Read the book: «Москва и москвичи, претендующие на власть. Обыденная психология и социальная ориентация»

© Игонин А. Л., 2019

© ИД «Флюид ФриФлай», 2019

От автора

Книга была написана в 1997 году, то есть больше 20 лет назад. К сожалению, в то время опубликовать ее не удалось – содержание категорически не понравилось рецензентам ни из лагеря патриотов, ни из лагеря так называемых демократов (либералов). К тому же книга необычна по своему формату. Она может быть отнесена как к научно-популярному жанру, так и к публицистике. Но для лучшей реализации замысла автора данный формат оказался наиболее подходящим. Новая попытка издать нестандартную и, на первый взгляд, устаревшую книгу связана со следующим обстоятельством. Если в то время содержащаяся в ней оценка многих социальных явлений, которые происходили в нашей стране, казалась спорной и была не очень понятна читателю, то сейчас высказанные в ней соображения стали для большинства людей значительно более очевидными. Но, исходя из рассуждений, может быть, слишком самонадеянных, знакомство с данной книгой позволяет лучше понять корни событий в жизни нашего общества, произошедших в 90-е и последующие годы. Поэтому я сделал еще одну попытку ее издания.

Введение

Содержание книги переносит нас в период от начала 70-х до начала 90-х годов. В то время в Москве (и не только в Москве) особенно четко выделялись три вида субкультур¹. Если для их обозначения использовать названия станций метро, вблизи которых представители данных субкультур концентрировались, то можно назвать эти субкультуры арбатской, кунцевской и пролетарской.

Характеризуя первую из данных субкультур, арбатскую, следует отметить, что название «Арбат» ассоциируется у нас как со станцией метро в центре города, так и со знаменитой улицей, куда устремляются приезжие. Но для коренных москвичей это слово означает нечто большее, чем название станции метро или улицы. Как отметил знаток старой Москвы С. Шмидт (сын знаменитого в 30-х годах академика О. Шмидта), под термином «Арбат» надо понимать не просто место в городе, a «социокультурную общность». Это общность людей, проживающих на улицах и в переулках в районе Арбата, а также в любом другом месте в пределах Садового кольца, объединенных родственными и дружескими связями, общими умонастроениями, интересами, увлечениями, симпатиями, антипатиями, поветриями моды и бытовыми привычками.

Вторая субкультура, кунцевская, названа так потому, что станция метро «Кунцевская» ассоциируется с местом обитания номенклатурных работников высокого ранга (партийных функционеров, высокопоставленных чиновников, крупных хозяйственников, генералов, академиков, председателей правлений творческих союзов и т. п.). Комплекс элитных домов около станции метро «Кунцевская» получил поэтому среди москвичей ироническое название «Царское село».

У проживающих в Кунцево, и не только в этом микрорайоне, номенклатурных работников имелись характерные черты, которые выделяли их среди других москвичей и позволяли считать представителями одной субкультуры². В отличие от людей с Арбата, многие из представителей кунцевской субкультуры были выходцами с периферии. Система партийной работы с кадрами предусматривала перемещение людей из Москвы в провинцию и наоборот.

Наконец, третья московская субкультура – пролетарская – может быть названа таким образом как по преимущественному простонародно-рабочему происхождению и положению, так и по названию одной из станций метро, расположенной на востоке столицы. Именно в этих районах города сосредоточены промышленные предприятия и, соответственно, живут работающие на них люди.

Среди пролетариев было много провинциалов, приехавших в Москву «по лимиту». Как известно, в течение многих лет отцы города старались из идеологических соображений поддерживать в Москве достаточно большое число представителей рабочего класса. Без пополнения людьми с периферии эта часть населения столицы быстро таяла, так как многие ее представители выбивались из рабочих в другие, более престижные группы. Тем не менее, значительная часть оставалась работать на предприятиях или, во всяком случае, жить в прилежащих к ним районах города. К людям пролетарского типа относились не только приезжие, но и коренные москвичи, в силу каких-то причин не способные или не желающие переходить в иные социальные группы.

Глава I
Общая характеристика представителей московских субкультур

Оценивая внешность и манеру поведения представителей московских субкультур, необходимо отметить, что между представителями арбатской, кунцевской и пролетарской субкультур всегда были заметные различия. При этом симпатии населения, в особенности интеллигенции (если говорить, допустим, о 80-х годах), были, уж точно, не на стороне той субкультуры, которую представляла начальственная номенклатура. Давайте вспомним кинофильмы и художественные произведения того времени. Несмотря на героические усилия заказной и «секретарской» художественной литературы и кинематографии, подкрепленные талантом М. Ульянова, Е. Матвеева, В. Самойлова, П. Вельяминова, положительный образ секретаря обкома не встречал особого отклика в сердце простого человека. Люди не верили в демократичность и честность номенклатурного персонажа.

Все знали, что человек из Кунцево – это не тот, что на экране, а тот, что проезжает мимо вас в черной «Волге» с надменно-каменным лицом азиатского божка в шляпе или норковой шапке. Многие испытали на себе стиль отношения представителей номенклатуры к подчиненным, который характеризовался холодно-формальной манерой, а иногда и откровенным хамством. Другой стороной медали является, естественно, подобострастие и холуйство, проявляемые этими людьми во взаимоотношениях с собственным начальством.

На таком фоне представители арбатской субкультуры («дети Арбата», если следовать названию известной книги А. Рыбакова), персонифицированные в кинематографических образах О. Янковского, И. Смоктуновского, А. Збруева, О. Даля, О. Басилашвили, А. Лазарева, И. Костолевского и других, гораздо больше радовали глаз неискушенного зрителя. Человек арбатского типа был нарочито дегероизированным, полностью лишенным напыщенности, патетики. Из-за прессинга тоталитарной системы он немного согнулся, но не потерял ценных человеческих качеств, оставаясь простым и демократичным.

Обожающие героя фильма юные коллеги (например, младшие научные сотрудники, хирургические ассистенты, члены команды горноспасателей) обращаются к нему на «ты» и называют «стариком» или «старичком». Власти не любят и побаиваются его, но уважают за знания и профессионализм. Они используют человека с Арбата как палочку-выручалочку при катастрофах и стихийных бедствиях. Иногда власти «бросали кусок» герою фильма, и он брал его, презрительно морщась. Это давало возможность человеку с Арбата приобрести, например, собственный автомобиль и увезти на нем, к восторгу зрителей, любимую женщину от соперника.

Зрители не забывали отметить, насколько функциональна и модна одежда героя фильма, как естественно и элегантно он ее носит. В 70–80-х годах его одежда обычно состояла из водолазки, кожаного или замшевого пиджака, модного шарфа, повязанного с рассчитанной небрежностью. Знающий человек мог даже зафиксировать наличие на ногах героя удобных и практичных туфель, например, фирмы «Саламандра». Куда там артисту, играющему секретаря обкома, с его похожим на мундир сине-серым костюмом, хотя бы и пошитым в лучшей кремлевской мастерской, а также галстуком темных тонов!

Если говорить о представителях пролетарской субкультуры, то их внешний облик на примере персонажей кинофильмов начала 80-х годов уже продемонстрировать, к сожалению, трудно. Отошли в прошлое кинокартины довоенные и первых послевоенных годов, в которых на переднем плане были герои Н. Крючкова, Б. Чиркова, П. Алейникова, Б. Андреева. Далее кинематографисты начали из-за ослабления идеологического пресса пренебрегать обязанностями показа рабочего человека – положительного героя своего времени. Можно сослаться лишь на некоторых героев Н. Рыбникова, О. Ефремова или А. Баталова, застрявших на полпути между рабочим и интеллигентом. Тем не менее, какие-то общие внешние черты московского пролетария начала 80-х годов все же имеются. Эти люди одевались проще, чем «дети Арбата» или «кунцевская элита». Как и у их собратьев из провинции, особенности внешнего поведения нередко включали в себя привычки, характерные для обитателей мест лишения свободы. К ним относятся, например, запахивание куртки-«клифта», нарочитая сутулость, пританцовывание, сплевывание сквозь зубы, поза отдыха на корточках, прислонившись к стене, или другие стилизованные движения и поступки. Нередко в их поведении отражались обычаи военного быта, казармы с их культом мужественности и нарочитой агрессивности, а также словечки и жесты, демонстрировавшие любовное отношение к алкоголю.

Московские люди пролетарского типа, однако, всегда отличались от своих провинциальных собратьев определенным столичным лоском, следованием моде, хотя это и скрывалось обычно под маской напускного пренебрежения к своему внешнему виду. Вообще многие особенности поведения московских пролетариев характеризовались демонстративностью, эпатажем, нарочитым цинизмом. Под такой манерой были, как правило, спрятаны их комплексы, сформировавшиеся в результате болезненного жизненного опыта, который они получали, не сумев «выбиться в люди».

