Read the book: «Гиперборейская чума»

КАССАНДРЕ

 
Я не искал в цветущие мгновенья
Твоих, Кассандра, губ, твоих, Кассандра, глаз,
Но в декабре – торжественное бденье —
Воспоминанье мучит нас!
И в декабре семнадцатого года
Всё потеряли мы, любя:
Один ограблен волею народа,
Другой ограбил сам себя…
Но, если эта жизнь – необходимость бреда,
И корабельный лес – высокие дома —
Лети, безрукая победа —
Гиперборейская чума!
На площади с броневиками
Я вижу человека: он
Волков горящими пугает головнями:
Свобода, равенство, закон!
Касатка, милая Кассандра,
Ты стонешь, ты горишь – зачем
Стояло солнце Александра
Сто лет назад, сияло всем?
Когда-нибудь в столице шалой,
На скифском празднике, на берегу Невы,
При звуках омерзительного бала
Сорвут платок с прекрасной головы…
 

О. Мандельштам

У вечности ворует каждый…

О. Мандельштам

1

В первый понедельник апреля 1998 года все пассажиры станции метро «Сокол», неподалёку от которой родился автор знаменитого душедробительного шлягера «Ласточка-птичка на белом снегу», были объяты таким волнением, словно неожиданно для себя приняли участие в съёмках очередной серии похождений какого-нибудь Стреляного, Меченого, Уколотого или Ответившего-За-Козла. Если не брать в расчёт именно нарочитые зрелища, то привлечь в наши дни внимание честной публики к любого рода инцидентам довольно трудно: мужчины, как более ответственные, стремительно отворачиваются, смотрят под ноги и на плафоны, устремляются без необходимости в переходы и забиваются в щели настолько узкие, что потом приходится с немалой силой раздвигать киоски, чтобы вынуть незадачливого уклониста. Женщины же, никогда не рассмотрев толком, в чём, собственно, дело, начинают нести правительство.

Такие уж это были времена: президент воевал с парламентом, а объединившись, они воевали с народом; олигархи гоняли национально-мыслящих предпринимателей и получали в ответ; церковь ополчилась на телевидение, комсомольцы-бомбисты – на статуи; правительству велели пока сидеть в кабинетах, но быть готову в любой момент переменить место; расходы населения неуклонно превышали его же доходы, а бедность достигла таких масштабов, что деньги вместо кошельков и бумажников привычным стало носить в картонных коробках. Были ещё бомжи и чеченцы, братва и нацисты, ОМОН и РУОПП, а также какие-то таинственные, а потому невыразимо страшные «крысятники», – и кто с кем сражался на улицах и площадях, взрывал лимузины, лифты и вагоны, простой обыватель предпочитал узнавать из газет и репортажей мобильного ТВ, где среди репортёрш высшим шиком считалось вести репортаж, поставив изящную ножку на голову трупа…

Появление на платформе высокой и крепенькой девицы с рюкзаком за плечами вначале вызвало просто лёгкий эстетический шок.

Представьте себе центральную фигуру с картины Питера Пауля Рубенса «Союз Земли и Воды», помолодевшую до восемнадцати лет, ростом с центровую баскетбольной команды «Уралочка», одетую в расстёгнутую полушубейку из таких соболей, что даже некоторые мужчины смотрели не на рвущуюся далеко вперёд грудь, а только и исключительно на шубу, не замечая грубости швов и нелепости покроя. На голове, лихо сдвинутая на затылок, чуть держалась огромная соболья же ушанка, к которой сзади пришит был кусок джинсовой ткани, взятый с коленки. Достаточно бесформенная юбка в крупную серо-буро-малиновую клетку казалась дикой, и лишь большой знаток распознал бы цвета клана Маклаудов – и, может быть, поостерёгся. Но знатоков в толпе не случилось… Ноги девы обтягивали чёрные сапоги-чулки с лаковыми головками и на чудовищной платформе – ровесники сигарет «Союз-Аполлон» и песни «Арлекино». Но от стáтей и прелестей девушки взгляд неизбежно переползал чуть назад, на исполинский рюкзак, какого никто из живущих никогда не видел и уже не надеялся увидеть.

