Это когда личность ученика вовсе не имеется в виду.

Такая каменная незыблемость школы – проблема не российская, но мировая. Может быть, наш мир весьма жесток и во многом не гуманен именно потому, что, меняя в нем все, мы не хотим, чтобы перерождалась школа? Разве не очевидно, что обучая ребенка по старой системе, исчисляемой веками, его невозможно подготовить к новой, современной жизни?

Великие педагоги – их было не так много, но они существовали – предоставляли педагогике шанс измениться. Они совершали серьезные педагогические открытия, которые проверяли на практике и описывали в своих книгах. Они были готовы помочь человечеству изменить систему образования. Они не просто знали, как это сделать, но и в своей конкретной практике совершали изменения.

Их не запрещали. Их просто не слышали.

Невозможно представить себе психолога, который бы не знал основных выводов, к которым пришли: скажем, Фрейд, Франкл, Маслоу или Хорни… С этими гениями психологии можно не соглашаться, но профессиональный психолог обязан знать суть их открытий.

Между тем я не встречал ни одного учителя, который мог бы внятно объяснить суть открытий Песталоцци, Корчака или даже Ушинского, который считается основателем русской научной педагогики.

Поэтому мой низкий поклон издательству «Молодая гвардия» – сотрудникам, отвечающим за выход книг самой знаменитой книжной серии страны «Жизнь замечательных людей» – за то, что они обратили свой интерес к великим педагогам.

Не так давно в «ЖЗЛ» вышла моя книга об Иоганне Генрихе Песталоцци.

Перед вами – роман о Януше Корчаке.

Мечтаю еще написать о Марии Монтессори – единственном великом педагоге-женщине; единственном педагоге, которую выдвигали на Нобелевскую премию, причем неоднократно.

И тогда удастся рассказать о трех великих учителях, чьи открытия необходимы нам, если мы хотим, чтобы у нас росли свободные дети, умеющие принимать вызовы нового времени. Да и, наконец, если мы просто мечтаем выстроить хорошие, добрые отношения с нашими детьми.

Как любой автор, я мечтаю, чтобы о моем герое – тем более когда он столь потрясающий, как Януш Корчак – узнали, как можно больше читателей. Однако для меня принципиально важно, чтобы эту книгу прочитали папы и мамы, бабушки и дедушки, потому что Януш Корчак сделал несколько важных педагогических открытий, особенно в том, что касается общения с детьми. Открытия эти, без сомнения, пригодятся сегодняшним родителям.

Поэтому в этой книге – не только биография Януша Корчака – самая по себе интересная и захватывающая, но и его взгляды, принципиально важные для тех, кто хочет воспитывать детей XXI века не так, как их воспитывали в веке XVIII.

Теперь – пару слов об уникальности судьбы Януша Корчака. Судьбы, в которой легенда оказалась сильнее жизни.

2

Как известно, день памяти того или иного святого – это не день рождения, а день смерти. Другими словами: день вхождения в неземную жизнь.

Ей Богу, не будет совсем никаким преувеличением утверждать, что Эрш Генрик Гольдшмит, – всему миру известный как Януш Корчак, – родился 6 августа 1942 года. А именно в те самые мгновения, когда вместе со своими воспитанниками вошел в газовую камеру.

Спросите у любого: «Кто такой Януш Корчак?»

И вам наверняка ответят: «Это тот святой человек, который предпочел спасению из немецкого гетто дорогу в фашистскую газовую камеру рядом со своими воспитанниками».

О Корчаке написано немало – и художественных произведений, и документальных. Все они, как правило, начинаются с тех самых последних героических шагов, которые для нас символизируют начало судьбы.

Вот, берем книгу замечательного исследователя жизни Корчака Бетти Джин Лифтон. И выясняется, что, когда она начала писать о Корчаке, принимала «трубы соседней пивоварни за дымящиеся трубы крематория»².

Почему?

Лифтон писала обо всей жизни Корчака. Написанная ею книга справедливо считается лучшей биографией великого человека. И тем не менее даже у нее – ассоциации только с последними днями его жизни.

Менее известная, но очень хорошая книга русского исследователя Василия Кочнова «Януш Корчак: Книга для учителя», которая тоже рассказывает обо всей жизни педагога, начинается с такой фразы: «Дорога смерти в Треблинке называлась „Улицей в небо“»³. Опять же, биография начинается с конца. Может, и вправду этот конец – начало судьбы?

А что за рисунок на обложке книги Кочнева? Колючая лагерная проволока.

Замечательный драматург Вадим Коростылев написал пьесу о Януше Корчаке. Называется «Варшавский набат», и рассказывает, разумеется, о последних днях жизни Корчака, о его подвиге.

Корчак в пьесе Коростылева носит имя Учитель. Незадолго до своей героической гибели, он произносит слова, которые мне до такой степени понравились, что я не могу их не воспроизвести.

«Учитель. Люди, послушайте! Неужели вы надели эту форму, чтобы воевать с детьми?.. Убитые идут за живыми. Если ты убил человека, он идет за тобой всю жизнь. А если ты убил ребенка? За тобой идет взрослый, тот, кем стал бы этот ребенок. Он идет и несет на руках себя, маленького, которого ты убил и не дал ему стать человеком. Неужели вы не понимаете, что дети похожи на весну? Они похожи на маленькие клейкие листочки, которые обязательно должны превратиться в большие листья. Иначе – как дышать? Разве можно убивать будущее, люди?»⁴

Мощные слова, правда? Но все о том же – о последнем подвиге нашего героя.

Великий польский режиссер Анджей Вайда снял фильм «Корчак», в котором роль Корчака исполняет грандиозный артист Войцех Пшоняк.

О чем рассказывает картина? О жизни в гетто и о последнем подвиге.

Так постепенно начинает складываться ощущение, что подвиг Януша Корчака – без сомнения, великий – как бы закрывает перед нами всю его жизни.

3

В совершенно поразительной статье Ольги Медведевой «Легенда Януша Корчака: структура, истоки» справедливо замечается: «Уже полстолетия имя Януша Корчака становится рядом со словом „легенда“. При этом под легендой обыкновенно подразумевают повествование о том, как Корчак отказался покинуть своих воспитанников из еврейского Дома сирот ради того, чтобы спастись в одиночку, как он прошел с ними последний путь вплоть до трагической гибели в августе 1942 в лагере массового уничтожения в Треблинке»⁵.

Мы почему-то не говорим о том, что вместе с Корчаком в газовую камеру пошли и другие педагоги и из Дома сирот, организованном Корчаком, и из других учебных заведений.

Корчак был не один.

Пожалуйста, потратьте пару минут, чтобы прочитать фамилии людей, которые не бросили своих воспитанников:

Генрих Астерблум,

Бальбина Гжиб,

Роза Липец-Якубовская,

Сабина Лейзерович,

Наталья Поз,

Роза Штокман,

Дора Сальницкая,

Генрих Аэрилевич.

Каждый из них мог хотя бы попробовать бежать из гетто. Они этого не сделали. Они взяли детей за руки, и, не устраивая истерик, не рыдая, стараясь успокоить, пошли с ними на смерть.

Польский прозаик и поэт Марек Яворский, составивший этот грустный и одновременно героический список, добавляет:

«Были еще и другие:

Анна Геллер…

Д-р Ноэми Вайсман…

Доктор Минцева…

И много, много других»⁶.

Еще раз хочу подчеркнуть: то, что Януш Корчак совершил свой подвиг не в одиночку, вовсе не умаляет значения этого подвига.

Но то, что мы не знаем других людей, которые пытались облегчить последние минуты своих воспитанников – это, безусловно, несправедливо.

4

Самая большая, просто непостижимая несправедливость – это то, что большинство из нас понятия не имеет: вслед за Корчаком вошла в газовую камеру, держа за руку детей, Стефания Вильчинская: его правая рука, его многолетняя помощница…

Две колоны детей шли в газовую камеру. Во главе одной шел Корчак, во главе другой – Вильчинская.

Вы когда-нибудь слышали эту фамилию?

Стефания Вильчинская, Стефа – самый близкий Корчаку человек. Ее можно было бы назвать женой нашего героя, если бы Корчак не принял «обет безбрачия»: жены, в полном смысле этого слова, как и детей у него быть не могло.

Стефания Вильчинская работала в Доме сирот со дня основания. Более того, когда Корчака призвали на фронт Первой мировой войны, она осталась за руководителя, и в невероятно сложные времена холода, голода и безденежья спасла Дом сирот.

По сути, она делала все тоже, что Корчак, разве что книжек не писала. И подвиг ее такой же: пошла с детьми в газовую камеру, хотя ей предлагали множество вариантов спасения.

Не захотела. Не сбежала. Не бросила Корчака и детей. Пошла на смерть, успокаивая своих воспитанников в их последние минуты жизни.

Почему же имя Стефании Вильчинской известно много меньше, чем Корчака. Да, она не писала замечательных книг, но без нее Дом сирот Корчака вряд ли смог бы существовать. И, наконец, как и Корчак, она твердо пошла с детьми на смерть.

Перед самой трагедией Стефания Вильчинская сказала Корчаку удивительные в своей отчаянности слова: «Пока ты не велишь им умереть, они не умрут»⁷.

Кто знает, быть может, эти слова вспоминал наш герой, когда шел с детьми в газовую камеру, самим своим присутствием как бы говоря им: все будет хорошо? Ведь весь опыт жизни воспитанников убеждал их: если господин Корчак рядом, ничего плохого случиться не может.

Ну почему, почему имя Януша Корчака известно всем, а Стефании Вильчинской только специалистам? Разве она не достойна памяти, памятников?

Достойна. В высшей степени достойный был человек.

Просто жизнь Корчака мифологизирована, а жизнь Стефании Вильчинской – нет. Так уж получилось.

Замечу: миф – это не в коей мере не вранье. Миф – эта такая удивительная правда, которая превращается в легенду. И тут уж ничего не поделаешь: у некоторых превращается, у некоторых нет. И помним мы, как правило, не просто тех, кто совершил подвиг, но тех, чья жизнь мифологизирована.

Ольга Медведева в своей – повторю: совершенно замечательной статье – размышляет о том, почему возникла легенда о Корчаке.

«Итак, в легенде Корчака учтены многие законы жанрового сложения: осуществлена мифопоэтическая модель мира, реализованы непременные элементы ее морфологии, воспроизведены традиционные мифологические схемы; персонаж героизирован, специфически организовано пространство, реально отождествлено с метафорическим и т. п. Все строится на типичной игре реального и имагинативного⁸, конкретика абстрагирована, предметы превращены в символы, причины и следствия связаны произвольно и порождают чудо, „очудесниваются“»⁹.

Получается: жизнь Корчака – особенно в последние годы, годы Второй мировой войны – была такова, что дала возможность на ее основе создать легенду. Другими словами: превратить поступки в символы. Ни заслуги, ни тем более вины самого Корчака тут нет. Просто в его жизни и в его посмертной славе обстоятельства сложились так.

А у Стефы, у других педагогов, которые пошли с детьми в газовую камеру – иначе. Вот и все.