Переходя к оценке происхождения и предпочитаемых мест жительства представителей московских субкультур, можно начать с того факта, что арбатская субкультура – наиболее традиционная и укоренившаяся в Москве³. Сталинско-брежневская машина отбора номенклатурных кадров была основана на постоянной отбраковке старых кадров и замене их новыми – как правило, выходцами с периферии, не очень образованными и культурными. Не случайно существовавшую систему власти называют охлократической. Как только номенклатурщик обосновывался в Москве, «поднабирался грамотешки», так его тут же отстраняли от должности (в лучшем случае). Тем более не нужны были охлократической власти потомки бывших начальников – слишком сообразительные и знающие себе цену. В отдельных случаях они оказывались все-таки достаточно гибкими и пластичными, чтобы снова приблизиться к власти.

Как раз вот такие династии и составляют, видимо, костяк представителей арбатской субкультуры. Вначале ряды людей арбатского типа пополнялись за счет потомков так называемой ленинской гвардии, потом – сталинской гвардии и наконец хрущевско-брежневской волны людей с юго-запада страны.

Далее кадровая машина начала давать сбои, и какие-либо четкие закономерности проследить уже трудно.

Люди с Арбата всегда чувствовали себя изгнанными из рая, хранили в генах информацию о тех сладостных годах, когда их предки обладали бесконтрольной властью. С другой стороны, они ненавидели людей, которые сейчас были у власти. Поэтому у человека арбатского типа огромный, подчас болезненный, интерес к власти всегда сочетался с фрондирующей позицией по отношению к реальным властителям (романы Ю. Трифонова или А. Рыбакова, песни Б. Окуджавы).

Традиционным московским династиям всегда удавалось, тем не менее, сохранять за собой несение функций по интеллектуальному и идеологическому обслуживанию власти.

Они являлись носителями наиболее ценных сведений, циркулирующих в информационной кровеносной системе советской власти. Между представителями кунцевской и арбатской субкультур обычно складывались такие отношения, при которых они нуждались друг в друге. Люди арбатского типа обладали достаточным интеллектуальным и духовным потенциалом, чтобы оказывать на общество большое влияние, но не могли этот потенциал реализовать, так как не имели прямого доступа к власти.

Люди из Кунцево, наоборот, обладали властью, но из-за недостаточной образованности и культуры не могли сами квалифицированно и компетентно эти властные полномочия реализовывать.

Прохождение предков через властные структуры являлось, естественно, не единственным каналом пополнения представителей арбатской субкультуры. В благоприятные периоды этот слой разрастался сам по себе, «размножаясь делением» или увеличиваясь за счет приезда родственных им по происхождению и духовному облику людей с периферии. Арбатская среда вовлекала в себя даже тех, кого вначале вообще нельзя было четко идентифицировать с точки зрения принадлежности к какой-либо субкультуре, постепенно преобразовывая их взгляды и привычки таким образом, что они сливались с данной средой.

Одно время, когда после романов А. Рыбакова отмечался всплеск интереса к людям, живущим в арбатских переулках, писали об имеющихся у них дореволюционных корнях. То ли речь шла о московской аристократии, то ли, наоборот, об обслуге этой самой аристократии (именно на Арбате жили обслуживающие элиту портные, сапожники, кондитеры и проч.). Но если в арбатскую субкультуру и влились струйки очень старых традиционных российских групп населения, то они, конечно, играли в ней сугубо второстепенную роль. Основная часть жителей Арбата укоренилась там в советское время.

Кунцевская субкультура была основана, как уже говорилось выше, на полуграмотных выходцах с периферии – «красных выдвиженцах». Потом они, правда, могли достигать определенных кондиций и переходить в разряд представителей арбатской субкультуры. В том, что в сталинско-брежневские времена была постоянная потребность в притоке этих кадров с периферии, был свой сокровенный смысл. Охлократы, стоящие на вершине пирамиды власти, чувствовали, что легко становятся игрушками в руках изощренных представителей московской элиты, и лишь мощный противовес в виде все новых генераций периферийных выдвиженцев позволял сохранять стабильность. Столь же закономерным было перемещение работников центрального партийного аппарата из Москвы на периферию: на повышение или, наоборот, на понижение. Ротация кадров была одной из важных сторон функционирования системы.

Такого рода номенклатурный отбор является, по-видимому, одним из основных принципов функционирования тоталитарной власти вообще. Но, как бы то ни было, именно люди кунцевского типа по своим психологическим особенностям и привычкам повседневной жизни являлись представительными (репрезентативными) по отношению ко всему слою руководящих работников огромной страны, большинство из которых было сосредоточено, естественно, не в Москве, а на местах, в областных центрах и столицах союзных автономий. Поддержание такого баланса было возможно только при условии максимальной концентрации власти в ЦК КПСС и наличии жестокого карательного аппарата. Крушение коммунистического режима привело, кроме всего прочего, к нарушению баланса между властью в столице и на периферии.

Если представители московской кунцевской субкультуры были почти такими же, как и номенклатурщики с периферии, то люди арбатского типа были в масштабах страны более уникальными. Аналогичный довольно представительный слой такого населения имелся лишь в Петербурге. Совсем небольшие сходные группы составляли часть населения Киева, Новосибирска, Ростова, Риги, Екатеринбурга, Одессы и некоторых других крупных городов страны. Между представителями аналогичных субкультур этих городов поддерживались родственные и дружеские связи. Пока существовал СССР, представители арбатской субкультуры довольно легко, по сравнению с другими жителями, перемещались в пределах вышеуказанного перечня населенных пунктов.

Термин «арбатская субкультура» является, конечно, условным, еще и потому, что люди с такими же культурными ценностями и традициями живут не только на Арбате, но и во многих других районах Москвы, предпочитая все же селиться поближе к центру Москвы. Жить в центре, где разместились их удачливые родственники и друзья, в этой группе населения всегда считалось особо престижным.

Точно так же необязательным для людей кунцевского типа было жить именно в районе Кунцево. В Москве существует более сотни так называемых элитных домов брежневско-горбачевских времен постройки. Расположены они либо в центре (многие даже в пределах Садового кольца), либо в более отдаленных местах, в основном в западных районах столицы (как и «Царское село» в Кунцево). Роза ветров, экологическая, да и социальная обстановка делают эти районы города наиболее благоприятными для проживания. Нынешние власти и «новые русские» также предпочитают селиться на западе Москвы.

Касаясь этнической принадлежности каждой из трех субкультур – арбатской, кунцевской и пролетарской, – надо сразу сказать, что ни одна из них никогда не состояла из представителей только одной какой-либо нации, но определенные различия такого рода несомненно существовали. Во-первых, этнический состав представителей кунцевской субкультуры был более однородным, чем этнический состав лиц, относящихся к арбатской и пролетарской субкультурам.

Это было заметно даже по внешнему виду людей из Кунцево, принадлежащих, как правило, к славянскому типу. Ни для кого не является секретом, что в соответствии с проводившимся в течение ряда десятилетий партийным номенклатурным отбором предпочтение при назначении на начальственную должность отдавалось представителям именно славянских национальностей.

В горбачевско-брежневские времена, исходя из принципа землячества и кумовства, на номенклатурные должности выдвигались жители славянского происхождения юго-запада СССР. Вот почему речь большого начальника обязательно отличалась фрикативным (мягким) «г» и всеми другими особенностями юго-западного диалекта. Если ты попал в те времена в номенклатурную обойму, изволь говорить именно таким образом, будь ты выходец из Петербурга, Калуги или Рязани. Впрочем, эта тема уже достаточно обыграна юмористами 80-х годов.

Поскольку люди с Арбата такой селекции не подвергались, они были гораздо более разнообразны по своему генотипу. Среди них были представители наиболее социально активных (по меркам, разумеется, бывшего СССР) этносов: русские, украинцы, евреи, татары, армяне, греки, грузины, латыши и пр. Речь не шла о каких-либо замкнутых национально-религиозных общинах. Социальные катаклизмы первых десятилетий советской власти жестоко перемешали представителей разных национальностей. Преобладали смешанные браки.

Это не исключало наличия отдельных групп, в которых концентрация лиц одной из перечисленных национальностей была больше, чем в среднем по всему слою представителей арбатской субкультуры. Но эти группы выглядели объединенными скорее не по национальному признаку, а по принципу дружеских связей, общих профессиональных или общественных интересов. Принадлежность к такой группе несомненно давала определенные преимущества с точки зрения адаптации в Москве, которая, как известно, не верит ничьим слезам. Советская власть, когда была сильна, сурово, хотя и безуспешно боролась с социальными группами такого типа, которые она не могла жестко контролировать. Поэтому сообщества представителей арбатской субкультуры часто прикрывались внешне какими-либо легальными, с точки зрения идеологии, вывесками типа обществ путешественников, знатоков искусства или литературы, автолюбителей.