Вряд ли создатель этого рюкзака рассчитывал, что его изделие будут использовать по прямому назначению – подобно тому, как мастер Андрей Чохов отливал свою Царь-пушку для вечности, как на цеховых праздниках бондари сооружали невиданные бочки, а сапожники тачали великанские сапоги. Но не только и не столько величиной поражал рюкзак. Десятки карманов и карманчиков, пистонов и клапанов покрывали его в совершеннейшем беспорядке, повсюду болтались концы ремней и шнуровок, кожаные и джинсовые заплаты украшали его, как шрамы украшают лицо бурша. В промежутках между заплатами виднелись чьи-то автографы, и вряд ли они принадлежали людям заурядным. Странная желтовато-рыжая окраска рюкзака вроде бы не бросалась в глаза сразу, но спустя какое-то время начинала вызывать нервный зуд – как будто где-то проводили по стеклу расчёской. Довершало картину небольшое почерневшее весло, притороченное к рюкзаку сбоку.

В левой руке девушка несла помятый пятилитровый алюминиевый бидон с замотанной чёрной изолентой горловиной, а в правой – изящную продолговатую замшевую сумочку с золотым медальоном, более уместную в сочетании с «маленьким чёрным платьем» и туфлями от Галлиони.

Наверное, только полная чужеродность этого предмета и подвигла Джеймса Куку, бывшего студента Университета дружбы народов имени Патриса Лумумбы, а ныне воришку «на отрыв» и торчка в предпоследней стадии, второй день угорающего без дозы, на свершение неразумного поступка. Во-первых, место и время были решительно непригодны для такого рода акции. Исполнять её следовало на воле, имея множество путей отхода, или же в толпе, коя всегда равнодушна. Здесь путь отхода был, в сущности, один: наверх. Народу же на толпу не набиралось никак. Во-вторых, намеченная жертва… Но, возможно, бедолага Джеймс видел только сумочку и не видел её обладательницу. Он хорошо знал, что такие сумочки обычно носят вполне беспомощные особы, способные разве на пронзительный вопль. А может быть, скудеющим рассудком он верно оценил возможный вес рюкзака и решил, что никто с таким грузом за плечами его, легконогого, не догонит.

И когда из подкатившего поезда вышли немногочисленные пассажиры и направились к лестницам, ведущим на галерею, Джеймс подскользнул к жертве, вырвал сумочку из её руки, в два прыжка оказался на лестнице и стремительно понёсся по ступенькам вверх, зная, что за его спиной уже готов живой заслон из пассажиров и через этот заслон преследователи – если кто-то бросится догонять – проберутся не сразу.

Каков же был ужас негодяя, когда он почувствовал, что галерея под его подошвами содрогается. Предки Джеймса Куку спасались от разъярённых носорогов, взбегая с разгона на пальмы. Рудименты очнулись. Пальм не было, и Куку полез на колонну. Он даже сумел продержаться на полированном мраморе несколько мгновений, но был сорван, как фрукт.

Девушка поставила его перед собой, двумя пальцами выщипнула сумочку из белоснежных неровных зубов и бережно стукнула дурачка в лоб. Джеймс увидел над собой побелевшее от гнева лицо богини Йемойи и, вспомнив, каким изощрённым и чудовищным способом она обычно наказывает мужчин народа йоруба, утратил контроль над собой…

Первым услыхал его визг сержант Агафонкин. Никакого сочувствия, кроме злобы, звук у него не вызвал, поскольку дежурство кончалось, а любое происшествие грозило затянуть его надолго. Дежурство и без того выдалось тяжёлым. Начнём с того, что это было второе дежурство подряд, поскольку сменщиков угнали разыскивать очередную телефонную бомбу на Белорусском вокзале. Потом приезжали проверяющие из мэрии и домогались непонятно чего. Потом пришлось доставать с рельсов не то пьяного, не то припадочного. Потом цыгане в составе небольшого, но энергичного табора своротили турникет. Потом всех построили ловить неуловимого насильника и грабителя, проходившего под псевдонимом «Блонд», которого будто бы видели неподалёку. «Блонд» в метро не полез, и всем за это попало. Потом хлынули спартаковские фанаты, от которых специально закрыли на ремонт станцию «Динамо». Не успели кое-как растолкать «мясо» по разным вагонам, как в вестибюле монах, собиравший на очередной храм, сцепился с двумя кришнаитами и с Божьей помощью победил. Потом позвонил полковник Красноштан и предупредил, что сегодня бритоголовые по всей Москве собираются бить негров и министр будет бдеть лично…

Потом было ещё много всего, так что когда сержант Агафонкин услышал дикий африканский вопль, он пребывал в состоянии какого-то истерического полусна – состоянии, в котором человек способен решительно на всё: от самого благого до самого гнусного. Благая волна накатилась и ушла, надвинулась волна гнусная. Так джинн, заточённый в медном сосуде, сперва клянётся озолотить освободителя, а потом – предать его лютой казни.