5

Легенда, миф – обязательный атрибут жизни ушедшего гения. И часто уже не разберешь: что из того, что мы знаем о человеке – историческая правда, а что миф.

Это было бы нормально, если бы не одно «но». Подчас легенда становится настолько притягательной, что закрывает собой реального человека, его сложности и достоинства, его подлинные искания, печали и радости.

Один пример.

Кто такой Александр Матросов? Все знают. Девятнадцатилетний парень, закрывший своим телом амбразуру вражеского пулемета и давший возможность однополчанам пойти в атаку.

Герой?

Без сомнения. Не обсуждается.

А что успел герой за свои девятнадцать лет?

Оказывается, многое. Матросов был, мягко говоря, подростком трудным, попросту говоря: отпетым хулиганом. Дважды сидел в колонии, где и встретил войну. Просился на фронт – его не отпускали. Наконец, вступил в комсомол, что для него являлось поступком не формальным, а важнейшим, во многом символическим: Матросов прощался с прошлой жизнью, которую у него хватило духа переосмыслить, и от которой хватило сил и разума отказаться.

Понимаете, сколько всего напроисходило в жизни парня, о котором мы знаем только одно: он закрыл своим телом вражеский пулемет?

И подобных примеров множество.

У Корчака за плечами – не 19, но 60 с лишком лет. Он опубликовал 24 книги. И более тысячи журнальных и газетных статей, подавляющее большинство которых посвящено проблемам воспитания.

Можно ли говорить, что итог его жизни: газовая камера в фашистском концлагере, куда он вошел со своими воспитанниками?

Возможно, с человеческой точки зрения это и так. Однако, в чем его заслуга как педагога? Только в великом примере?

Нет, разумеется. Я бы сказал, что главная заслуга педагога Януша Корчака состоит в том, что он выработал, проверил на практике и описал в своих книгах новую философию взаимоотношений детей и взрослых.

Более современной и, если угодно, актуальной философии не существует.

6

Автор биографии Корчака Бетти Джин Лифтон, заметила: «Корчак писал о жизни так, будто она была странным сном, и, когда я начала узнавать про его жизнь, моя собственная порой тоже стала казаться нереальной»¹⁰.

Осмысление собственной жизни под взглядом Корчака? Лично я против этого ничего не имею.

Его теория, его выводы, его практика, и даже его противоречия, абсолютная «несахарность» и его судьбы, и его характера довольно серьезно повлияли на меня. Разве может быть иначе, когда встречаешься с человеком необыкновенным, во многом противоречивым и, без сомнения, великим?

Поэтому я надеюсь, что и на читателя книги встреча с Корчаком тоже окажет свое воздействие.

Великие педагоги – они такие. Они продолжают влиять на людей даже после своей жизни.

В знаменитую серию «Жизнь замечательных людей» я пишу именно о Януше Корчаке – педагоге. Хотя кто-то, возможно, больше бы уделил внимания его писательской работе.

Да, у него хорошая проза. Хотя можно много и долго спорить: находится ли она в одном ряду, например, с «Питером Пэном», «Винни-Пухом», историями про муми-троллей, жителями Изумрудного города или Гарри Поттером?

Но в конечном счете не это важно. Практически все художественные произведения Януша Корчака – это книги, написанные человеком, которого больше всего на свете волнуют проблемы образования и воспитания. Писал ли он публицистику или историю про короля Матиуша – его волновали вопросы воспитания. Он всегда оставался педагогом. Это была не просто работа, но – подлинное призвание.

«Мне и в школе не давались сочинения»¹¹, – однажды вздохнул наш герой.

Самокритичное, самоироничное высказывание. «Сочинения» ему прекрасно давались. Педагогические сочинения.

7

Итак, меня интересует именно Януш Корчак – педагог. Его взгляды на воспитание, на взаимоотношения детей и взрослых, его практическая деятельность, которая позволила все эти взгляды не только реализовать, но и проверить.

До того как совершить свой великий, легендарный подвиг Януш Корчак прожил 64 года.

Уверяю вас, это вовсе не была жизнь ангела, который всю жизнь готовится к совершению подвига. О нет! Януш Корчак – абсолютно живой человек, который мучительно искал себя, причем всю жизнь. Вершил прекрасные дела и странные, обожал детей и весьма мизантропически относился к взрослым. Был нежнейшим и умел становиться жестким. Романтичным и практичным. Как любой гений: противоречивый.

Вот такой человек «до подвига»…

Понять бы…

8

А знаете, иногда мне представляется, будто нет никакого прошлого. Какого-то такого «общего – всеобщего» прошлого не существует. А просто ты оглядываешься назад, вглядываешься в темноту ушедшего, и оно возникает. Прошлое. Но под светом именно твоего взгляда.

Мой Януш Корчак. Постепенно и не сразу возникающий в прошлом. Запотевшее окно. Аккуратно вытираешь, светишь взглядом – возникает из темноты.

Мой Корчак. Таинственный и противоречивый. Абсолютно неоднозначный. Никакой не милый старичок. Обожающий детей – об этом все пишут. Ненавидящий взрослых – на это мало кто обращает внимания.

Гений, чьи открытия так нужны нам сегодня.

Безумец, подчас изводивший своих близких.

Писатель и педагог. Врач и учитель.

Мой Корчак.

Объективный? Субъективный? Похожий? Не похожий?

Не знаю…

У меня просто нет другого.

9

И последнее.

Книги Корчака широко известны в нашей стране.

Однако интересно, что в сталинские и даже послесталинские времена – с 1929 по 1961 год – произведения Януша Корчака в СССР не издавались вовсе. Именно в это время он оказался совершенно не нужен.

На самом деле с точки зрения большевицкой идеологии решение вполне разумное. Корчак – про индивидуальное, про воспитание свободной личности, про человека, который отвечает за самого себя…

Ну и к чему это все в сталинские времена, когда за все – в том числе и за жизнь людей – отвечает партия?

«Надо, чтобы дети переживали все коллективно, – писала знаменитый советский коммунистический педагог Надежда Крупская, – и, благодаря этим коллективным переживаниям, учились бы коллективно чувствовать… Это будет много полезней сострадания к ним воспитателя»¹².

Как вам такой подход? Как вам нравится коммунистическое воспитание коллективных чувств? Замечу: не мыслей, а чувств.

Конечно, Корчак, который всеми своими книгами, призывает видеть в ребенке индивидуальность – тут ни при чем.

Книги Корчака вновь появились на русском языке в период оттепели, но особый бум произошел во время перестройки конца ХХ века. В своей статье «Размышляя о Корчаке» его переводчица Наталья Подольская приводит такие удивительные цифры: «В 1989 г. издательство „Правда“ выпустило его [Корчака] избранные произведения полумиллионным тиражом. В Издательстве политической литературы в 1990 г. вышел том его педагогических сочинений и тоже большим тиражом (300 тыс. экз.)… Один только „Король Матиуш“ и „Матиуш на необитаемом острове“ с 1972 по 1990 г. разошелся тиражом примерно в полтора миллиона экземпляров»¹³.

Невероятные цифры!

Книги Корчака становятся особенно необходимы тогда, когда общество задумывается о воспитании индивидуальностей, личностей.

Если вы – папы – мамы; бабушки – дедушки думаете об этом, вам без Корчака не обойтись.

Итак, имя Корчака известно, благодаря легенде: учитель, который вошел в газовую камеру со своими учениками.

Абсолютно правдивая легенда, возвышающая жизнь нашего героя. Но она закрывает жизнь Януша Корчака – человека, столь же великого, сколь и противоречивого.

Поклонимся и повернемся к человеку.

Попробуем его понять, как бы это ни было трудно.

Приближаясь к невероятному человеку, мы, глядишь, поймем что-то и про самих себя, и про своих детей, и про то, как выстраивать нам с ними отношения.

Легенда – это своего рода занавес, закрывающий жизнь.

Откроем его осторожно и с почтением.

Что за ним?

Часть первая
Начало

Глава первая
Детство

1

Самый знаменитый роман Януша Корчака про короля Матиуша начинается с замечательной фразы: «Дело было так»¹⁴.

Правда, хорошая фраза? Обязывающая. Вызывающая доверие. Корчак, когда писал о своем любимом Матиуше, знал, как было дело. Я, когда пишу о своем любимом Корчаке, многого не ведаю.

Например, день рождения героя известен точно, а год – нет.

Как такое может быть? Человек все-таки относительно недавно родился… Как можно год рождения не знать? Не до нашей эры, чай, дело происходит.

Корчак не раз сетовал, что отец его несколько лет не мог оформить ему метрику, а когда наконец пришел это делать – сам позабыл, в каком именно году родился его сын.

Что сказать? Папа нашего героя был человеком странным. Жизнь свою он закончил в сумасшедшем доме, и смерть его была весьма таинственна.

Однако не оформлять своему сыну метрику столь долго, чтобы самому забыть: в каком именно году родился твой потомок…

Что тут можно добавить? Разве что: без комментариев.

Когда родители будущего гения педагогики познакомились, Юзефу Гольдшмиту было 30 лет. Он являлся довольно известным в Варшаве юристом с обширной практикой, то есть с неплохим заработком.

Маме, Януша Корчака, Цецилии исполнилось всего семнадцать.

Очевидно, что вопрос «кто в доме главный?» в семье Гольшмитов не стоял. И если папа не берет метрику – значит, не берет. Никто настаивать не станет. Все, что могла сделать мама – это назвать поведение отца «преступной халатностью» и этим ограничиться.

В результате, правда, Януш Корчак до конца жизни не знал: родился ли он 22 июля 1878 года, или 22 июля 1879.

2

Смею вас уверить, что, когда мы начинаем знакомиться с нашим героем, загадка с годом рождения – не единственная.

Вот, пожалуйста, еще одна: как правильно писать фамилию: Гольдшмит или Гольдшмидт? Тут тоже, оказывается, есть неясности…

В Википедии, а также в книге Бети Джин Лифтон «Король детей», написано ГольдшмиДт с предпоследним «д».

Во всех остальных – Гольдшмит. Польский вариант пишется так: Henryk Goldszmit. Никакого «д» на конце нет. Так будем писать и мы: Генрик Гольдшмит. Тем более что дома нашего героя называли не иначе как Генрик.

Или все-таки – Хенрик? Через «Х», а не через «Г»…

Море загадок!

3

Банальность – это абсолютная истина. От того и раздражает.

«Мы все родом из детства»… Банально. Истинно. Раздражает своей очевидностью.

Приятно заметить, что очевидность эта к Янушу Корчаку отношения почти не имеет. То есть у него было, разумеется, детство, однако родом он, скорее, не из него, а из того периода, когда детство заканчивается.

Финал детства, обрушившийся на него, как ураган…

Отец сначала сходит с ума, а потом умирает в психбольнице странно и не до конца понятно – вот обстоятельства детства и юности, сформировавшие нашего героя решающим образом.

До этого все было хорошо.

Прекрасное детство ребенка из обеспеченной семьи: кухарка, горничная, няня – пани Мария.