Этнический состав представителей пролетарской субкультуры также был достаточно разнообразным. В Москву в поисках счастья ехали очень многие люди с разных концов СССР. Имеются в виду постоянные жители Москвы, приехавшие в течение нескольких десятилетий, а не те наводнившие в последние годы столицу жители Кавказа, Закавказья или Средней Азии, а теперь уже и всех республик бывшего СССР, временно («вахтовым методом») приезжающие в Москву.

Глава II
Внутриличностные психологические особенности представителей московских субкультур

Переходя к описанию психологии⁴ представителей московских субкультур, следует отметить, что их психологические характеристики могут быть подразделены на те, которые обращены внутрь личности (внутриличностные), и те, которые обращены во внешний мир. Это деление во многом условно, так как от внутриличностных характеристик зависит поведение человека во внешней среде, а влияние окружающего мира глубоко сказывается, в свою очередь, на внутриличностных психологических свойствах человека. Тем не менее, такое разделение помогает понять ряд важных закономерностей, определяющих, в частности, различия между представителями московских субкультур. В данной главе речь пойдет о внутриличностных психологических особенностях.

Но прежде чем говорить о психологических различиях, существующих между представителями московских субкультур, следует сказать о психологии россиянина вообще.

В последние десятилетия мы с прискорбием замечаем нарастающую деградацию рядового гражданина нашей страны.

Это проявляется в первую очередь в морально-этической сфере: пренебрежении обязанностями в семье и на производстве, утрате позитивных интересов и увлечений, безделье, пьянстве, вандализме, воровстве, склонности к другим криминальным поступкам. Параллельно со снижением морально-этических норм падали и экономические показатели функционирования государства. Неблагоприятные тенденции стали особенно отчетливо проявляться в конце 70-х – начале 80-х годов.

Советская верхушка вела по отношению к угрожающим признакам деградации общества страусиную политику. Представители власти не только скрывали неблагоприятные статистические показатели и другие данные о неблагополучии в обществе, но и сами делали вид, что ничего не происходит. Лишь некоторые правители, сохранившие, хотя бы частично, здравый смысл, такие как А. Косыгин или Ю. Андропов, почувствовав угрозу в первую очередь для самой власти, пытались что-то сделать: призывали своих функционеров к моральному «очищению», активизировали пропаганду, боролись за дисциплину, старались ограничить трудящихся в употреблении алкоголя. Но в целом закосневшая в невежестве и эгоизме советская верхушка была не способна адекватно отреагировать на неблагоприятные тенденции.

Заслуга в том, что общество узнало о происходящем в стране (как в городе, так и на селе), принадлежала А. Солженицыну, А. Сахарову, А. Зиновьеву, В. Максимову, Ю. Даниэлю, А. Синявскому, В. Буковскому, В. Распутину, В. Кожинову, С. Говорухину и многим другим общественным деятелям.

Более того, ими было показано, что главной причиной такого положения дел в обществе является коммунистическая система либо вообще, либо в том виде, в каком она существовала в 70–80-е годы. Естественно, что характер отрицательного действия системы этими людьми трактовался по-разному.

Одни ведущее значение придавали подорванной большевиками вере в Бога и разрушенному национальному самосознанию, вторые – репрессиям против определенных групп населения и отдельных лиц, не вписывающихся в систему, третьи – неприятию западных демократических ценностей и дорогостоящим попыткам «экспорта коммунизма» в страны «третьего мира». Не случайно пути антикоммунистов после изменения системы в России резко разошлись, и многие из них стали идеологическими противниками.

В то же время всеми этими общественными деятелями, независимо от особенностей идеологий, которых они придерживались, в качестве главного условия оздоровления общества признавалась необходимость ликвидации коммунистической системы и ее оплота – КПСС. Это и произошло в конце 80-х годов. Ожидалось, что после падения коммунизма россиянин раскрепостится, оживет, займется настоящим делом, сможет сосредоточиться на своих насущных интересах, приобщится к гуманитарным ценностям, освободится от сковывающих его пороков и предрассудков.

Однако этого, к сожалению, не произошло. В результате проведенных либеральных реформ большинство россиян стали еще более озлобленными, агрессивными, пессимистически оценивающими будущее. Продолжает снижаться потребность в общественно-полезном труде, сворачивается деятельность промышленных предприятий, падает сельскохозяйственное производство. Мало того, все более отчетливо проявляются биологические признаки вырождения россиян: сокращение продолжительности жизни, падение рождаемости, возрастание смертности, рост распространенности основных заболеваний, утяжеление медицинских последствий злоупотребления алкоголем (а в последние годы и наркотиками).

В период разочарования первыми результатами либерального реформирования в 1992–1993 гг. внимание общественности сосредоточилось на поисках причин столь неблагоприятного хода событий. Наряду с внешними причинами стали активно обсуждаться и внутренние, обусловленные индивидуальными особенностями психологии и социального поведения россиян и, вообще, влиянием «человеческого фактора» (технократический термин, введенный для внутреннего пользования еще Ю. Андроповым).

Уязвленные неуспехом реформирования, общественные деятели либерального направления начали высказывать крайне пессимистические взгляды на природные способности и возможности россиян (стали заниматься мазохизмом – выражение, которое, по-видимому, первым использовал в своих выступлениях А. Яковлев). Была масса публикаций такого рода, в которых запомнились имена Л. Аннинского, Г. Старовойтовой, П. Бунича, А. Кончаловского, В. Ерофеева, Т. Толстой, Ал. Иванова. В оборот вошли термины «совок», «национальная ментальность», «мифологизированное сознание» и пр.

Наиболее характерными чертами личности россиянина⁵ объявлялись: неаккуратность, расхлябанность, пассивность, беспомощность, надежда на чудо, нежелание придерживаться установленных «правил игры», неуважение к законам и к власти (даже нашей, демократической!).

В. Новодворская, В. Горенштейн, И. Мартынов, М. Липицкий, Ю. Мамин и другие сурово настроенные критики полагали, что все эти качества, а также наклонность к лени, воровству, пьянству, безрассудству имеют глубокие корни в русском национальном характере. Такое утверждение было проиллюстрировано некоторыми из них с помощью анализа героев народного фольклора (Иванушки-дурачка, Емели и др.), а также описаний нравов россиян, сделанных английскими и французскими путешественниками во время посещения ими России в царские времена.

Явный перехлест в отрицательной оценке русского характера вызвал бурную негативную реакцию со стороны патриотически настроенных общественных деятелей. Можно отметить, например, высказывания А. Солженицына и В. Лакшина, пользующихся уважением представителей разных лагерей. Они не отрицали слабых сторон национального характера, но считали их продолжением, обратной стороной достоинств. Так, пассивность и надежда на чудо являлись продолжением уживчивости и долготерпения российского человека. На одной стороне медали были неверие в свои силы, неумение отстоять собственные интересы, на другой – сострадательность и великодушие. Импульсивность, склонность к крайностям и недостаточная системность в действиях соседствуют с готовностью к подвигу, жертвенностью и способностью мобилизоваться в трудный момент.

А. Солженицын и В. Лакшин выбрали наиболее верную, деликатную форму обсуждения качеств национального характера. Их тактика сходна с тактикой опытного психотерапевта, перед которым стоит проблема скорректировать поведение пациента. Допустим, пациент склонен к вспышкам гнева и раздражения. В общении с ним психотерапевт никогда не говорит в прямолинейной форме что-либо подобное: «Вы неправильно себя ведете, и ваши поступки отравляют жизнь вашим близким и коллегам. Поэтому вам нужно изменить свое поведение». Психотерапевт вначале оценит позитивные стороны личности пациента, обратит внимание на его активность и настойчивость, успехи на работе, заботу о близких, умение отстоять свои интересы и лишь потом скажет фразу, значимую с точки зрения психотерапии. Это звучать будет примерно так: «Среди особенностей вашего характера есть такие качества, как некоторая горячность и излишняя эмоциональность. Руководствуясь благими целями, вы доставляете иногда неприятности людям, которые любят вас. В конечном итоге вы наносите вред и самому себе тоже. Поэтому давайте попробуем научиться лучше контролировать свои чувства и поступки».

Следует отметить, что попытки использовать характеристики национальных психологических особенностей и социального поведения в целях сравнения различных народностей, их деления на хорошие и плохие, гуманные и негуманные, развитые и развивающиеся, перспективные и неперспективные воспринимаются обычно очень болезненно представителями тех наций, которые оказались в результате такой оценки в менее выигрышном положении.

Особенностью России традиционно является наличие интеллигенции – особой рефлексирующей части общества, взявшей на себя обязанности по оценке соответствия или несоответствия остальных представителей своей нации современным стандартам гуманизма и прогресса. Поскольку интересы интеллигенции и остальной части общества не всегда совпадают, оценочные суждения представителей интеллигенции часто вызывают острую негативную реакцию в обществе.