– Дождались, – сказал Агафонкин. – Кто-то рожает.

– Баба, – уверенно определил лейтенант Ситяев, только что излагавший подчинённым содержание известного боевика про американскую спецполицию «Люди в чёрном». Лейтенант вообще полагал необходимым постоянно повышать культурный уровень своих земляков Агафонкина, Кирдяшкина и Викулова. Все четверо генезис имели в мордовском городке Ковылкино, а с Агафонкиным будущий лейтенант вообще учился в одной школе четырьмя классами старше и неоднократно отнимал у будущего подчинённого карманные деньги. Менталитет ковылкинцев вообще более тяготел к началу уголовному, нежели к правоохранительному, что и заставило матерей Агафонкина, Кирдяшкина и Викулова обратиться к столичному новожителю Ситяеву с просьбой поскорей устроить их дембельнувшихся охломонов в милицию, пока невзначай не угодили на нары. Ситяев, как ни странно, сумел это сделать. Теперь и по службе, и по жизни Ситяев был охломонам опекун и тиран.

– Орёт, не унимается, – напомнил Агафонкин. Все поднялись и устремились в дверь.

Дело оказалось похуже, чем внезапные роды. Полковник Красноштан накаркал. Били негра. То есть уже не били, а добивали. И не шайка бритоголовых, а один очень крупный человек. В клетчатых люберских штанах.

– Стоять! Руки за голову! Милиция!

– Оставь сапога, тварь!

– Нашёл место!

Агафонкин перетянул хулигана по плечу дубинкой. Хулиган выпрямился, резко повернулся к обидчику и рюкзаком сшиб подвернувшегося Кирдяшкина с ног. Штаны превратились во взметнувшуюся юбку – а глаза у хулигана были такие, что свистнувшего кулака Агафонкин попросту не заметил…

…Потом люди рассказывали, как на станции «Сокол» прекрасная девушка в одиночку отбивалась от целого взвода ментов-беспредельщиков, ломая им руки, рёбра и челюсти, как одолели-таки поганые русскую богатырку, прыгнув ей на спину, и как внезапно получили подтверждение слухи о гигантских крокодилах, делящих московские подземелья с гигантскими же крысами. Откусили голову ментовскому генералу, не ушёл тать от расплаты!..

На самом деле никакого подкрепления к наряду не пришло. Лейтенант Ситяев и двое уцелевших бойцов, проявив истинно ковылкинскую сноровку, сумели в конце концов, ухватившись за рюкзак, опрокинуть противника навзничь. Не устоял на ногах и лейтенант, повисший на рюкзаке. И тут случилось самое жуткое. Клапан прорвался, как бумага, и из отверстия надвинулась чудовищная шипастая голова с огромной раззявленной пастью!

Остальное довершило воображение Ситяева, воспалённое любимыми им американскими боевиками. Что он успел крикнуть на прощание – не знает никто, поскольку все звуки вместе с издающей их головой исчезли в пасти монстра.

Очнувшийся Агафонкин увидел, что его прекрасная оскорбительница полусидит, опираясь на свой рюкзак, одной рукой прижимает к груди сумочку, а другой рукой вращает над головой бидоном, отбивая удары дубинок Кирдяшкина и Викулова. Позади девушки стоит на карачках лейтенант Ситяев, а голова у него не своя, и эта страшная голова пытается заглянуть в рюкзак. Агафонкин решил, что очнулся слишком рано, и снова закрыл глаза, не забывая, однако, прислушиваться к голосу молвы.

– Неотложку вызовите!

– Он же задохнётся!

– Всех бы их туда…

– Всё-таки маленькие головы у ментов делают…

– Это ещё кострючок! Вот белуги на Каспии…

– Он что там, наркоту ищет?

Когда Агафонкин услышал дикий хохот, то рассудил, что настало время приходить в себя. На воительницу уже надели наручники, а какой-то усатый доброхот из толпы швейцарским офицерским ножом одним молниеносным движением с хрустом разрезал пасть осетру. Наконец голова Ситяева с мерзким чмокающим звуком вышла на свободу.

– Ну и рожа у тебя, лейтенант! – сказал доброхот, вытирая нож об рюкзак.

Ситяев некоторое время хватал ртом воздух, потом закашлялся. Голова его была вся покрыта кровавой слизью.

– Ну, сука, – сипло сказал он. – Ну, всё!

– А где сапог-то? – спохватился Кирдяшкин.

Действительно, Джеймс Куку не стал дожидаться развития событий, а, прихватив неосмотрительно поставленный на пол кейс доброхота-освободителя, тихо-тихо смылся.