Кроме них: мама, бабушка, младшая сестра Анна. Наш герой растет в мире женщин, которые любят его и балуют.

Теплое нежное детство.

Во главе дома – отец. Серьезный юрист. Автор монографии «Лекции о бракоразводном праве по положениям Закона Моисея и Талмуда».

До отцовской болезни отношения с папой были, скажем так, противоречивые. Вот как Корчак, уже много позже, описывает их в дневнике:

«Справедливо было, что мама неохотно доверяла детей заботам отца, и справедливо [было то, что] мы – сестра и я – с трепетом восторга, с порывом радости встречали и вспоминали [потом] даже самые напряженные, изматывающие, неудачные и печальные последствия „удовольствий“, которые с поразительной интуицией находил не слишком уравновешенный педагог – папуля.

Он больно таскал нас за уши, несмотря на суровые предостережения мамы и бабушки:

– Вот оглохнет ребенок – сам будешь виноват!»¹⁵

Но зато в памяти остались прекрасные мгновения катаний с папой на лодке. В лодке отец почему-то никогда не нервничал, и с ним можно было обсуждать что угодно. Он был словоохотлив и даже как будто интересовался тем, что думает и говорит сын.

В доме поговорить не удавалось еще и потому, что он всегда был полон отцовскими клиентами.

Иногда папа зовет сына, ставит на табурет и заставляет читать наизусть стихи. Как правило, Мицкевича. И непременно – на польском языке.

 
Samotnosci! do ciebie biege jak do wody
Z codziennych zycia upalow…
 

О чем читал маленький мальчик? Об одиночестве, о любви, о свободе… Стоял на табуретке и декламировал. Как и большинство детей, терпеть этого не мог. Но старался. Чтобы папа не ругался. И мама не расстраивалась.

 
Одиночество! Зноем житейским томим,
К твоим водам холодным бегу я
И с каким наслажденьем, с восторгом каким
Погружаюсь в прозрачные, чистые струи!¹⁶, ¹⁷
 

Папе было приятно, что его ребенок читает наизусть классика польской литературы.

Вообще, мне кажется, что, когда детей заставляют читать стихи с табуретки, это делается не столько для возвышения самого ребенка, сколько для радости родителей, для того чтобы они могли похвастаться – какой у них замечательный растет сын.

Папа – известный юрист гордится перед коллегами своим отпрыском. Мама не имеет голоса, чтобы своего сына защищать. Да, может быть, не видит ничего предосудительного: Генрик читает великого польского поэта. Поди плохо!

Знакомая ситуация. Даже банальная.

4

Табуретка. Гости. Декламация стихов. Поклон. И – бежать к себе в комнату. Ото всех. К манящему, а не тоскливому одиночеству.

«Я был ребенком, „который часами может играть один“, ребенком, о котором никто не знает, дома ли он. Кубики (кирпичики) я получил, когда мне было шесть лет; играть с ними я перестал в четырнадцать»¹⁸.

В кубики (которые он сам почему-то называл «кирпичики») наш герой играл странно. Конечно, что-то такое из них мастерил, однако смыслом игры являлось вовсе не строительство.

Для него кубики были… живыми. Он задавал им вопросы и даже, кажется, выслушивал ответы. Играя в свои кирпичики, он общался с ними. Строил фантазийные здания, по сути, – из живых существ.

Не правда ли, это чем-то напоминает работу педагога: живые существа, из которых ты должен построить некую жизнь, которая тебе кажется важной и интересной?

Не этим ли потом будет заниматься в своем Доме сирот директор пан Корчак?

Играть в кубики до четырнадцати лет – конечно, странная история. Папа был больше занят собой и своим делом, и на эту странность своего сына особого внимания не обращал. А мама сердилась.

Мама вообще часто сердилась. Например, за то, что ее сыну, кажется, вообще все равно с кем общаться: с детьми бедняков или с детьми других юристов. Не умеет ее сын правильно находить себе достойную компанию.

Мама – человек добрый, не грубый. Нередко даже бывает нежной. Жизнь своему сыну не портит. Даже старается быть ближе к сыну, но особого понимания между ними не возникает.

Тут ведь какое дело: мама может быть просто мамой, а может быть другом. Дружить с Цецилией у Корчака, кажется, не получалось.

В каждом рабочем кабинете Корчака на столе непременно стояла мамина фотография. Корчак много раз обещал – и себе, и публике – что еще непременно о ней напишет. Непременно и подробно. Обязательно. Очень хочется. Важно. Напишет. Вот-вот. Сядет за стол и…

Не написал.

И вдруг – на самом деле, вдруг – в книге «Когда я снова стану маленьким» прорываются такие вот, совершенно исповедальные слова: «Детям кажется, что взрослому мама не нужна, что только ребенок может быть сиротой. Чем старше люди, тем реже бывают у них родители. Но и у взрослого много таких минут, когда ему тоскливо без матери, без отца, когда ему кажется, что только родители могли бы его выслушать, посоветовать, помочь, а если надо, то и простить, и пожалеть. Значит, и взрослый может чувствовать себя сиротой»¹⁹.

Такая вот, ничем не прикрытая тоска по родителям. По тем ли, которые были и ушли… А, может быть, по таким, которых в реальности и не существовало вовсе, но о которых всегда мечталось?

Вдруг прорвалась в повести подлинная и вечная детская тоска. Каплей. Фрагментом. Выдохом. Однажды – раз! – и всё. Однажды… Больше к этому не возвращался.

Мама как одна из героинь повести «Когда я снова стану маленьким» – выглядит вполне себе неприглядной представительницей взрослого, несправедливого, скучного мира, который так не любил и герой повести, и сам Корчак.

Мама не понимала его увлечение кубиками, ругала за то, что не умел выбирать товарищей… Кажется, никогда она не была не только его главным советчиком, но и собеседником.

Во взаимоотношениях сына и матери что только ни возникало: и нежность, и непонимание, и любовь, и усталость, и даже всепоглощающее чувство вины, которое на всю жизнь накрыло Корчака после смерти Цецилии.

Однако близкими друзьями, заинтересованными собеседниками они не были друг для друга никогда.

Мама – это мама. А собеседники – совсем иные люди. Так получается.

5

«Я много говорил с людьми: со своими сверстниками и с намного более старшими, взрослыми. В Саксонском саду у меня были партнеры – старики. Мной восхищались. Философ»²⁰.

Подростку, который любит размышлять, необходимы собеседники. Пусть не дома – с родителями, пусть – в Саксонском саду, но находились те, с кем можно было пофилософствовать.

Размышляющий о жизни мальчик, который любит поговорить. Образ, как говорится, понятен.

Однако стоит перевернуть одну (!!!) страницу и читаем то, что, казалось бы, противоречит только что прочитанному.

«Я разговаривал только с самим собой (курсив мой. – А. М.). Потому что говорить и разговаривать не одно и то же. Переодевание и раздевание – это две разные вещи. Я раздеваюсь наедине с собой и говорю наедине с собой»²¹.

Секунду. «Я много говорил с людьми», и «я разговаривал только с самим собой» – что из этого правда?

Одинокий подросток, которому не с кем поговорить? Или парень, который легко находит общий язык со стариками и философствует с ними?

Нам ведь надо попробовать поймать образ юного Корчака, а тут – совсем разные образы получаются.

Читая книги Корчака, иногда начинает казаться, что всю жизнь Януш Корчак только и делал, что говорил с самим собой. Сверстники, старики в Саксонском саду, кубики-кирпичики, папа на лодке и мама с претензиями – все это не столько участники бесед, сколько свидетели вопросов, которые мальчик себе задает и на которые сам ищет ответы.

С юных лет к самым главным, самым интересным выводам своей жизни Корчак приходил в собственных размышлениях и в своих книгах. Думаю, главное, что двигало его писательским пером: не стремление донести что-то до читателя, но желание отыскать ответы на вопросы, которые он считал главными.

Искренность и исповедальность – это, наверное, самые притягательные черты книг Корчака.

Мама нашего героя удивлялась, что у сына ни на грош нет самолюбия. Ему все равно, как он одет, и с детьми какого круга играет.

И снова – пример материнского непонимания. Его самолюбие было в ином: в поиске важнейших вопросов и попытках найти ответы.

Этим Януш Корчак будет заниматься всю жизнь.

6

Человек, который сам для себя – главный собеседник.

Несмотря на определенную умозрительность этого вывода, подозреваю, что это – правда. Точнее, стало правдой с возрастом.

Потому что, когда человек маленький, ему непременно нужен кто-то, кого можно спросить обо всем и получить ответ. Не свидетель твоей беседы с самим собой, но подлинный участник.

Главным собеседником маленького Генрика была бабушка Эмилия. Только с ней мальчик мог поделиться абсолютно всем. И спросить совершенно обо всем.

Однажды рассказал бабушке свой план переустройства мира. Десятилетнему Корчаку хотелось, чтобы наступила всеобщая справедливость. И казалось, так просто этого добиться: надо просто выкинуть все деньги. Уничтожить деньги. Истребить. Вот и все.

– Куда выкинуть? – растерялась бабушка.

– Не важно. Важно, чтобы денег не существовало. И тогда не будет грязных, оборванных детей, с которыми мне нельзя играть во дворе. Тогда все будут равны.

Бабушка усмехнулась. Объяснила, что в этом случае начнется хаос.

Хаос? Что такое? Слово непонятное, сложное. Пришлось выяснить у бабушки, что оно означает.

Кстати, множество новых слов наш герой узнавал именно от Эмилии. Она никогда не смеялась над его незнанием, всегда умела всё доходчиво объяснить.

Бабушке верил абсолютно. Если Эмилия говорила, что идея – плохая, значит, так тому и быть.

Расстроился, конечно. Пошел думать, как же быть со справедливостью.

Возвращался к бабушке с новыми вопросами и идеями. Она усаживала его перед собой, и начиналась очередная беседа.

Эмилия умерла, когда Генрику исполнилось 14 лет. Он довольно долго ходил к ней на могилу, садился и разговаривал. Да, бабушка перестала быть участником – была только свидетелем. Но можно легко нафантазировать, чтобы она могла ответить на любой вопрос.

Собеседника – подлинного участника разговора, а не наблюдателя – Корчаку не хватало всегда. Всю жизнь.

Задумчивый мальчик, мечтающий о переустройстве мира…

Как правило, такие мечты погибают вместе с детством. У Януша Корчака получилось по-другому: он воплотил их в своей знаменитой книге «Король Матиуш Первый». Не только в ней, но в «Матиуше» особенно мощно.

«Восстаньте и добивайтесь свободы! Долой взрослых королей! Провозгласите меня королем всех детей мира – белых, желтых и черных! Я предоставляю вам полную свободу. Дети, объединяйтесь для борьбы против тиранов взрослых! Да здравствует новый справедливый строй!»²²

Мечты, идущие из детства. Как прекрасен взрослый, который сумел сохранить их, оставить живыми, будоражащими душу!

Но до этого всего надо дожить, дострадать, до… дочитать чужие книги.

Чужие книги – если они правильные – очень способствуют появлению собственной мечты.