Вообще, критерии, на которых строится изучение национальных особенностей характера, очень нечетки, субъективны и легко могут быть оспорены. В рамках одной национальности существует такое большое разнообразие особенностей психологии и социального поведения людей, живущих, например, в разных регионах, что вычленить какие-либо общие, универсальные характеристики бывает очень трудно. Этим объясняется отсутствие особых успехов в попытках объективизации методов изучения национальных особенностей психики и социального поведения в рамках таких научных дисциплин, как этнопсихология, этнопсихиатрия, социология и пр. Поэтому пока эмпирическое описание остается главным методом в изучении данной проблемы.

Возвращаясь к теме внутриличностных психологических особенностей москвичей, а не россиян вообще, следует отметить, что между представителями московских субкультур имеются значительные различия. Наиболее заметными эти различия становятся тогда, когда рассматриваются личностные свойства индивидуума, расположенные по оси «эмоциональный – рациональный». Не менее интересные наблюдения могут быть получены при разделении людей на эмоционально живых и апатичных. По-разному у представителей московских субкультур проявляются свойства рационального мышления, стоящего на другом полюсе указанной оси. Наконец могут обнаруживаться очень заметные особенности в степени развития самосознания.

Говоря об оси «эмоциональный – рациональный», следует вначале дать определение, что понимается под каждым из этих двух психологических качеств. Эмоциональный человек совершает поступки под влиянием нахлынувших на него в конкретный момент чувств – отрицательных или положительных. Этап обдумывания последствий своего поступка, взвешивания всех «за» и «против» обычно отсутствует. Поведение же рационального человека диктуется разумом, рассудком, здравым смыслом. Перед совершением того или иного поступка он взвесит «за» и «против», просчитает варианты возникновения последствий поступка.

При общении с людьми у эмоционального человека на первом месте чувства, которые вызывает у него тот или иной знакомый. Если последний ему неприятен, задевает самолюбие, высказывает иную точку зрения, эмоциональный человек, скорее всего, прекратит с ним общение. В лучшем случае он это сделает без явного конфликта, в худшем – с конфликтом. Рациональный человек строит свои взаимоотношения с окружающими людьми, исходя из деловых соображений, а не только из личных симпатий и антипатий. Если кто-либо из знакомых для него не слишком приятен, но зато полезен в деловой сфере, он никогда не прервет с ним отношений.

Справедливо считается, что западная культура, основанная на прагматизме, формирует рационального, а не эмоционального человека. Субъект, недостаточно контролирующий свои эмоции, выглядит в западном обществе белой вороной. Ему приходится мучительно приспосабливаться к социальной среде. Тема драматического конфликта нонконформиста, «естественного человека», со средой вплетается в сюжеты многих западных романов и фильмов. Сидя перед телевизором во время просмотра «Санты-Барбары» или другого американского сериала, обратите внимание, как карикатурно долго влюбленные персонажи выясняют, подходят ли они друг другу по своим привычкам и пристрастиям. Это типичный образец рационального подхода даже к интимной стороне человеческих взаимоотношений.

Рационализм представителя западной культуры во многом объясняется глубоко заложенным в нем умением контролировать свои эмоции (термин «контролировать», кстати, – один из наиболее любимых в лексиконе западной манеры поведения настоящего американца (вспомните романы Ивлина Во). По западным стандартам необходимо демонстрировать положительные эмоции, даже если их не испытываешь, и, наоборот, маскировать отрицательные эмоции.

Умение владеть своими эмоциями в условиях современного общества дает человеку неоспоримые преимущества. Благодаря навыкам рационального общения приглушаются семейные конфликты, облегчаются повседневные контакты, расширяются возможности делового сотрудничества. Из представителей московских субкультур навыками контроля над своими эмоциями в наибольшей степени овладели люди арбатского типа как наиболее европеизированные. Поэтому их часто считают хитрыми и скрытными. Представители пролетарской субкультуры являются в этом отношении антиподами.

Они откровенны, прямолинейны, непосредственны, простодушны. Люди из Кунцево занимают промежуточное положение.

Говоря о психологических различиях между целыми группами населения, необходимо, однако, отметить следующее: не существует какого-либо универсального усредненного представителя той или иной субкультуры. Среди ее носителей могут обнаружиться столь большие индивидуальные различия, что сравнение между представителями разных субкультур становится вообще невозможным. Как известно, при воспитании даже в одной семье у каждого ребенка формируются свои индивидуальные особенности характера. Например, один из детей оказывается чрезмерно эмоциональным, другой, наоборот, – слишком рационалистичным.

Все это верно, но длительное существование человека в определенной культурной среде вынуждает его видоизменять свой характер и свое поведение, вырабатывать у себя одни личностные особенности и скрывать, затушевывать другие. Человек анализирует свои поступки и при этом одни из них признает правильными, достойными повторения, другие, наоборот, неправильными, такими, от которых в дальнейшем нужно отказаться. Все это формирует личность представителя той или иной субкультуры в соответствии с определенными требованиями окружающей его социальной среды.

Хотя существует теория о том, что человек, подавляя свои естественные чувства, расплачивается за это накоплением в глубине души тревоги и других отрицательных эмоций, вся же цивилизация, хотим мы того или нет, движется по пути культивирования у людей рациональных, контролируемых форм поведения, а не эмоциональных, импульсивных. То, что россияне, по сравнению с западными жителями, тратят в своей повседневной жизни больше эмоций (судя, по крайней мере, по внешним проявлениям), не вызывает, по-видимому, ни у кого сомнений. Это стало особенно характерным в последнее десятилетие нашего существования. Преобладают, к сожалению, эмоции отрицательного характера: ненависть, злоба, обида, зависть, нетерпимость и пр.

Следует, однако, заметить, что до 1985 г. эти эмоции были скрыты, подавлены. В. Солоухин писал, что при коммунистическом режиме люди из-за страха, загнанного куда-то в глубины подсознания, были как бы замороженными, в том числе и в эмоциональном отношении. Процесс оттаивания оказался крайне болезненным, чреватым различными осложнениями.

Накал эмоций к 1991–1993 гг. превысил все допустимые нормы и пределы.

В психиатрии есть термин «анестезия долороза», то есть в переводе с латинского – болезненное бесчувствие. Суть этого феномена состоит в том, что на высоте тяжелой депрессии с острейшими отрицательными эмоциями возникает ощущение отсутствия чувств, неспособности радоваться и огорчаться, сопереживать другим людям, даже близким. Нечто подобное происходило 3–4 октября 1993 г., когда сотни москвичей воочию и тысячи на экранах телевизоров наблюдали расстрел Белого дома. Эта акция не вызвала у большинства горожан адекватной гражданственной оценки происходящих событий. Большинство москвичей (здесь не говорится о явных сторонниках и противниках расстрела), испытывающих острое разочарование от политики вообще и поведения бывших своих кумиров в частности, не ощутили в этот момент ничего, кроме апатии. Не было даже наиболее естественного в такой ситуации стыда за поведение политической верхушки. А многие москвичи, сидевшие на парапетах набережной, вообще с патологическим интересом наблюдали за бойней.

Переходя к оценке эмоциональной сферы представителей различных московских субкультур, следует отметить, что навыки рационального поведения легче всего освоили, естественно, люди арбатского типа, для которых западная культура всегда была более желанна и доступна, чем для представителей других субкультур. Именно выходцы с Арбата прочитали первыми все многочисленные книги и брошюры, посвященные деловому общению, рациональному решению семейных проблем, целенаправленной тренировке тех или иных навыков и умений. Рассудочное поведение давало человеку дополнительные возможности и преимущества в различных жизненных коллизиях.

Два-три десятка лет назад на Западе и у нас среди просвещенной интеллигенции были очень популярны технократические (бихевиористские, кибернетические) модели, используемые при попытках понять поведение человека. Эти модели отнюдь не предполагали, что душу, психику человека можно изучить досконально (проникнуть в своего рода «черный ящик»). Но можно было многого достичь с помощью чисто прагматического подхода, изучив соотношение между стимулами при входе в «черный ящик» и реакциями на выходе из него. Бихевиоризм оказался очень полезен с точки зрения выработки методик коррекции поведения человека или его обучения тем или иным навыкам. Позднее, правда, обнаружилось, что бихевиористский подход не позволяет решать сколько-нибудь сложные задачи влияния на личность и поведение человека. Бихевиористские приемы воздействия на человека были дополнены так называемыми гуманистическими методами.

Возвращаясь к поведению представителя одной из московских субкультур, а не просто человека, следует отметить, что именно люди арбатского типа стихийно или сознательно действовали в наибольшем соответствии с философией бихевиоризма. Например, тому или иному человеку надо попасть к высокопоставленному чиновнику Ч. и решить с ним очень важный житейский вопрос (встать на очередь на квартиру, прописать родственника и т. п.).