Как ни странно, доброхот не стал поднимать шум и тоже растворился в негустой толпе.

Когда пленницу повлекли в дежурку, сержант Агафонкин, как бы стыдясь своего неучастия в схватке, принялся разгонять народ, причём исключительно жестами, и, видя выражение его лица, люди повиновались безоговорочно.

Потом он сходил в вестибюль к аптечному киоску (идти пришлось далеко, поскольку тот киоск, что напротив поста милиции, не работал сегодня), взял упаковку анальгина и тюбик гепариновой мази. Слухи в сильно искажённом виде уже докатились до периферии, поэтому киоскёрша долго не отпускала сержанта, выпытывая подробности. Сперва он отвечал скупо, всё ещё жестами, но потом, чувствуя, что челюсть кое-как движется, разговорился.

– Никакой не крокодил, – сказал он. – Осетёр. И вообще не болтай. Контрабандой тут пахнет.

Выслушав пару медицинских советов, он двинулся назад. Разложили ребята мочалку или ещё нет? – пришло ему в голову. Он торопливо вернулся к киоску, где, краснея, ткнул пальцем в презервативы и на пальцах же сперва попросил три, а потом, подумав, целых пять. Обратно он шагал чуть быстрее. Воображение пошло вразнос – должно быть, от удара. Первым, конечно, будет Серый, думал он. А потом я. А потом ей понравится. А потом отдадим пээмгэшникам с собакой. А в бидоне, наверное, мёд…

Дверь, к его удивлению, была открыта. Мочалка, освобождённая всего лишь от рюкзака, сидела на стуле, закинув ногу на ногу. Сержанты стояли по стойке «смирно», а Серый, красный и мокрый, сидел за своим столом, выглядывая из-за половины осетровой туши – но тоже по стойке «смирно». В руке у него была телефонная трубка.

– Извиняйся, Васька, – пробормотал он, отводя взгляд. – Извиняйся, пока не поздно.

В контуженном мозгу Агафонкина мелькнула было мысль, что мэр наконец-то дал приказ метелить чёрных, а они сдуру поступили наоборот. Потом – что напоролись на спецназовку, выполнявшую спецзадание, и тем самым сорвали спецоперацию. Потом…

– Так мы это… Прощения просим, – сказал он. – Чтобы без обид, значит…

И потрогал закаменевшую половину лица.

Девушка улыбнулась.

– Ираида, – сказала она застенчиво и протянула ладошку лодочкой.

Затмение всё не оставляло Агафонкина, и он совершенно неожиданно для себя и впервые в жизни поцеловал женщине руку.

– Редкое у вас имя, – заискивающе подал голос из-за стола лейтенант.

– Обыкновенное имя, – сказала воительница. – У нас каких только нет имён! Есть Препедигна. Есть Феопистия…

Тем временем отозвался телефонный собеседник лейтенанта.

– Да! – закричал Ситяев. – Подойдёт! Ну что ты!.. За мной не заржавеет! Спасибо, Мохнатый! Спас, можно сказать!

Он положил трубку и, расплываясь в улыбке, сказал:

– Сейчас будет машина. По высшему разряду доставят. Вы уж Евгению Феодосьевичу про недоразумение это глупое не говорите… Рыбку вам ребята сейчас упакуют…

Вместо ответа Ираида извлекла из-за пазухи огромный нож в шитых бисером ножнах. Агафонкин попятился было, но девушка повернулась к столу и одним махом отвалила толстенный жёлтый ломоть осетрины.

– А то совсем вы тут заморенные, – пояснила она.

– Значит, так, – сказал лейтенант. – Подойдёт белый «линкольн-континенталь». Ребята вас проводят…

Кирдяшкин и Викулов волоком подтащили рюкзак к столу и вставили в него осетра. Лейтенанта передёрнуло. Ираида поднялась, взяла со стола сумочку, изгвазданную в рыбьей слизи, сунула её в карман рюкзака. Потом сгребла лямки в горсть и легко закинула сооружение на плечо, подхватила свободной рукой бидон и улыбнулась Агафонкину.

– Я же вас не со зла пазгнула, а с перепугу, – сказала она. – Я живых-то негров только по телику и видала. А чтоб так – нет.

– Бывает, – охотно согласился Агафонкин.

Когда таинственная незнакомка удалилась со своим эскортом, скорее декоративным, сержант вопрошающе уставился на лейтенанта.