Корчак признавался, что в 15 лет впал в безумие яростного чтения. В мире для него не существовало ничего, кроме книг.

Что же именно мог читать в самом начале ХХ века подросток, живущий, кстати говоря, в Российской империи, ибо в те годы Польша была ее частью?

7

Конец XIX – начало ХХ века – рождение и расцвет детской литературы.

Детская литература становится самостоятельным жанром. И даже такие великие критики, как Белинский и Добролюбов высказывают о ней свое мнение.

Толстой, Пушкин, Стивенсон, Крылов, Киплинг, Майн Рид, Тургенев… И так далее. Классики, гении. Конечно, наш герой их читал. Мама следила, чтобы сыну попадали правильные книги.

Однако самыми читаемыми в ту пору являлись вовсе не классики. Почему-то любая эпоха непременно прибавляет к великой литературе какой-нибудь «бестселлер», которым зачитываются десяток-другой лет, а потом забывают.

Самая знаменитая книга того времени «Степка-Растрепка» – про мальчика сорванца и хулигана. Серьезные литераторы ругали приключения Степки, которые представлялись взрослым нелепыми, глупыми и педагогически несостоятельными. А дети зачитывались потому, что видели в этом самом Степке-Растрепке похожего на себя парня, понятного, с которым хотелось дружить.

Самый известный писатель того времени, без сомнения, Лидия Чарская – автор сентиментальных романов о первой любви, о непонимании детей и родителей. Мало кто из писателей и до, и после нее умел так выжимать слезу из читателей. К тому же она еще писала сказки и стихи.

После Октябрьской революции в СССР книги Чарской попали под запрет, но в начале прошлого века ею зачитывались все подростки и их мамы. Папы Чарскую не очень любили.

Выходило много познавательных книг, которые очень любил маленький Генрик. Например, серия «Детство знаменитых людей». Или книга «Двенадцать месяцев, или Взаимное круговращение жизни». Или вот еще одна, с чудесным названием: «Разговоры нянюшек с детьми».

Состоятельные люди должны были читать журналы, и Гольдшмиты это делали. Журналы были детские и взрослые. Они печатали прозу, поэзию, и просто занимательные тексты.

Один, например, назывался «Семейные вечера». Ее начала издавать фрейлина императорского двора Мария Ростовская под покровительством самой императрицы Марии Александровны. Уровень журнала, понятно, был довольно высок, в нем печатались серьезные авторы.

8

В общем, происходило у нашего героя нормальное детство мальчика из обеспеченной семьи. В детстве этом в меру случалось одиночества, в меру – мечтаний, в меру – книг, в меру – познания.

Нормальная жизнь ребенка.

Как правило, детство заканчивается тем, что ты идешь в школу…

Школа…

Раз! И ты больше не принадлежишь себе, у тебя появляется множество обязанностей, в том числе и нелепых, но непременных для выполнения.

«Самое воспитание, если оно желает счастье человеку, должно воспитывать его не для счастья, а приготовить к труду жизни»²³ – так считал Ушинский – безусловный наш российский классик, основатель русской научной педагогики.

Вот ведь оно как получается. Ты рождаешься, и в детстве – по мере сил своих и понимания, стараешься стать счастливым. Позже Корчак напишет, что ребенок отличается от взрослого тем, что ничего не добивается, а просто живет. Живет, из-за всех сил стараясь радоваться просто самому факту жизни.

А потом – хоп! – школа. И тут уже про счастье нельзя говорить. Неправильно. Тут уже про труд и обязанности.

Вырос, значит.

Однако у нашего героя все получилось не совсем так. Он вырос не тогда, когда пошел в школу, но чуть позже.

Именно на школьные годы выпала трагедия, которая, во многом, определила всю его жизнь.

Впрочем – по порядку.

Глава вторая
Чужие школы и родной отец

1

Родители отдали Генрика Гольдшмита в начальную подготовительную школу в 1885 году. Мальчику было семь лет (или шесть).

Юзеф и Цецилия вполне могли этого не делать. В те годы дети богатых родителей нередко начинали учебу дома, с репетиторами. Семья преуспевающего юриста Гольдшмита могла себе это позволить.

Но не стала. У юриста все привычно делалось по правилам: и раз уж ребенок должен идти в школу, значит, так тому и быть…

И маленький Гольдшмит отправился учиться.

Это очень важно: какой будет первая школа будущего великого педагога. Ведь захочется переделывать то, что он увидел в детстве. Или не захочется. Но безусловно: то, что впитано с детства остается в человеке навсегда.

Мальчик нашел в школе ровно то, о чем другой гений педагогики – Иоганн Генрих Песталоцци – писал примерно за 80 лет до прихода Генрика в школу: «Школьное обучение, не проникнутое тем духом, который требуется для воспитания человека, и не основанное на самой сущности семейных отношений, на мой взгляд, ведет ни к чему иному, как к искусственному уродованию людей»²⁴.

Наш юный герой и попал как раз в такое место, где уродовали детей.

В школе все строилось на страхе. Перед детьми ставилась одна задача: четко повторять все, что сказал преподаватель. Чтоб никакой инициативы и никакой отсебятины. Учеба заменялась зубрежкой.

Повторил? Молодец! Не смог? Наказание. Вполне вероятно: физическое.

«Помню, как одного мальчика там наказывали розгами, – позже вспоминал Корчак. – Его бил учитель чистописания… Я тогда сильно испугался. Мне показалось, что когда его выпорют, то непременно схватят и меня. И это было очень стыдно, ведь мальчика били по голому месту. Это было в классе, при всех, вместо урока по чистописанию»²⁵.

Дома Генрика Гольдшмита никогда не били. Уши папа выкручивал, бывало. Иногда, сорвавшись, мама могла дать подзатыльник.

Но такого, чтобы при всех снять штаны и пороть… О нет! Подобное даже трудно было себе представить.

В семь лет человек впервые увидел, что бывает такая экзекуция. Ощутил не просто шок, но подлинный ужас.

В атмосфере постоянного ужаса проходили школьные дни. Впоследствии, создавая свой Дом сирот, Януш Корчак очень хорошо будет знать, как не надо учить детей, какой атмосферы не должно быть в его Доме.

Ему будет совершенно ясно: неуважение к детям не только отвратительно по сути, но и бессмысленно: если в ребенке не видят человека, он не сможет ничему обучиться потому, что его постоянно будет сковывать страх.

2

После окончания начальной школы, которая осталась в памяти сплошным чередованием страха и ужаса, Генрик отправился в 7-ю Городскую гимназию Варшавского учебного округа Министерства народного просвещения России.

Нашел там то же самое, что в школе начальной: атмосфера постоянной боязни, подчинения, рабства.

Обучение велось на русском языке, польский преподавали как иностранный. Что для польских детей, разумеется, сильно усложняло обучение.

Строгость – вот главное слово, характеризующее жизнь в гимназии. Ученик постоянно находился под наблюдением педагогов, я бы даже сказал: под неким увеличительным педагогическим стеклом.

Если, например, гимназист хотел пойти в театр – должен был написать заявление, на котором дирекция ставила резолюцию. И могла даже запретить поход, если, скажем, считала спектакль не полезным.

На уроках полагалось сидеть абсолютно тихо. Лишние вопросы не поощрялись. Вообще, ученик имел право молвить слово только при условии, что его спросят. В остальное (основное) время – внимать в тишине педагогу.

По сути, все в гимназии делились на рабов (ученики), которые не имели права ни на что; и рабовладельцев (учителя), которые имели право на все.

Позже мы узнаем, что в своем Доме сирот Корчак организовал… товарищеский суд чести, куда в поисках справедливости мог обратиться любой ученик. Директору Дома сирот было принципиально важно, чтобы в суд подавали и на него тоже, как и на других преподавателей. Это и по сегодняшним-то временам – смело, а, представляете, какой психологический барьер Корчаку пришлось преодолеть в начале ХХ века?

Наказания в гимназии тоже были весьма суровые.

«Хотя и не таскали уже за волосы и не пороли розгами, но учителей мы боялись, – свидетельствует Корчак. – После уроков провинившегося запирали в классе. Был еще там и карцер – подвальная тюрьма (Представили, да? В школе – подвальная тюрьма. – А. М.). Карцер остался с того времени, когда наша гимназия была военным училищем. В карцер сажали за особые проступки»²⁶.

3

Можно ли учиться в таких условиях?

Можно. Многие так и делали. Но не наш герой. Он вообще с большим трудом занимался тем, в чем не видел ни смысла, ни радости.

Не случайно, скажем, свою главную книгу о воспитании «Как любить ребенка» он писал во время войны. Война ни смысла, ни радости не приносит – это понятно. Что делать? Придумать такое занятие, которое даст и то и другое.

Вообще, я заметил, что среди великих людей нет рабов, есть только творцы.

В чем разница: раб – творец?

Раб – тот, кто подчиняется обстоятельствам. Творец – тот, кто сам строит свою жизнь. Подчиняться обстоятельствам можно радостно и безрадостно. Строить свою жизнь – только с удовольствием.

Корчак всегда был строителем, творцом. Даже в фашистском гетто он сумел сотворить своим воспитанникам настоящий праздник, что кажется совершенно немыслимым.

Поэтому так невыносимы для Корчака стали годы школьной учебы, где все строилось на страхе и абсолютном подчинении бессмысленным указаниям.

Как это, возможно, ни покажется парадоксальным, но пережить бессмысленный пресс школьных лет в немалой степени помогла душевная болезнь отца. Она была настолько чудовищна сама по себе и к тому же принесла такое количество проблем, в сравнении с которыми придирки школьных учителей и оценки в аттестате казались чем-то не просто неинтересным, но уж вовсе незначительным.

4

Первый приступ случился у отца, когда Генрику было 11 лет. Мальчик дернул папу за рукав, и Юзеф ни с того ни с сего закричал так, что, казалось, рухнут стены.

Приступы начали повторяться. Отец стал вести себя неадекватно, странно, непонятно… Разговаривая с отцом, Генрик не всегда понимал: Юзеф находится в нормальном состоянии или нет.

Наверное, не существует на свете более страшного испытания, чем смотреть, как твой близкий человек сходит с ума. Да еще, когда понимаешь, что не можешь ничем ему помочь.

Врачи утверждали, что, скорее всего, отца вылечить не удастся. Мама, естественно, не хотела в это верить…

Врачи. Лекарства. Больницы, куда отец ложился на все более долгий срок, пока однажды не лег навсегда.

Все это требовало денег.

Мама начала продавать то, что было в доме: картины, фарфор, украшения… Потом – и одежду.

Однажды Генрик шел с сестрой по улице, и в витрине комиссионного магазина они увидели отцовский плащ. Вид домашней, привычной, родной, папиной одежды в витрине комиссионки так поразил брата и сестру, что они разрыдались прямо посреди улицы.

Денег на содержание большого дома в центре города и обслугу стало не хватать. Пришлось переехать в бедный район Варшавы – Повисле, и привыкать обслуживать себя самим.