Для пролетария этот чиновник был чем-то мифическим, недоступным пониманию, своего рода вещью в себе. Чтобы он снизошел к твоей жалкой просьбе, надо проникнуть к нему каким-то образом в кабинет, бухнуться на колени и суметь умолить выполнить нижайшую просьбу. Только в этом случае можно рассчитывать на успех. А уж если этого не получилось, можно выплеснуть на него, как на отвергнутое божество, всю свою досаду и злость.

Для арбатского рационалиста чиновник Ч., от которого зависит решение его житейской проблемы, – отнюдь не заоблачный житель. Он – обычный человек со своими слабостями и недостатками. Пытаясь найти выход на чиновника, человек арбатского типа соберет нужную информацию о Ч. (наверняка найдутся люди, которые обращались к нему с аналогичной просьбой), а затем узнает, что предпринимали эти люди (стимулы при входе в «черный ящик») и что из этого получалось (реакции на выходе из «черного ящика»). Ч. мог оказаться каменным человеком, если его пытаться атаковать в его конторе, и вполне доступным в домашней обстановке. Найдутся и родственники Ч., через которых можно будет воздействовать на него. Очень важно оценить влияние на Ч. стимула материального поощрения – следует или нет после воздействия этого стимула необходимая реакция. Может оказаться так, что, получив конверт с деньгами, Ч. вскочит с кресла, откроет дверь в приемную и будет кричать: «Провокация! Провокация!» Но может быть и другой вариант. Получив конверт с деньгами, Ч., как ленивый кот, совершенно спокойно смахнет его лапой в ящик своего стола. Тот же чиновник, который кричит про провокацию, может стать весьма податлив, если получит «на вполне законных основаниях» через третье лицо дефицитную путевку в круиз вокруг Европы.

Другие стимулы при входе в «черный ящик» весьма разнообразны. Может быть требовательное, подобострастное, нейтральное поведение просителя. Можно прийти к Ч. одному, а можно взять в помощь знаменитого комедийного актера. Можно войти в кабинет Ч. в понедельник, когда он, мрачный, страдает с похмелья, а можно – в пятницу, в тот момент, когда он, радостный, предвкушает предстоящую выпивку. Можно попасть к Ч. после его тяжелой командировки в Урюпинск, а можно – после приятной поездки в Париж. Какая комбинация стимулов будет при входе в «черный ящик», такой окажется и ответная реакция. В данном случае результат будет заключаться в том, удовлетворит или нет Ч. ходатайство просителя. Если просителем окажется человек арбатского типа, действующий по описанной выше схеме, результат будет скорее всего положительным.

При оценке эмоциональной сферы людей можно располагать их по оси, на одном полюсе которой будут эмоционально живые личности, на другом – апатичные. Эти понятия синтезируют в себе два параметра: настроение и активность человека. При эмоционально живом характере имеется тенденция к хорошему, веселому настроению и повышенной активности, предприимчивости.

Из представителей различных московских субкультур люди с Арбата являются эмоционально наиболее живыми. Они характеризуются жизнестойкостью, предприимчивостью, оптимистичностью, жизнелюбием, умением отстаивать свои интересы и не теряться в трудных житейских ситуациях. Люди из Кунцево уступают людям с Арбата в этом отношении. Не случайно на Съезде народных депутатов Ю. Афанасьев назвал сидящих перед ним в зале номенклатурщиков не просто «агрессивными», а «агрессивно-послушными». Их отличают низкая индивидуальная активность, отсутствие жизнелюбия, худосочность и однообразие жизни. Все это проявилось в период неблагоприятного для номенклатурщиков поворота политической ситуации в стране. В этот период многие из них оказались просто-напросто выброшенными за борт.

Еще более тенденция к апатичному состоянию обнаруживается у представителей пролетарской субкультуры. Определяющими их характеристиками часто являются скудость побуждений, вялость, пассивность, безынициативность, отсутствие четко выраженных интересов и увлечений. Именно поэтому у многих из них легко формируется зависимость от алкоголя – средства, создающего искусственный подъем настроения и на начальном этапе стимулирующего активность человека. Как показывает опыт работы с пролетариями, зависимыми от алкоголя, в случае отказа их от спиртного они особенно резко ощущают апатию. Это состояние наиболее отчетливо проявляется тогда, когда человек оказывается вне внешнего контроля, предоставлен самому себе, например, в выходные дни.

Такое суждение о характере пролетария в Москве отнюдь не может быть распространено на основные массы населения, особенно в провинции. Жители Москвы оказались под влиянием особых факторов, о которых речь пойдет ниже. Как постоянно подчеркивает А. Солженицын, большинство обычных людей в провинции еще сохранили свое здоровое душевное ядро. Это особенно относится к русским женщинам. Они, несмотря на все испытания, остаются жизнелюбивыми, оптимистичными, проявляют активный интерес ко всему, что происходит в мире. В отличие от многих москвичей, выходцев из этой же среды, провинциалы сохранили способность к сочувствию, сопереживанию, проникновению в заботы и тревоги постороннего человека.

При этом существует разница между российским и западным человеком, состоящая в том, что проявления доброжелательности у первого более искренни, непосредственны, в то время как у второго – искусственны, заранее отработаны. Если у российского провинциала первая реакция на чужака бывает настороженной, хмурой, то в последующем он часто проявляет отзывчивость, бесхитростность, а порой и жертвенность в оказании помощи постороннему человеку. Западный человек может быть внешне улыбчивым, доброжелательным, демонстрировать готовность к дружескому отношению, но в глубине души всегда точно знает ту границу, которую он не должен перейти в проявлениях этого самого дружеского отношения, которое кончается там, где кончается целесообразность.

В психологии эмоциональные проявления человека часто рассматриваются с позиции характерных для него реакций на фрустрацию⁶. Существуют относительно благоприятные, конструктивные и неблагоприятные, неконструктивные формы реакций на фрустрацию. Первые более характерны для представителей арбатской, вторые – для представителей пролетарской субкультуры. Человек из Кунцево может прореагировать на неудачи и так, и эдак.

Когда представитель арбатской субкультуры не мог реализовать свои честолюбивые планы и намерения, что случалось сплошь и рядом, он находил себя в побочных сферах (так называемый феномен компенсации). Особо амбициозные и энергичные люди этого круга становились неформальными лидерами в общественных организациях, гаражных или строительных кооперативах, андеграундных культурных течениях, наконец, в политическом диссидентстве. Как только появилась возможность выйти на более широкий общественный уровень, выходцы с Арбата немедленно воспользовались предоставившимся шансом.

У людей пролетарского типа реакция на фрустрацию чаще была неконструктивной. Неспособность «выбиться в люди» оставляла глубокий след в их душах, хотя открытого признания в этом добиться обычно не удавалось. Для пролетария с активной жизненной позицией была характерна фиксация на царящих в обществе несправедливостях, система объяснения того, почему он не преуспел в этой жизни. Его логика часто сводилась к следующему: будучи простым, но честным человеком, пролетарий «горбатился» за жалкие блага, которые ему перепадали, в то время как сынки из привилегированных семей получали в десятки раз большие блага, не пошевелив и пальцем. Вину за неудачи он, как правило, возлагал не на самого себя, а на несправедливое общество (феномен переноса). У пассивного человека более характерной формой реакции на фрустрацию являлась апатия, о которой уже говорилось ранее.

Если вернуться к рассмотрению шкалы «эмоциональный – рациональный» и сконцентрировать внимание на втором полюсе этой оси, то окажется, что существуют различия между представителями трех основных московских субкультур и в сфере рационального мышления.

Говоря об уровне знаний в обществе, сейчас принято сравнивать в этом аспекте дворянскую верхушку царской России и советскую номенклатуру. Отмечается огромная разница. Если среди дворян было много ярких личностей, добившихся мирового признания в гуманитарных, естественных и технических науках, то среди номенклатурных работников таких людей не было и быть не могло. Советская власть по сути своей представляла собой охлократию. Номенклатурное сито пропускало только посредственностей. Большие знания, высокая компетентность, известность среди специалистов не только не поощрялись, но и вызывали подозрение, недоверие. Поэтому среди номенклатурных работников преобладали дилетанты, полузнайки, халтурщики.

Но интереснее, наверное, при сравнении ориентироваться не на облик выдающихся представителей прежней цивилизации, а на уровень культуры членов обычной дворянской семьи. А. Битов приводит большой перечень чисто практических знаний и навыков дворянской дамы, к которым относятся не только способность музицировать, разбираться в литературе, ездить на лошади, но и умение вести дом, рукодельничать, ухаживать за детьми. Взять такую элементарную вещь, как понимание окружающей нас природы, знание видов растений, животных, минералов. Трудно сравнивать в этой области людей из образованных слоев общества в прошлом и аналогичных групп населения в настоящем.

Некомпетентность распространилась с верхов общества на широкие круги специалистов в различных отраслях народного хозяйства. Как говорят, культурные ценности приобретаются или утрачиваются за срок, равный жизни трех поколений (3 × 30 = 90 лет). Со времен царской России как раз прошел этот срок. Узкие специалисты в каких-либо конкретных областях знания (например, строительство мостов, техника выполнения хирургических операций), особенно если они относятся к профессиональным династиям, могут очень убедительно доказать, что разрыв между уровнем работы специалистов на Западе и у нас в стране увеличивался. Это стало особенно заметным как раз через три поколения после исчезновения «буржуазных специалистов».

Существовала лишь одна промышленная сфера в СССР, где уровень знаний и умений специалистов был сопоставим с уровнем знаний и умений зарубежных коллег, – система предприятий ВПК. Но знания специалистов, занятых в данной сфере, были сугубо научно-техническими. Компетенция же наших ученых, специализирующихся на знаниях о человеке, начиная от его биологических механизмов передачи наследственности и кончая закономерностями существования крупных социальных сообществ, находилась, к сожалению, на крайне низком уровне. Объяснение этому сейчас всем известно – чрезмерная политизированность, идеологизированность нашей науки.

У основной массы населения еще более низкая естественно-научная образованность. Но в условиях контроля за общественным сознанием в тени были знахарские методы, средневековые поверья, оккультные знания. Когда контроль ослабили, все эти явления мгновенно оказались в центре общественного внимания и продемонстрировали истинный уровень естественно-научной образованности населения.

Сейчас много пишут о мифологизированном сознании россиянина. Скучным и безжалостно реалистичным естественно-научным знаниям наш человек предпочитает красивые мифы, обещающие ему процветание и быстрое освобождение от всех невзгод. Это проявляется и в зрительских, газетных, книжных симпатиях широкой аудитории, и в карикатурных попытках деловой активности простых людей, и в буме знахарских лечебных методов. При ослаблении государственного информационного контроля оказалось, что сознанию российского обывателя адекватны самые примитивные, имеющие хождение в «третьем мире», образцы массовой культуры (вспомните бум вокруг сериала «Богатые тоже плачут»).

Если говорить об уровне позитивных знаний трех московских групп населения, то представители арбатской субкультуры окажутся, конечно, вне конкуренции. Интеллектуальная обслуга власти, состоящая как раз из людей такого типа, всегда имела возможность пользоваться любыми источниками информации, недоступными для рядового советского человека. Изучая «враждебную» науку или идеологию, люди с Арбата официально пользовались закрытыми фондами библиотек, изданными малым тиражом для служебного пользования западными литературными источниками, ездили на зарубежные симпозиумы. Высокопоставленные представители кунцевской субкультуры имели, конечно, аналогичные или даже еще бóльшие возможности, но использовать их они либо не могли, либо не хотели.

Среди «детей Арбата» всегда существовал и интенсивный обмен неофициальной информацией. Широко использовались самиздат, «тамиздат», устные сведения, передающиеся из одного родственно-дружеского кружка в другой. Авторитетные представители арбатской субкультуры, поддерживающие связи со своими просвещенными коллегами и знакомыми из-за рубежа, всегда знали, чего стоят тот или иной ученый, та или иная научная школа, то или иное направление научной или общественной мысли.

Это, конечно, не значило, что эрудиты с Арбата тут же спешили донести ценную информацию до широких слоев населения. Жесткие правила игры в идеологию вынуждали работников науки, искусства или культуры раздваиваться, создавать систему взглядов и понятий для себя, для избранных и другую систему – для всех остальных.

Циркулирующие же в среде советского обывателя политические, естественнонаучные, бытовые и прочие мифы на Арбате хождения, как правило, не имели, так как представители арбатской субкультуры были не потребителями, а, скорее, производителями этих мифов. Фабрикуя по заказу властей очередной миф, они в этот миф, естественно, не верили, зная, что на самом-то деле все обстоит по-другому.

Самыми крупными изготовленными по заказу властей являлись мифы о коммунизме, развитом социализме, ленинских нормах морали. Поскольку в эти мифы уже не верил никто, даже самые простодушные провинциалы, радости их создатели не испытывали. С гораздо большим энтузиазмом фабриковалась более поздняя серия мифов о перестройке, гласности, общечеловеческих ценностях.

Когда арбатские творцы мифологии уже сами стали решать, какие мифы нужны российскому человеку, а какие – нет, они возобновили привычную работу с особым удовольствием и энтузиазмом. Находились убедительные доказательства того, что страна не выживет, рухнет без реформ. Оказались жизненно необходимыми немедленный переход к свободному рынку, освобождение цен, обвальная приватизация, первоначальное накопление капитала (не важно, честное или нет). Для обслуживания новых мифов была создана целая система агрессивной риторики, фразеологии. Если ты согласился с этой риторикой, ты свой, современный человек, если нет – чужак, ретроград и вообще негодяй. В качестве создателей риторики запомнились имена Г. Попова, А. Собчака, Е. Гайдара, А. Чубайса, Ю. Черниченко, Ал. Иванова, К. Борового, А. Янова, О. Лациса, Л. Пияшевой и др. Далее введенная этими людьми фразеология была подхвачена эпигонами во всех концах страны.

Одним из самых важных видов рационального знания является самосознание (самооценка, сознание «Я»), которое у человека может быть хорошо или плохо развитым. При хорошо развитом самосознании человек правильно оценивает себя: свой внешний вид, свой характер, свои познания, свои возможности и, наконец, свое место в человеческом сообществе. Правильная оценка – это прежде всего такая оценка, которая совпадает с оценкой большинства окружающих людей.

Независимо от того, удалось индивидууму достичь социального успеха или нет, его самооценка может быть адекватной, может быть завышенной, а может и заниженной. Оптимальной является адекватная самооценка. Заниженная самооценка сопровождается, как правило, угнетенностью, апатией, безынициативностью. Завышенная самооценка способствует, наоборот, душевному подъему и росту активности человека, но порождает неоправданные иллюзии, ведет к совершению ошибок или неадекватных действий и, главное, не дает возможности корректировать свое поведение из-за того, что ошибки не осознаются.

Чтобы у человека сформировалось развитое и адекватное самосознание, необходимо, во‐первых, получение им определенного минимального уровня общей образованности. Но этого недостаточно. Ребенок с раннего возраста должен интенсивно взаимодействовать с окружающими и постоянно получать от них «обратную связь». Необходимо также соблюдение жестких правил системы «поощрения – наказания», в соответствии с которой отношение к ребенку строится на основе объективной хорошей или плохой оценки его поступков. Чрезмерная рациональность такого подхода должна компенсироваться щедрыми проявлениями любви и заботы.

Наличие проблемы формирования адекватного самосознания понимают не многие; может быть, только отдельные представители арбатской субкультуры способны создать в своих семьях полноценные условия для развития личности. Но даже это не исключает возникновения любых частных деформаций при развитии сознания «Я». Чаще всего наблюдается либо завышенная самооценка при потворствующем воспитании (ситуация «кумира семьи»), либо, наоборот, заниженная самооценка при дефиците любви и тяжелом психологическом климате в семье.

У людей с развитым самосознанием возможна еще одна психологическая особенность, неоднозначная с точки зрения позитивной или негативной оценки. Человек может иметь расщепленное или раздвоенное сознание, позволяющее ему говорить одно, а думать иное, испытывать одни эмоции, а внешне проявлять другие, желать совершения одного действия, а поступать иначе (феномен Штирлица). Для сильного и уравновешенного человека обладание такой способностью позволяет быстрее адаптироваться в чуждой среде, а также дает возможность легче манипулировать окружающими людьми. Для слабого же человека раздвоенность сознания, наоборот, является источником тревоги, напряжения и психологического неблагополучия. Феномен расщепления сознания характерен для некоторых людей арбатского, реже – кунцевского типа.

Хуже всего самосознание формируется у тех представителей пролетарской субкультуры, в семьях которых дети предоставлены сами себе. Вырастая, они не знают, как выглядят, какая у них фигура, какую одежду им носить, как ухаживать за своим телом, какие движения и жесты им подходят, какие – нет.

Не умея дифференцировать свои ощущения, они не знают, почему им в данный момент плохо: то ли потому, что болит зуб, то ли из-за того, что обидел руководитель на работе, то ли от сглаза соседки.

Еще хуже человек пролетарского типа может прогнозировать реакцию людей, с которыми он взаимодействует. Характерна грубая переоценка заинтересованности им собеседника: не важно какой – положительной или отрицательной. Приходя в какую-нибудь контору и видя, что начальник конторы сидит с мрачным видом, он рассматривает отрицательные эмоции этого человека с точки зрения враждебного отношения именно к нему, пролетарию, лично. Между тем чиновник может быть мрачным просто из-за того, что страдает запором. Фальшивое внешнее дружелюбие какого-либо мошенника человек пролетарского типа, наоборот, расценивает как особую приязнь к себе, хотя мошеннику в действительности наплевать на пролетария.