Из сына преуспевающего (читай: богатого) юриста ты превращаешься в человека, у которого отец – душевнобольной. Из молодого человека, не имеющего материальных проблем – в юношу, который постоянно должен думать о зарабатывании денег, причем не столько на себя, сколько на семью.

А тебе – двенадцать лет, тринадцать, четырнадцать…

Надо обладать серьезной волей, чтобы смириться с таким резким изменением жизни.

Испытания в жизни Корчака начались рано. Может быть, поэтому они никогда не могли его испугать?

5

Как зарабатывали деньги умные дети?

Репетиторством, разумеется. Чем и начал заниматься наш герой, еще учась в школе.

Он был ненамного старше своих учеников, и казалось довольно трудным делом: завоевать у них авторитет.

Тогда Генрик придумал вот что. Он клал в портфель разные предметы, вроде как наглядные пособия, и вынимал их медленно, по одному. Словно фокусник он нагнетал напряжение, чтобы дети ждали, что он вытащит дальше.

Мало этого, про любой обычный предмет – шарф, чайник, ботинок – он сходу придумывал короткую сказку, что приводило детей в восторг неописуемый.

Понимаете, да? Приход репетитора превращался едва ли не в театральную постановку, после которой дети, конечно, относились к новому учителю с большим интересом и доверием.

Из всего этого Корчак сделал два вывода.

Первый. Он умеет сочинять истории.

Второй. Он умеет обращаться с детьми.

И тем не менее иногда молодые барчуки хамили. Выдержать это было сложнее всего. Трудно привыкать к тому, что тебя могут оскорбить, а ты – если, конечно, хочешь хоть немного заработать – не должен отвечать.

Однако, Генрик быстро понял: если не отвечать – грубость заканчивается. Ребенок всегда дерзит в ответ – не будет ответа, не возникнет и грубость.

И это тоже стало уроком.

6

Комната. Стол. Стул. Отец сидит за столом. Спиной.

Как часто бывало в последнее время: ничего не делает. Просто сидит, погруженный в себя.

Генрик заходит в комнату. Медленно двигается к отцу, надеясь, что он выздоровел. Ведь болезнь, как нежданно возникла, также вдруг может и закончиться. Почему нет?

Идет тихо, почти на цыпочках, стараясь не шуметь, словно боясь, что любой звук будет для отца тревожен.

И вот уже можно протянуть руку, чтобы дотронуться до отца.

И тогда папа поворачивает лицо. И даже пытается улыбаться.

Но это – лицо чужого человека. И улыбка чужая.

Черты вроде папины, но – взгляд, но – улыбка…

Чужой человек.

Страшно…

Может ли вообще быть что-то более непоправимо ужасное, чем близкий человек, который на твоих глазах превращается в чужого?

Генрик делал все, чтобы помочь отцу. Но чем больше пытался ему помочь, тем отчетливее осознавал собственную беспомощность и бессмысленность своих попыток.

Именно тогда в голове нашего героя впервые возникла мысль о самоубийстве, которая не покидала его потом всю жизнь. Это же так просто: раз! – и нет ни тебя, ни мира. А значит, нет и проблем…

Смерть – как абсолютная свобода. Не такой ли видел ее наш герой? Сошедший с ума близкий человек вроде бы жив, но при этом того папы, с которым ты катался на лодке, кому ты мог уткнуться в живот, – твоего родного папы нет.

Он жив, но его не существует.

Разве самоубийство не лучше?

Заметим, что, когда Януш Корчак, имея все возможности спастись, все-таки пошел с детьми в газовую камеру – это было не что иное, как самоубийство, которое, впрочем, никогда его не пугало, и к которому он парадоксальным образом готовился всю жизнь.

Подводя итоги своей жизни, записывает в дневнике: «Нет более мерзостного события (приключения), чем неудачное самоубийство. Этот план должен полностью созреть, чтобы его выполнение дало абсолютную уверенность в успехе. Если я постоянно откладывал свой план, обдуманный до последней детали, то потому, что в последний момент накатывала какая-то новая мечта…»²⁷

Да, значительно позже Корчак пытался покончить с собой. И не раз хотел это сделать.

История с болезнью отца повлияла на его психику навсегда…

7

Период взросления… Что это такое?

Тот удивительный этап жизни, когда детство постепенно превращается в юность; когда у тебя появляется ответственность не только за себя, но и за свою семью (плох тот мальчишка, который никогда не ощущал, что мама его беспомощна и нуждается в поддержке); когда ты постепенно начинаешь осознавать законы жизни; понимать понемножку самого себя: свою собственную силу, слабость, и отчаяние свое тоже…

Этот важнейший период становления человека прошел у нашего героя рядом с папой, который постепенно, но однозначно сходил с ума, все меньше нуждаясь в общении, в частности, с сыном; и все больше – в медицинской помощи.

«В конце концов и судьба – всего лишь более поздняя проекция отца»²⁸, – заметил Зигмунд Фрейд.

Судьба – проекция отца… А если у тебя такой отец, какой был у Корчака?

8

Ситуация с трагической болезнью папы – не просто важнейшая, но решающая во взрослении нашего героя. Однако рассматривать ее можно с разных сторон.

Если с психологической – то, здравствуйте, господин Фрейд!

«В целом отношение между личностью и отцом как объектом превратились, сохранив свое содержание, в отношения между Я и Сверх-Я»²⁹ – так считал великий Фрейд.

Отец – это не просто защита для человека. Это сверхзащита. Тот самый тыл, та самая стена, которая будет ограждать всегда.

И это ведь не кто-то чужой – папа. Тот, на кого ты похож. Родной, близкий, но при этом сверхчеловек. Улучшенный, более мощный вариант тебя.

Такая жизнь длилась до одиннадцати лет нашего героя. Нежная, немного нелепая мама. Обожаемая, всегда готовая поговорить, бабушка. И живущий как бы немного в отдалении, сильный, мудрый, все знающий и понимающий папа – авторитет абсолютный и безусловный.

И вдруг папа из «Сверх-Я» превращается… как бы это сказать?.. в «Недо-Я». В больного, несчастного, абсолютно беспомощного человека, который словно потерял сам себя.

Уходит защита. Исчезает стена. Ты остаешься наедине со всеми проблемами мира и в первую очередь – со своими собственными. Отныне и навсегда ты стал взрослым человеком.

В 11 лет, услышав нечеловеческий, истошный, ничем не мотивированный крик родного отца, ты выскочил из детства, как пробка из бутылки, чтобы не вернуться уже никогда.

И все-таки даже больной отец сделал для нашего героя огромное дело: будущий великий педагог впервые начал учить детей, чтобы заработать деньги на лечение отца. Начал заниматься педагогикой ради папы.

Генрик Гольдшмит, еще не став Янушем Корчаком, именно благодаря отцу понял, что умеет рассказывать истории, и у него получается находить контакт с детьми. То есть обнаружил в себе те умения, которые будет развивать в себе всю жизнь.

Поразительно, но даже в этой, абсолютно трагической ситуации, пожалуй, уместно сказать: что Бог ни делает – все к лучшему.

9

Однако эту трагедию можно рассматривать, скажем так, и с бытовой точки зрения, не подключая великого Фрейда, без лишнего психологизма.

Что получится в этом случае?

Дети, которые пережили в детстве настоящие трагедии, спокойнее переносят любые неприятности зрелого возраста. Они знают, что такое подлинная печаль и подлинная боль, поэтому легче воспринимают любые житейские неурядицы.

Сумасшествие отца и его то ли смерть в психиатрической больнице, то ли самоубийство – очень серьезный, очень жесткий урок.

Господь уготовил нашему герою тяжелую жизнь: три (!!!) войны; голод и холод; строительство практически на пустом месте двух домов сирот; почти полное отсутствие спокойной социальной жизни; наконец, в судьбе Генрика Гольдшмита случилось гетто и смерть со своими воспитанниками в газовой камере.

Если бы не жесткий, жестокий урок юности, смог бы наш герой вынести все это?

Очевидно, что Януш Корчак гораздо спокойнее относился к смерти, чем в принципе принято. После ухода отца, а потом после смерти матери, в которой наш герой винил себя, – он, по завету древних, всегда помнил о смерти, жил как бы в ее присутствии.

Он привык к смерти. Не боялся ее. Был готов к встрече.

Вот Корчак пишет о смерти своего товарища: «Азрилевич умер сегодня утром. О, как тяжела жизнь и как легка смерть (курсив мой. – А. М.)»³⁰.

Выделенные слова – это позиция, которая, как кажется, была у нашего героя всегда: жизнь – тяжела, смерть – избавление.

Сумасшествие и странная смерть отца тяготили Корчака всю жизнь. То, о чем он не забывал ни на миг. То, повторения чего боялся панически.

Незадолго до смерти отца семнадцатилетний Корчак начинает писать роман «Самоубийство».

«Герой ненавидел жизнь, боясь безумия, – вспоминал Корчак о своем первом, недописанном романе. – Я панически боялся сумасшедшего дома, куда моего отца несколько раз направляли. И вот я, сын сумасшедшего. Стала быть отягощенная наследственность…»³¹

Тень отца Корчака никуда не девалась. Она нависала над сыном всегда.

С одной стороны, изводя страхом собственного возможного сумасшествия и неадекватности.

Но с другой – дребезжа бесконечным выводом, что в мире существуют вещи пострашнее смерти. А значит, стоит ли бояться собственного ухода в иной мир?

10

Окончив (плохо) школу, Генрик Гольдшмит пойдет овладевать профессией педиатра и довольно долго будет работать детским врачом.

Почему он сразу не пошел учиться на педагога?

Почему Иоганн Генрих Песталоцци долго размышлял, кем ему быть – то ли священником, то ли юристом, то ли еще кем-то, – но профессии «педагог» в этом перечне вариантов продолжения жизни не существовало?

Почему великая Мария Монтессори была первой женщиной, поступившей в… медицинскую школу при Римском университете?

Почему великие педагоги не хотели учиться на педагогов?

Потому что негде было учиться. Потому что профессия эта стала уважаемой во многом благодаря именно нашим героям: Песталоцци, Корчаку, Монтессори.

Хотя, первые педагогические учебные заведения появились в Германии в конце XVII века, во Франции – в конце XVIII, а в Великобритании – в середине XIX, в Польше трудно было отыскать место, где бы всерьез учили на педагога.

Нам сейчас нелегко себе представить, что Песталоцци был одним из первых, кто во всеуслышание заявил не просто о важности педагогической профессии, но о том, что педагогика – это наука, требующая определенной и серьезной подготовки. Песталоцци приходилось доказывать, что, когда сапожник – будь он трижды опытным – учит детей – это неправильно. Педагог – это такая профессия.

Педагогика – как особое ремесло, как отдельная наука входила в жизнь постепенно. Этому во многом способствовали и революционные взгляды нашего героя.

А коли так, и ты любишь детей – выбирай профессию, благодаря которой сможешь и помогать им, и изучать их.

Корчак выбрал педиатрию. В этой ситуации, на самом деле, абсолютно логично.

11

Мы, люди, увы, создали столь негармоничный мир, что человек готов прятаться от него куда угодно. Чаще всего, в работу. Пусть даже она нелюбимая (бывает, согласимся, нередко), но привычная, понятная, и с вполне определенным смыслом.

А уж если любимая…

Поиск работы – как поиск дела, в которое можно «спрятаться» от ударов судьбы. Для многих из нас – это один из самых важных, если не важнейших, критериев выбора профессии.

Сыщик «прячется» в поиск преступников, писатель – в слова, композитор – в ноты.

Педагог «прячется» в детей. Дети – это те, к кому можно убежать от реалий мира, рядом с кем можно почувствовать себя сильным и нужным.

Педиатр тоже «прячется» в детей. Свою дисгармонию жизнь продемонстрировала нашему герою рано и жестко.

Куда бежать?

К детям.

Пусть не сразу. Пусть постепенно. Но дорога будет такая.

Дорога от ненавистного мира взрослых, к прекрасному миру детей, которые так нуждаются в тебе, в твоей помощи. Сначала – в тебе, как в педиатре, потом – как в педагоге.

12

Одна моя знакомая, которая обрела отца в 30 лет, замечательно сказала: «У меня ощущение, будто в моей душе залатали дыру».

Так вот, история с Юзефом Гольдшмитом – про то, как дыра, наоборот – образовалась в душе и, если угодно, в мировосприятии его сына, когда он потерял отца.

Ужас ситуации усиливался еще и от того, что сын потерял папу раньше, чем тот умер.

Может быть, в этой трагической и страшной истории – истоки весьма мизантропического отношения педагога и писателя Корчака к миру взрослых, и того, что Корчак старался иметь с этим миром как можно меньше общего?

Можно гадать. Можно читать книги Корчака и пытаться разгадывать. Очевидно одно: мы говорим о человеке, который в юном возрасте видел, как его любимый «сверхчеловек» превращается в больное, беспомощное, часто неприятное существо.

И с той поры – вечные метания: от приятия жизни к бесконечным размышлениям о самоубийстве.

Мы еще убедимся, что наш герой (о чем почему-то очень редко говорят) был абсолютный мизантроп: ненавидел мир взрослых и обожал мир детей.

Но это все – впереди. Генрик Гольдшмит оканчивает школу и, как ему кажется, знает о себе все: он будет учиться на врача, а параллельно писать.

Потому что прятаться хочется не только в мире детства, но и в придуманных литературных фантазиях.

План жизни ясен. Вперед!

Стараясь не думать о Том, Кого хочет рассмешить тот, кто строит планы.

Глава третья
Театр

1

Вот уж с чем у нас совсем не ассоциируется Корчак – так это с театром, правда?

А зря… Жизнь человека по имени Януш Корчак началась с театра (точнее, с драматургии). Последнее, что сделал этот человек до того, как его отправили на мучительную смерть – поставил театральное представление.

Увы, мало кто обращает на это внимание. И мне представляется – напрасно…

Театр, театральность были для нашего героя важны.

Впрочем, давайте хотя бы начнем по порядку.

2

Итак, окончив русскую гимназию, Генрик Гольдшмит в 1898 году поступает на медицинский факультет Варшавского университета, избрав профессию педиатра.

Однако он собирается продолжать писать: нашему герою нравится прятаться от этой жизни за буквы и собственную фантазию.

Никто и никогда не сможет объяснить: почему человек вдруг начинает сочинять. Почему однажды ему становится совершенно необходимо рассказывать о важном с помощью листа бумаги? Почему, уходя из шумных компаний, молодой человек возвращается в свою темную комнату и начинает придумывать что-то, погружая себя в удивительные, фантазийные миры?

Начинал наш герой, как всякий уважающий себя писатель, со стихов. Печальных и лиричных – как и положено молодому человеку. Про любовь, которая не задалась.

В чем-то, конечно, подражал Мицкевичу, которого читал в свое время с табуретки. Но честно пытался найти свой голос. Как умел.

Надо заметить, что Гольдшмит легко ходил к издателям, редакторам журналов, не испытывая по этому поводу никаких комплексов. Брал написанное и шел предлагать. А может быть, время такое стояло на дворе, когда никому не известный писатель мог запросто прийти в журнал со своими творениями.

И вот Гольдшмит принес в журнал стихотворение, которое, разумеется, называлось «Элегия»: любовно-патетическое творение о трагической любви.

Генрик стоял перед издателем и читал – эмоционально, страстно, по-актерски. И вот, когда он выкрикнул: «Позвольте в тесный сойти мне гроб!» – издатель спокойно ответил: «Позволяю. Сходите».

Молодой поэт обиделся. «Элегию» забрал. Видимо, он сам к тому времени уже начал понимать, что стихи получаются у него не очень хорошо. Во всяком случае, с того момента стихов больше не писал – перешел на прозу: очерки, пьесы, повести…

3

Первую статью под названием «Гордиев узел» постеснялся подписывать собственным именем, поэтому использовал псевдоним.

Тогда еще не было Януша Корчака – появился Ген, который безо всякого стеснения принес свою первую статью в журнал «Шипы».

О чем же пишет Ген – он же Гольдшмит – в «Гордиевом узле»?

По сути, эта статья – крик души молодого человека, который возмущается тем, что взрослые занимаются чем угодно, только не воспитанием своих детей.

Детский врач, который в качестве журналиста сотрудничает с журналом, где пишет про педагогику…

Медицина, литература – журналистика, педагогика…

Три дороги, по которым наш герой будет умудряться идти одновременно, и, что самое удивительное, – не сбиваться при этом с пути, открывая клады, которые и сегодня нам необходимы.

«Гордиев узел» написан довольно иронично (что позволило некоторым исследователям даже называть эту статью «юмореской»). Такой стиль, видимо, нравился редактору «Шипов», и он предложил молодому человеку писать в его журнал свою колонку.

Что Ген-Гольдшмит с удовольствием и делал. Некоторое время колонки Гена выходили в «Шипах» и имели определенный читательский успех.

Закончилось сотрудничество с «Шипами» тоже занятно.

Генрик принес очередную статью, в которой были такие слова: «Больше всего я озабочен тем, как улучшить жизнь детей». Редактор попросил автора найти иной рупор для своей озабоченности, ибо «Шипы» был журнал в большей степени развлекательный.

Дело, думаю, было не столько даже в последней статье, сколько в том, что Ген-Гольдшмит утомил редактора своими бесконечными рассуждениями о педагогике.

Тогда Генрик начал печататься в «Голосе» – более, как сейчас бы сказали, демократическом издании, которое к тому же имело отношение к Летучему университету – учебному заведению в Варшаве, которое, конечно, достойно отдельного разговора.

«Но при чем же тут театр?» – спросит меня внимательный читатель. И будет прав. Впрочем, читатель прав всегда.

Да простят меня редакторы серии «ЖЗЛ», в рассказе о театре в жизни нашего героя я немного нарушу хронологию. С театра началась жизнь Януша Корчака, театром закончилась.

Хочется объединить все это в одну, пусть даже – отчасти – вставную историю.

Однако это важная «вставка»: и метафорически, и биографически, и, самое главное, смыслово.

4

Думаю, если бы Корчаку сказали, что театр в его жизни сыграет пусть и не большую, но весьма и весьма символическую роль, – наш герой очень бы удивился.

Вот что говорит о театре персонаж одного из рассказов Януша Корчака:

«Что такое театр? Самая обыкновенная ложь, рассчитанная на легковерного зрителя. Некий господин, неврастеник, эротоман, желчный брюзга или сценический проповедник берет какой-то факт, и, разделив его на части между несколькими людьми, так командует, так манипулирует ими, что в конце концов докажет, что все так, как ему приснилось. Актеры говорят так, как ему хочется, а если вдруг кто запамятует, ему подсказывает, чтобы, упаси Бог, он не сказал чего-то от себя. И если бы только говорили, нет, они притворяются, что это их мысли, что они так чувствуют»³².

Мне кажется, это как раз тот случай, когда автор спрятался за героя. Очень жесткий, злой, но при этом весьма искренний текст.

Между тем именно театру, точнее конкурсу молодых драматургов, Корчак обязан появлению своего знаменитого псевдонима.

А дело было так.

Редакция газеты «Курьер Варшавский» объявила конкурс молодых драматургов. Значимости драматургическому соревнованию придавало еще то, что оно проходило под патронажем знаменитого Игнатия Яна Падеревского.

Падеревский – личность невероятно яркая и абсолютно уникальная, думаю, не только в польской, но в мировой культуре.

Представьте себе известного пианиста, который вдруг начинает писать музыку и становится знаменитым композитором. Ну ладно. В конце концов, история знает такие случаи.

Но впоследствии пианист и композитор превращается в премьер-министра и министра иностранных дел! Музыкант – руководитель правительства, как вам такой поворот?

Впрочем, это случится позже. Однако в 1898 году Падеревский – личность яркая, заметная, и тот факт, что он курирует конкурс для нашего героя, конечно, важен.

Для конкурса Генрик Гольдшмит пишет свою первую пьесу «Куда?». Текста не сохранилось, но кое-что об этом произведении известно.

Это история семьи, во главе которой стоит Отец – человек с расшатанной нервной системой. У него два сына и дочь. Дети живут своей жизнью, родители им не очень интересны.

Отец пытается сохранить семью. У него не получается, в результате он сходит с ума, семья распадается.

Итак, еще одна история про сумасшедшего. И про невозможность и бессмысленность семейной жизни. И та и другая темы будут важны для нашего героя всю жизнь.

Судя по всему, пьеса была написана жестко, и поднималась до уровня метафоры.

Для того чтобы написанное оценивалось объективно, пьесы на конкурс принимаются исключительно под псевдонимами.

Дальше – как гласит очередная легенда о нашем герое – взгляд Генрика падает на книгу, которая лежит у него на письменном столе: Юзеф Крашевский «История о Янаше Корчаке и прекрасной дочери меченосца».

В ту же секунду Генрик Гольдшмит выводит на титульном листе пьесы «Куда?» – Янаш Корчак.

А потом – опять же, если верить мифу, – наборщик в типографии совершает ошибку, набрав Януш вместо Янаш.

Почему сам Корчак впоследствии никогда не пытался исправить эту ошибку – никто не объясняет. Факт остается фактом: псевдоним Януш Корчак остался у Генрика Гольдшмита на всю жизнь.

Что же это за роман и что за герой, в честь которого Генрик Гольдшмит взял себе новое имя?

Роман Крашевского до сих пор очень популярен в Польше, что же до Янаша Корчака – то это, наверное, вообще один из самых положительных и, соответственно, любимых героев мировой литературы: добрый, решительный, сильный, верный…

Корчак взял псевдоним не просто по имени героя романа – книги, случайно оказавшейся у него на столе. Он назвался в честь любимого народом персонажа. Не логично ли предположить, что из скромности он сам поменял одну букву имени, а не пенять на неведомого наборщика?

Впрочем, как было на самом деле, мы никогда не узнаем.

Новое имя принесло удачу. В конкурсе участвовало 80 пьес, работа Януша Корчака была отмечена наградой.