Представители кунцевской субкультуры, формирующейся из относительно способных и сообразительных индивидуумов различных групп населения, по степени развития самосознания занимают промежуточное положение между людьми арбатского и пролетарского типов. Не обладая этим качеством, они просто-напросто не смогли бы сделать карьеру. Самосознание номенклатурщика иногда, как и у арбатского человека, раздваивалось, создавая душевный дискомфорт. Одно «Я» – это боязливый, часто провинциальный человек невысокой общей культуры. Другое «Я» – начальническое, принадлежит обладающему большой властью человеку, к которому подчиненные относятся с подчеркнутым уважением.

Говоря об индивидуальном самосознании, следует также сделать попытку переноса этого понятия на общество в целом и рассмотреть категорию общественного самосознания, с которым у нас в последние годы не все, видимо, в порядке.

Перемены в стране немало способствовали возникновению кризисной ситуации в этой сфере. Вслед за ниспровержением коммунистических идолов критике подверглись все стороны нашего бытия. Рефлексирующая интеллигенция неопровержимо доказала, что у нас все хуже, чем на Западе: машины, изобретения, кинофильмы, исторические романы, экологические условия, способы общения людей друг с другом. Даже первый «прораб перестройки» А. Яковлев с трибуны партийного съезда выразил свое возмущение поднявшейся волной всеобщего очернительства и мазохизма.

Прежние ценности оказались разрушенными, а новые, типа «обогащайтесь», оказались не всем по зубам. Теперь вообще в нашей социальной среде нет общепринятых представлений о том, что красиво, а что безобразно; что прилично, а что нет; что умно, а что глупо; что модно, а что устарело. Социальные психологи называют эту ситуацию кризисом идентичности.

Глава III
Обращенные вовне психологические проявления у представителей московских субкультур

Речь идет о тех психологических характеристиках людей, которые обращены во внешний мир и непосредственно влияют на поведение в человеческом сообществе. Это влияние может проявляться крайне неблагоприятно, деструктивно, даже разрушительно, как это бывает при агрессии. В других случаях определенные психологические особенности могут вести к не столь деструктивным формам поведения. Тем не менее обладающие ими люди способны ущемлять интересы окружающих, ставить их в невыгодное положение. Так бывает при манипулировании. Наконец, отношения между индивидуумом и окружающими могут быть просто партнерскими, при которых интересы окружающих людей оказываются не затронутыми.

Резкий рост уровня агрессивности⁷ в нашей стране в последнее десятилетие виден невооруженным глазом. Если в 80-х годах агрессия проявлялась преимущественно в индивидуальных формах, то в 90-х – в коллективных. В 80-х годах (попробуйте вспомнить) перебранки, а то и потасовки вспыхивали очень легко, даже без серьезных поводов. Это происходило в магазинах, на предприятиях общественного обслуживания, в общественном транспорте, в цехах и производственных бытовках, на квартирах, во дворах, на лестничных площадках. Наблюдались все оттенки отрицательного отношения человека к человеку: ненависть, злоба, презрение, зависть, подозрительность, придирки по пустякам, принуждение к чему-либо, вплоть до изощренного мучительства или беспочвенных, фантастических обвинений.

В 90-х годах агрессия стала, как говорят социологи, канализироваться, превращаться в формы более организованные, групповые, преследующие материальные или политические цели. Мелкие стычки начали переходить в столкновения больших групп людей вплоть до войн, разгоравшихся, в первую очередь, в местах традиционного национального противостояния на окраинах страны. В 1993 г. политическим авантюристам удалось даже развязать небольшую гражданскую войну в центре Москвы.

Психологическим качеством, противоположным агрессии, является, как известно, миролюбие. Если агрессия всегда была естественным побочным продуктом любой активности человека, борющегося за власть, богатство, обладание женщиной, то миролюбие приходилось насаждать искусственно, преодолевая огромное сопротивление «человеческого материала». Одним из главных факторов, позволяющих сдержать проявления агрессии в человеке, является религия. Если влияние религии ослабевает (как это было в России в течение бóльшей части XX века), снимаются барьеры, сдерживающие агрессию, и уровень насилия в обществе возрастает. Если влияние религии на людей усиливается (как это происходит сейчас), можно ожидать благоприятных перемен в обществе.

В психологии в последние годы появился специальный раздел под названием «виктимология», в котором изучается поведение в различных ситуациях жертв агрессии и предлагаются меры профилактики насилия. Например, тот член супружеской пары, который попустительствует партнеру хотя бы в слабых проявлениях агрессии и позволяет ему добиваться таким путем каких-либо уступок, как раз и обладает повышенной виктимностью, то есть подвергает себя риску стать жертвой уже явного насилия.

Переходя непосредственно к описанию проявлений агрессии среди представителей различных групп населения Москвы, необходимо сразу отметить, что прямое агрессивное поведение характерно в первую очередь для представителей пролетарской субкультуры, хотя уровень агрессивности очень высок у всех членов нашего общества. Высокий уровень агрессивности у людей пролетарского типа отнюдь не означает, что они умеют отстаивать свои интересы и давать действенный отпор противнику. Скорее наоборот. Пролетарии очень болезненно относятся к внешним, поверхностным ситуациям ущемления их прав, но не умеют постоять за себя в принципиальных вопросах, где надо проявить скрытые упорство и терпение.

Понаблюдайте в различных ситуациях за типичным представителем пролетарской субкультуры, допустим, за Р., человеком пожилого возраста, бывшим рабочим, находящимся на пенсии. Вот он с мрачно-воинственным видом входит в метро. На лестнице Р. никогда не уступит вам дорогу, скорее наоборот – из принципа загородит проход. Садясь в вагон, он будет расталкивать окружающих, чтобы занять место, первым ворваться в вагон. Но, допустим, Р. все же занял место и на время успокоился, разгадывая входящих и выходящих пассажиров.

Раздражение вновь начинает разгораться в нем, когда он видит загородивших вход мешочников-провинциалов, цыган, кавказцев, развязных девиц.

Предположим, Р. добрался до места назначения – собеса, куда он идет выяснять размеры своей пенсии после очередного принятого Госдумой закона. Наверняка он будет действовать неадекватно ситуации, не разобравшись в тексте постановления, не выяснив предварительно по телефону дни и условия приема, не прочитав бумаг, вывешенных на доске объявлений. Когда Р. узнает, что по каким-либо формальным причинам на него закон не распространяется, он реагирует на обиду привычным образом – руганью, обещанием покарать обидчиков, перечислением своих заслуг перед обществом. Поскольку все это на закаленных работниц учреждения не действует, он уходит из собеса с сердечным приступом и оказывается столь же далеким от решения своей проблемы, что и вначале. Придя домой, Р. может сорвать свою злобу на домашних. Между тем, вникнув в содержание закона, набравшись терпения, проконсультировавшись здесь же, в собесе, с юристом, запасшись необходимыми бумагами, он мог бы, возможно, решить свою проблему.

Если вы поговорите с женой Р., то узнаете, что, несмотря на свой внешне суровый вид, человек он открытый, отзывчивый и даже добрый. Может быть, только излишне эмоциональный и горячий по характеру. За свою жизнь и рабочую карьеру этот пролетарий видел много несправедливостей. Когда Р. работал на крупном московском заводе, то постоянно возмущался тем, сколько административно-партийно-профсоюзных захребетников паразитируют на нем и на таких, как он. Он видел, как начальство приторговывает жильем, оборудованием, лимитом на московскую прописку. Злость у него в душе накапливалась, но разряжалась она, естественно, не на захребетниках, а на домашних или случайных объектах, которые подвернутся под руку.

Молодого представителя пролетарской субкультуры, например, сына описанного выше человека Р., сейчас трудно представить у станка на том же предприятии, где работал его отец. В лучшем случае Р. (мл.) будет сидеть за рулем автомобиля одной из расплодившихся в Москве фирм. Окажется, что он так же горяч, несдержан и агрессивен, как и его отец. На улице Р. (мл.) никогда не пропустит пешехода, а будет с риском совершения наезда стараться проехать первым. В дорожном потоке он, вместе с сотнями его собратьев, создает столь характерную для Москвы лихорадочно-напряженную гонку. Р.-младшего часто «накалывают». Поэтому нервы у него никуда не годятся. Уставший и озлобленный, да еще приняв дозу спиртного, он является еще бóльшим, чем его отец, источником грубых конфликтов, вплоть до явной физической агрессии.

В худшем (для общества) случае молодой пролетарий в зависимости от своих возможностей пополняет ряды охранников или бандитов («бультерьеров», по выражению С. Говорухина). В этой среде агрессия – это не черта характера человека, а вынужденная манера поведения, даже образ жизни. Некоторые из «бультерьеров» выбиваются в люди, становятся респектабельными джентльменами, предпочитающими мирные способы разрешения конфликтов и легальный бизнес (как крестный отец в знаменитом одноименном фильме). Однако бóльшая часть, будучи многократно «кинутыми», начинают пить, употреблять наркотики и бесславно заканчивают свой путь на криминальном дне.