Конкурсный комитет писал в своем отчете: «„Куда?“ – драма в четырех действиях, задумана интересно и умно. <…> Автор прибегает к средствам, которые на сцене до сих пор, пожалуй, не применялись. Юноши открыто беседуют с девушками на наиболее рискованные темы; девушки не только не краснеют, но и весьма живо отвечают им; на сцене появляется молодая проститутка, постоянно пребывающая в доме терпимости, со всеми атрибутами, характеризующее ее социальное положение; со сцены часто раздаются грубые, некрасивые слова. <…> …творческий почерк выдает автора способного, имеющего все данные для художественно-театральной работы»³³.

Вот с какой пьесы начал будущий великий педагог. Жесткий разговор молодого человека со своими сверстниками. Напомню, что Корчаку в это время 20 лет, и он только что поступил в Варшавский университет учиться на педиатра.

Сценической истории пьеса «Куда?» не имела. Текст ее, как я уже сказал, утерян.

Но она сыграла в жизни нашего героя важнейшую роль: подарила ему, а значит, и нам знаменитый псевдоним.

Януш Корчак – не путать с Генриком Гольдшмитом – родился, благодаря театру, благодаря драматургии.

Впрочем, ему еще только предстояло родиться, стать тем Янушем Корчаком, которого все уважают и любят.

И дело тут, мне кажется, не только в том, что Гольдшмит хотел отделить себя-врача от себя-писателя.

Мне кажется, Януш Корчак – был еще и персонаж жизни, в которого надо было превратиться, кем необходимо было постепенно стать.

5

Через несколько лет Януш Корчак написал пьесу «Сенат безумцев». И она уже имела свою сценическую историю: была поставлена в октябре 1931 года.

Зритель спектакль не принял. Исследователи в связи с этим не обращают на «Сенат безумцев» особого внимания. А зря.

Когда читаешь «Сенат безумцев», совершенно отчетливо понимаешь: если бы наш герой не был столь сильно увлечен идеями педагогики, а продолжал писать пьесы, это был бы абсолютно своеобразный, ни на кого не похожий драматург. И сегодня наверняка говорили бы, что он открыл какие-нибудь новые горизонты в драматургии.

Ближе всего, как ни странно, абсолютно практичный человек Януш Корчак приблизился к драматургии абсурда.

Не могу не заметить, что самая знаменитая пьеса театра абсурда «В ожидании Годо» Сэмюэля Беккета написана в 1948 году, поставлена в 1953-м. То есть через двадцать с лишним лет после «Сената безумцев». Классик абсурдизма Эжен Ионеско писал в середине ХХ века, тоже через двадцать лет после Януша Корчака.

Так что так получается, что будущий великий педагог открыл жанр театра абсурда, но, увлеченный другими делами, не стал его продолжать.

Почему «Сенат безумцев»? Тема сумасшествия не дает покоя Корчаку: действие пьесы происходит в сумасшедшем доме.

Впрочем, действия, как такового нет, как почти нет его в большинстве пьес Ионеско или Беккета. Мир драматурга Корчака создается не сюжетом, не интригой, и даже не действием, а взглядами разных людей.

По сути, «Сенат безумцев» – это череда монологов необычных людей, имеющих странные характеры и, мягко говоря, – своеобразный взгляд на мир.

Послушаем для примера монолог одного из персонажей с «говорящим» именем Грустный брат.

«Грустный брат. Вы страстно желаете понять этот шум слившихся отголосков, звуков, гулов, плачей, стонов и грохотов, этот мрачный гомон современной жизни? Ведь надо же мне отважиться и причинить вам эту боль, братья и сестры?.. В какой отрезок угрюмого правремени броситься, призрак какого прародителя вызвать?»³⁴

Это только начало шестистраничного (!!!) финального монолога пьесы.

Шесть страниц странного парадоксального текста…

Корчак не хотел овладевать искусством создания правильного, классического драматургического произведения. Его волновало не это, но – слова, мысли, выводы. Его интерес – не люди, участвующие в каких-то событиях, и закручивающие интригу, но взгляды людей, их позиция, которые выявляются не через поступки, а непосредственно через текст.

Вот еще один персонаж «Сената безумцев».

«Биржевик. <…> Сегодня полезный гражданин – это как раз вор. А честные люди – это мёртвый капитал. Вокруг них нечего было бы и делать. Вор создает движение в делах, разнообразит жизнь, дает людям занятие. Одни думают, что бы такое сделать, чтобы не украли, другие следят за тем, чтобы вор заплатил сполна, третьи выслеживают, ищут, преследуют, четвертые судят, пятые держат в заключении, чтобы не сбежал и выпускают подышать свежим воздухом. Вы думаете, мудрая Америка придумала сухой закон, чтобы люди не пили водку? Нет. Просто там было слишком мало воров, и именно поэтому они и не впускают честных людей»³⁵.

Если сравнивать любое произведение Корчака – например, «Король Матиуш Первый» и «Сенат безумцев» – становится понятно, что Корчак-писатель сознательно выбрал ту манеру повествования, в которой впоследствии работал.

Он ушел от абстракции к конкретике. От эзопова языка – к прямому разговору. О Матиуше мы еще, разумеется, поговорим подробно, но вообще удивительно: вроде бы, сказка, а при этом все выводы – среди которых немало и социально-политических – четкие, понятные, однозначные.

Януш Корчак не являлся писателем, для которого достаточно было бы писать, что называется, в стол. Как и большинство творческих людей, он был человек в достаточной степени тщеславный. Поэтому, когда первую пьесу, несмотря на награду на конкурсе, никто не поставил, а вторая не имела зрительского успеха, – он перестал заниматься драматургией.

С моей точки зрения – напрасно.

У Корчака-драматурга есть одно безусловное преимущество: смелость и безоглядность. Он работает как бы вне законов, а именно такие театральные писатели и создают собственные законы, которые для последующих поколений становятся нормой. Вспомните тех же Беккета и Ионеску…

Не думаю, что кто-то из них читал «Сенат безумцев», но шли они его путем, создав новый жанр в драматургии. Драматург Януш Корчак лишь прикоснулся к нему… и пошел заниматься другими делами.

Мне вообще кажется: одна из примет гения – творческая расточительность.

Но это так, к слову.

6

Итак, Януш Корчак начался с того, что Генрик Гольдшмит нашел псевдоним для своей первой пьесы. Начался с драматургии.

Последнее, что сделал Януш Корчак перед страшной казнью – поставил спектакль с детьми в Варшавском гетто.

Первый – он же последний – спектакль случился 18 июля 1942 года, меньше, чем за месяц до казни Корчака и его воспитанников.

Корчак ставит пьесу Рабиндраната Тагора «Почта». Это очень грустная история про смертельно больного мальчика по имени Амаль.

Амаль хворал настолько серьезно, что не мог подниматься с кровати: наблюдал жизнь в окно комнаты, вспоминал о прошлом; мечтал о будущем, которого, скорее всего, у него не было…

Вот, что пишет зритель спектакля: «Юный Амаль мечтает о свободе, хочет убежать в далекий мир, в горы, к ручью, хочет пасти корову, радоваться солнечным лучам, целовать цветы, слушать пение птиц. Но бессмысленное строгое распоряжение врача приковало его к мрачной комнате; наглухо закрытые ставни не пропускают в нее ни осеннего тумана, ни солнечных лучей, ни других признаков жизни»³⁶.

Спектакль заканчивался тем, что за Амалем приходил Ангел Смерти и уводил его в страну Смерти.

Постановка спектакля требует времени. И вот несколько недель воспитанники Дома сирот – вечно недоедающие, голодные, к тому же живущие в постоянном страхе, – работали над такой пьесой.

Корчаку не хотелось делать вид, будто его воспитанники живут в радости. Он взял пьесу, чье настроение и сюжет соответствовали настроению его воспитанников. Можно даже больше сказать: он решил поставить пьесу, которая – пусть в немалой степени метафорически – рассказывала детям про них самих.

К тому же вспомним, что Корчак не боялся смерти. Он считал, что любой человек, даже самый маленький, должен научиться спокойно встречать Ангела Смерти – того самого, что пришел за Амалем. Смерть – это не мрак, а свобода.

Корчак был убежден: рассуждения о жизни и смерти, и главное, о бессмертии – это, что столь необходимо воспитанникам Дома сирот именно тогда, когда они находятся в гетто.

На спектакль приглашались узники гетто – все, кто хотел, мог прийти.

Были сделаны специальные приглашения, на которых написаны слова польского поэта Владислава Шленгеля:

«Это больше, чем испытание – это зеркало души.

Это больше, чем чувство – это обострение опыта.

Это больше, чем представление – это работа детей».

В сущности, в трех поэтических строках Шленгель написал все самое главное о спектакле.

После финала зрители долго хлопали и не отпускали юных артистов. Плакали, казалось, все.

Пройдет чуть больше двух недель, и газовая камера Треблинки откроет свои ворота для Корчака и его воспитанников.

7

А теперь смотрите, что мы имеем.

Написав свою первую пьесу, Генрик Гольдшмит придумал псевдоним, с которым его узнал весь мир,

Последнее, что сделал Януш Корчак на земле – поставил со своими учениками спектакль.

Театр – как начало пути.

Театр – как финал жизни.

Театр – как выбор того языка и того стиля, от которого надо отказаться.

Как так? Почему?

Такой вот парадокс жизни. Жизненная странность.

При желании можно, конечно, придумать какие-нибудь метафоры, образы и так далее.

Театр дарит жизнь новому человеку – Янушу Корчаку.

Театр – как пролог к подвигу, гибели, самоубийству Януша Корчака.

Между двумя этими событиями – долгая, парадоксальная, интересная жизнь.

Стоит ли еще что-то добавлять?

Глава четвертая
«Летучие» знания и отказ от любви

1

Как правило, пишущие люди любят говорить красиво. Наш герой – не исключение.

Поступив на медицинский факультет Варшавского университета, Януш Корчак заявил: «Итак, буду не писателем, а врачом. Литература – это слова, а медицина – дело»³⁷.

Красиво…

Что же тотчас пошел делать тот, кто сказал такие красивые слова?

Ответ нам уже известен: писать пьесу «Куда?».

2

Кто же таков Януш Корчак в 1898 году, в самом конце XIX века?

Талантливый человек, который с детства настолько любит писать, что без этого занятия не мыслит своей жизни. Причем особенно интересуют двадцатилетнего писателя и публициста проблемы детей. Его дебют в литературе оказался успешным: он получил премию на конкурсе, проходившем под патронажем одного из самых известных людей Польши.

Почему этот человек не пошел учиться на педагога – вроде бы понятно: некуда идти. Но почему – именно на медика?

А на философа мог бы?

Мог.

А на филологический?

Запросто.

На любой факультет, который дает знания о человеке.

Он пошел учиться медицине, относясь к ней не столько как к науке о лечении человека, сколько как к науке о познании его.