Справедливо считается, что агрессия как выражение определенного эмоционального состояния является следствием глубоко запрятанных в человеке психологических комплексов, проявлением ущербности и деформированности самосознания. Сильный, уверенный в себе человек, как правило, не агрессивен, а спокоен и снисходителен к слабостям других. Чем больше индивидуум ущербен, обижен жизнью, тем бóльшие запасы ненависти и агрессивности он таит в своей душе.

В 80-х годах мне пришлось работать в московской наркологической больнице № 17, где лечились от алкоголизма и одновременно трудились на ЗИЛе около 7 тысяч человек. Эти люди были уникальны по количеству накопленной в их душах горечи и ненависти к окружающему миру. Такого рода эмоции проявлялись, в частности, во время групповой психотерапии. Поскольку от психотерапевта не зависело решение их самых насущных вопросов – ускоренной выписки, перевода на более легкие условия труда и пр., – то они во время психотерапевтических сеансов позволяли себе высказываться обо всем откровенно.

Больные алкоголизмом злобно ругали всё и вся. Особенно много отрицательных эмоций вызывало обсуждение бросивших их жен. Доставалось и перестающим заботиться о них родителям, обходящим их стороной друзьям и родственникам.

Новая волна ненависти поднималась тогда, когда речь заходила о работниках милиции и судов, задерживающих наркологических пациентов дома и на улице, заводящих на них уголовные дела и направляющих их на принудительное лечение. Много нелестных слов говорилось об администрации предприятий, увольняющей больных алкоголизмом с работы по статьям КЗОТа. Естественно, ничего хорошего эти пациенты не могли сказать о врачах, лечивших их в больнице, и вообще о порядках в данном лечебном учреждении. «Концлагерь» – было одно из самых мягких определений. Когда больные говорили о неприятных эпизодах своей жизни, их движения становились порывистыми, жесты – утрированными, голос – чрезмерно громким. Они не могли усидеть на месте, краснели, бледнели, покрывались пóтом.

Насколько агрессивны эти люди вообще, можно было судить по их поведению при посадке в автобусы, отвозящие их на ЗИЛ. За право первыми ворваться в автобус они устраивали побоище, а один раз до смерти затоптали своего же собрата.

Столь же жестокими были стычки между ними в цехах завода, по дороге с завода в больницы, в палатах лечебного учреждения. Иллюзия внешнего порядка создавалась, лишь когда власть в отделении окончательно захватывали выходцы из криминальной среды. Легко себе представить, что могли бы натворить семь тысяч этих наркологических больных под действием алкоголя и наркотиков в случае возникновения городской смуты!

Возвращаясь к ситуации проведения групповой психотерапии, следует отметить, что больные алкоголизмом на сеансах как бы заражались друг от друга отрицательными эмоциями – «индуцировали» один другого. Вполне понятно и их негативное отношение к лечению. Следует отметить, что согласие на пребывание в больнице было вынужденным, так как при отказе их через суд направляли на 1–2 года в лечебно-трудовые профилактории в системе МВД. Во время бесед они не только не высказывали намерения бросить пить, но демонстративно заявляли, что после выписки напьются и лягут прямо у стен больницы (в том, что такие обещания иногда действительно выполняются, можно было убедиться, выйдя за ворота данного учреждения). Правда, после групповой беседы некоторые из больных подходили и по секрету сообщали врачу, что они действительно хотят бросить пить, «завязать», но боятся об этом сказать в присутствии других больных («они ведь заклюют, засмеют меня»).

Индивидуальное знакомство с каждым больным алкоголизмом позволяло убедиться, что в основе чрезмерно повышенной агрессивности лежит чувство ущербности, обиды, попранной справедливости. Готовые наброситься на любого противоречащего им человека, эти люди оказывались беспомощными, беззащитными в ситуациях, в которых нужно было отстаивать свои интересы. Вместо того, чтобы спокойно разрешить встающую перед ними проблему, они возбуждались, пытались применить самый быстрый силовой способ, а потерпев неудачу, напивались, вообще уходя таким образом от решения проблемы. Они были порой беспомощны как дети, не зная ни своих истинных возможностей, ни реальных прав. В результате эти люди теряли семьи, места работы, попадали под суд (обычно за правонарушения против личности). Их везде обманывали и эксплуатировали. Пользуясь жестоким отношением к алкоголикам в то время в обществе, жены или братья (сестры) отбирали у них квартиры, начальники на работе заставляли выполнять невыгодную работу, городские власти использовали их как бесплатную рабочую силу.

В конце концов они, имея московскую прописку, практически поселялись в наркологической больнице. Периоды многомесячного пребывания в ней перемежались короткими выходами на свободу, сопровождающимися, как правило, загулами.

За несколько дней загула больные «спускали» те небольшие деньги, которые им удавалось заработать во время предшествующего лечения в стационаре и работы на ЗИЛе. Ходить строем для приема пищи или просмотра кино казалось для них более подходящим, чем самим приготовить обед или, взяв билет, посетить кинотеатр на воле.

За больницей закреплялись, конечно, только те больные из пролетариев, которые имели прочные навыки к ручному труду и были не слишком деградированными (то есть сниженными в умственном и морально-этическом отношении). На следующем этапе более глубокой деградации эти люди становились бомжами.

Одним из следствий повышенного уровня агрессивности наших граждан является вандализм – бессмысленное уничтожение материальных ценностей в транспорте, на оборудованных остановках, в местах общего пользования. Ю. Мамин в одном из своих фильмов даже использовал демонстрацию акта вандализма (крушение молодым человеком телефонной будки) для показа повседневного быта наших городов.

Представьте себе компанию неустроенных подростков, возвращающихся воскресным вечером из сияющей огнями Москвы в свой темный и неуютный угол Подмосковья. Из окон электрички видны их нарядные сверстники, идущие в сверкающие дискотеки. Дурное настроение накладывается на глубоко спрятанное чувство социальной ущемленности, неполноценности и прорывается в виде акта бессмысленного кромсания ножом обивки сидений. Это не важно, что завтра их же отцы и братья будут ремонтировать вагоны и недобрым словом поминать вандалов. Сейчас они выместили на окружающих предметах свою злобу.

Представители кунцевской субкультуры также по сути своей очень агрессивны, но принятые в этой среде правила приучили их частично сдерживать свои эмоции. Представьте себе такую ситуацию. Ничем не примечательная гражданка Д. приезжает отдыхать на один из курортов и встречает там свою подругу детских лет Г. Они вместе росли в одном из поселков в глубинке России. Г. была обычной хамоватой, неряшливой поселковой девчонкой, воровавшей яблоки, способной при выяснении отношений прибегнуть к помощи ногтей и зубов. Уехав поступать в техникум в областной центр, она после этого в своем поселке не объявлялась.

К моменту встречи с Д. Г. преобразилась. Сейчас она – сдержанная, приветливая, холеная, пахнущая французскими духами дама, которая держит вилку в левой, а нож – в правой руке. Если Д. прозябает в дешевом профсоюзном санатории, то Г. вместе со своим мужем-номенклатурщиком отдыхает в роскошном санатории Четвертого управления. Г. зазывает Д. в этот санаторий и показывает все достопримечательности. Сидя на скамейке, они вместе кормят белочек и рассуждают о живописи французских импрессионистов. Съев конфетку, Г. бросает обертку от нее не на землю, как всякий обычный человек, а в урну. Но через день Г., похвалившись своими возможностями и привилегиями, потеряла интерес к Д., и они снова надолго расстались до очередной случайной встречи.

Между тем, через десяток лет после описанного эпизода муж Г. теряет номенклатурную должность, и супружеская пара вновь становится обычной и ничем не выделяющейся. Жаль, что бывшие подруги в этот период не встретились и Д. не увидела, как легко слетел с Г. налет благовоспитанности. Она вновь превратилась в поселковую хабалку. Стоило видеть ее ругающейся с продавщицей в магазине из-за обвеса или злобно обвиняющей бывших приятелей мужа, не протянувших ему руку помощи в трудную минуту («а ведь он сделал им столько хорошего!»).

Для людей арбатского типа грубая агрессивность, за исключением случаев психического нездоровья, нехарактерна. Они скорее уйдут от явно конфликтной ситуации. Если, допустим, выходцу с Арбата предстоит общение с малоприятным типом, арбатский человек скажет себе: «Я предпочел бы уйти от контакта с ним, но интересы моего дела, моей семьи вынуждают идти на это. Я настрою себя на общение с несимпатичной личностью не как с равной мне, а просто как с объектом вынужденного взаимодействия. Поэтому на провоцирующие меня выпады не поддамся. Он ко мне с хамством – я к нему с улыбкой. А успокою себя таким, например, аргументом: ударившись ногой о стул, я же не бью стул. Представлю себе, что человек, с которым мне предстоит общение, как раз этот стул». После такого внутреннего диалога арбатский человек спокойно идет на запланированную встречу.