Корчак считал, что самое большое влияние оказал на него еще один писатель-врач Антон Павлович Чехов. Почему? Вот ответ Корчака: «Из писателей я больше всего обязан Чехову – гениальному диагносту и социальному клиницисту»³⁸.

Понимаете? Он оценивает любимого писателя с помощью медицинских терминов. Медицина для него вообще – способ оценки.

Это не означает, что Корчак был плохим врачом – он лечил до конца жизни, в том числе и в фашистском гетто.

Однако интересно, что в Доме сирот дети называли врачом соратницу Корчака Стефанию Вильчинскую и, когда возникали проблемы, за медицинской помощью бежали к ней, а не к нему. Дипломированный врач доктором не воспринимался. С директором детского дома решали вопросы более глобальные.

Конечно, наш герой получил определенные медицинские знания, с которыми потом прошел три войны. Но медицина никогда не стала и не могла стать главным делом жизни. Она всегда проигрывала литературе, а потом и педагогике, сначала – де-факто, а потом и де-юре, когда он возглавил Дом сирот и официально порвал с врачебной практикой.

Сам Корчак признавался, что медицина помогает ему заглянуть внутрь человеческой личности. Он был убежден: именно с помощью врачевания можно разобраться, почему один ребенок ведет себя так, а другой иначе.

Медицина – как способ познания людей.

Однако Януш Корчак прекрасно понимал: тех знаний, которые дают ему в главном университете страны недостаточно. К тому же они очень специальные, узкие.

По счастью, тогда в Варшаве уже вовсю работал Летучий университет, и любознательный Корчак, разумеется, направился туда.

3

О Летучем университете председатель Совета министров, знаменитый граф Сергей Витте, говорил, что таким учебным заведением может гордиться любой народ.

Что ж это за университет-то такой, со странно-романтическим названием «Летучий»?

Мы с вами ведем речь о конце XIX – начале ХХ века. Это время, когда женщины еще не довели до победы свою борьбу за равноправие: скажем, им запрещалось учиться в высших учебных заведениях. Если Богу будет угодно, то я напишу про Марию Монтессори – еще одного великого педагога – так вот она, как я уже говорил, была первой женщиной, которой разрешили поступить в Медицинскую школу при Римском университете. Случилось это в 1893 году.

Женщины продолжали бороться за возможность обучения, им хотелось получить подлинное образование. Желание естественное и понятное.

И для особ женского пола начали тайно организовывать на конспиративных квартирах подпольные курсы, дабы помочь им получить образование.

Обучение было негосударственным, то есть неподцензурным, поэтому не удивительно, что им заинтересовались и мужчины. Да и вообще интересно: что же такое делают подруги на конспиративных квартирах.

Количество учеников и преподавателей увеличивалось. Все это начинало требовать серьезной организации.

И тут на сцене появляется Ядвига Щавиньская-Давидова – как раз одна из тех дам, которые тайно получали образование.

Ядвига понимает: все эти конспиративные занятия надо объединить и организовать. Она составляет программу свободного, не государственного, подпольного университета.

Так возникает невиданное доселе учебное заведение.

Университет назывался «Летучий», потому что постоянно менял места дислокаций. Более того, студентов просили приходить по одному, чтобы полиции было сложнее их выследить.

Давидовой Ядвига Щавиньская стала потому, что вышла замуж за Яна Давида – знаменитого польского ученого, одного из первых психологов, который, в частности, начал заниматься экспериментальной психологией с детьми.

Дальше все организовалось понятно и просто. Давид приводил своих друзей – серьезных ученых, которые задавали высокий уровень преподавания.

Ядвига занималась организацией всего процесса.

Летучий университет процветал.

4

Занятия в Летучем университете – дело серьезное, длятся по 8—11 часов. Тем не менее наш герой успевает учиться в Летучем, познавать медицину в Варшавском университете, а в свободное время – где он только его берет? – еще и писать.

Летучий университет только называется немного романтично, а на самом деле – это серьезное учебное заведение: несколько блоков дисциплин, известные преподаватели, сложные семинары и лекции. Все это тайно перемещается в пространстве города с квартиры на квартиру.

Удивительно, но за все время существования университета не нашлось ни одного человека, который бы выдал товарищей, привел на занятия полицию. Власть никогда университету не угрожала.

Преподавателей Летучего университета объединяла безусловная любовь к Польше (напомню: тогда она входила в состав Российской империи), необходимость говорить о ее прошлом и думать о будущем. Какие бы ни изучались предметы, всегда находилось время порассуждать и поспорить о судьбе своей страны, и это, разумеется, очень нравилось студентам.

Среди тех, кто учил Корчака, были люди выдающиеся. Например, историк Тадеуш Корзон – автор многочисленных учебников и статей, один из первых польских марксистов, переводчик «Капитала» на польский язык. Выдающийся социолог и антрополог Людвик Крживицкий. Профессор Брюссельского, а потом Колумбийского университета Манфред Кридль. Член Польской академии знаний, профессор Игнаций Хшановский.

Перечень, конечно, можно продолжать, но главное: в Летучем университете работали лучшие. Преподавание здесь принципиально отличалось от того, что видел наш герой в Варшавском университете.

Ему казалось, что в формально главном университете страны никто не занимается постижением сущности человека. Все здесь весьма походило на гимназию: вызубривали параграфы учебников, отвечали преподавателям. Но когда наступило время практики, выяснялось, что никто не знает, как вести себя с больными.

Кроме того, в течение двух лет существовала обязательная военная подготовка, которая казалась нашему герою делом совершенно бессмысленным, однако отнимала кучу времени.

Учиться становилось нестерпимо скучно. Заставлять себя ходить на занятия удавалось все реже. В результате наш герой окончил курс обучения не за пять лет, как было положено, а за шесть. Но, слава Богу, окончил.

Другое дело – Летучий университет. Совсем иной уровень преподавателей. Совсем иной уровень обсуждений. Постоянно идет речь о будущем страны, и главное, о том, что ученый может сделать для этого будущего. Проблемы науки пересекаются с вопросами социальными. Идет живой разговор искренних людей – и преподавателей, и студентов.

К тому же Ян Давид издает журнал «Голос», который читает – как сейчас бы сказали – либерально настроенная интеллигенция. Понятно, что Корчак не может пройти мимо этого журнала, начинает писать и туда.

Учеба в Летучем университете доставляет удовольствие, но и она заканчивается. Наш герой имеет два высших образования.

Для любопытных сообщу, что судьба Летучего университета была вполне благостна: он легализовался в 1905 году, а потом превратился в Свободный польский университет.

Всего Летучий университет окончили пять тысяч студентов. Среди самых известных всегда называют двух: нобелевского лауреата Марию Кюри и Януша Корчака.

Судьба же самой Ядвиги Щавиньской-Давидовой оказалась более печальна: в 46 лет она испытала ужасную депрессию, в результате которой покончила жизнь самоубийством, бросившись на дно бетонного колодца.

5

Был ли наш герой революционером, который борется, скажем, за свободу Польши? Многие исследователи считают именно так.

Если мы говорим о практической работе, то – нет.

Если о взглядах, то – да.

Существует такой тип революционера, про который снимали фильмы при советской власти. Он грабит банки, на украденные деньги покупает бомбы и устраивает всякие покушения… или идет агитировать за революцию… или темной ночью пробирается на конспиративную квартиру, где все решают: как и какую надо устроить революцию…

Все это весьма революционно, но к нашему герою не имеет отношения.

Он – теоретик.

Не устану повторять: Януш Корчак был мизантропом. Взрослая часть населения планеты его раздражала, причем создается ощущение, что чем старше он становился, тем больше раздражала.

Поэтому, естественно, он не возражал бы против каких-нибудь встрясок для этих неприятных взрослых людей.

Другое дело, что какой-либо программы или тем более стремления идти на баррикады у нашего героя не существовало.

К тому же Корчак был слишком занят. Учеба в Варшавском университете отнимала как раз меньше всего времени. Но – сотрудничество с «Голосом», написание более эпохальных вещей, необходимость посещать занятия в Летучем университете…

Все это, конечно, отнимало очень много времени и сил.

6

«А любовь? – спросит любопытный читатель. – Молодой же человек! На любовь время не тратилось?»

И будет прав. Любопытный читатель всегда прав в своем стремлении что-то узнать.

Корчак вспоминал, что с семи до четырнадцати лет он был вечно влюблен, причем все время в разных девочек.

Такие всплески чем заканчиваются?

Правильно: серьезной любовью.

Серьезную любовь звали Зося Налковская, она была дочерью одного из профессоров, учивших Корчака.

Зося была красива, умна и томна. Короче говоря, имела все качества, необходимые для того, чтобы молодой человек начал сходить по ней с ума.

Как и положено первой любви, постепенно она начала занимать все мысли нашего героя, и главное, чем больше фантазировал Корчак, тем более необходимой для его жизни казалась ему профессорская дочь. Как любой влюбленный молодой человек, он не просто придумал жизнь с Зосей, он уже проживал ее.

Говорят, наш мозг не всегда отличает реальность от фантазии. Во всяком случае, мозг влюбленного – точно.

Дело оставалось за малым: сделать Зосе предложение.

Корчак долго решался. Наконец выбрал, как ему казалось, подходящий момент.

Но как только он начал говорить, Зося его перебила:

– Я дала слово Леону.

Это были страшные слова.

Леон Рыгер – подающий надежды поэт, друг Генрика. Понятно, что ни о какой борьбе за сердце девушки, когда речь идет о ближайшем друге, быть не могло.

Как в еще не написанной песне: «Таков закон: третий должен уйти».

Корчак ушел, чтобы не встречаться с Зосей более никогда.

7

Видимо, любовь к Зосе стала не только первой, но и последней любовью Януша Корчака.

Однажды молодой человек, полный сил и страстей, принимает решение непостижимое и удивительное. Самое поразительное, что следует ему всю жизнь.

По сути, речь идет об обете безбрачия.

«Раб не имеет права иметь детей. Польский еврей под царским гнетом. Это подействовало на меня, как самоубийство. Силой воли и упорством шел я через жизнь, которая казалась мне беспорядочной, одинокой и чужой. Сыном стала мне идея служения детям и их делу (курсив мой. – А. М.)»³⁹.

Мы уже говорили, что наш герой – как всякий писатель – любил изъясняться красиво, и вовсе не всегда его слова соответствовали тому, что было на самом деле.

Но здесь – все иначе. По сути, это клятва, которую Януш Корчак не нарушал никогда.

В молодом возрасте он отказался от того, что составляет, если не суть, то непременную часть жизни практически всех его ровесников. Отказался от любви. От семьи. От детей.

Он оправдывал это тем, что у раба не может быть детей.

Жутковато. Красиво. И абсолютно непостижимо.

Мне – отцу троих детей и четырежды женатому человеку – не понять этого никогда. Даже пытаться не буду.

Однако обратим внимание на характер нашего героя: дав обет безбрачия в молодом возрасте, он ему следовал всю жизнь.

Слухи, конечно, ходили всякие – не могли не ходить. Но, сказав однажды, что в его жизни не будет семьи, он следовал этому обещанию всю жизнь: семьи у него не было.