– Ну, Васька, – сказал Ситяев, – не верил я в Бога, а сегодня пойду и свечку поставлю. Как меня надоумило на это письмо посмотреть!

– Какое письмо?

– Которое в сумочке было.

– А кто она такая? Шмара бандитская?

– Не-ет, Вася. Что ты! Бандиты – они нормальные, понятие имеют… они ведь почти такие же, как мы, с имя завсегда можно договориться. А вот ты про… – Ситяев сглотнул, – про Коломийца слыхал?

– Ну, – сказал Агафонкин, внутренне холодея. – От которого пули отскакивают?

– Так вот она – его племянница!

– Ёпрст! – сказал Агафонкин и сел. – А я уже гондоны купил…

И они потом долго истерически хохотали, показывая друг на друга пальцами.

2

В молодости зырянская колдунья нагадала царю Ивану Васильевичу, что умрёт он в Москве. Из этого, к сожалению, вовсе не следовало, что в любом другом городе царь будет жить вечно. Но Москвы грозный царь, как известно, не любил и в особенно тревожные времена старался держаться от стольного града подальше.

Видимо, именно поэтому венценосный безумец и решил перенести столицу своего государства в Вологду, и даже предпринял для этого некоторые меры. Кроме того, из Вологды легче было добраться морским незамерзающим в те времена путём до самой Англии, что и было главной мечтой жизни Ивана Васильевича. Сам он себя русским человеком не считал, возводя свою родословную к римским императорам, а Британия представлялась ему прямой наследницей Рима. Царь грезил стать супругом тамошней королевы-девственницы Елизаветы, регулярно посещать театр «Глобус» и, может быть, даже познакомиться с самим сочинителем Шекспиром. Ему, владельцу и главному читателю одной из лучших библиотек тогдашнего мира, было обидно, что в Англии уже написаны «Гамлет» и «Сон в летнюю ночь», а в его державе свежими бестселлерами считались «Сказка про Ерша Ершовича, сына Щетинникова» да «Повесть о бражнике, како вниде в рай». Оттого он и лютовал над своими подданными – надеялся, видимо, что Шекспир прослышит про его злодеяния и напишет хронику «Кинг Джон оф Москоу», из которой все поймут, что Ричард Третий в сравнении с ним – пацан и хлюпик.

Как бы то ни было, жители Вологодчины сильно встревожились царскими планами. Особенно крепко забеспокоились жители городка Грязовец, которым совсем не улыбалось разделить участь, скажем, новгородцев. Они споро собрались, погрузились на телеги и рванули в Сибирь, далеко обогнав при этом дружины Ермака Тимофеевича. Бежали они несколько лет и остановились только на Ангаре, где и осели, прельстившись красотой пейзажа, природными богатствами и отдалённостью от центра.

Обитал ли кто-нибудь прежде в этих суровых дебрях – неизвестно. Скорее всего, обитал – иначе откуда бы взялись названия посёлков Чижма, Тутуя, Пинжакет, Шилогуй, Ёкандра, Большой Кильдым и Малый Кильдым? Ведь не сами же беглецы их придумали.

Самым большим поселением стала Чижма, а насельники её отныне именовались чижмарями. Чижмари отличались повышенной суровостью, скопидомством и подозрительностью к чужакам, сохранившимися вплоть до наших дней. Ещё где-то в середине семидесятых туда прибыли из краевого центра два чекиста с целью тряхнуть молодого местного учителя русского языка – дошли слухи, что он задаёт детям диктанты по текстам не то Солженицына, не то Набокова. Учитель, на его счастье, как раз именно в это время уехал в краевой центр – повёз учеников на смотр художественной самодеятельности. На все расспросы угрюмые чижмари отвечали неохотно и односложно, а к вечеру оказалось, что ночевать командированным негде – странноприимного дома в посёлке не имелось, в частные дома под разными предлогами не пускали. Отчаявшиеся рыцари госбезопасности решили скоротать студёную ночь в местном клубе, но там, как на грех, учинены были танцы, и местная молодёжь охотно избила непрошеных гостей – не из диссидентских соображений, а просто как чужаков. Страшась позора, посланцы спустили дело на тормозах.

Можно себе представить, какой суровости достигали нравы в прежние годы! Напоровшись на вооружённого чижмаря в тайге, не могли рассчитывать на пощаду ни беглый каторжник-варнак, ни его преследователи. Ссыльнопоселенцы, начиная с декабристов, здесь либо тихо угасали, либо совершенно очижмаривались, пускали корни и приобретали местный менталитет, ставя превыше всех кулинарных изысков омуля с душком.

Правда, в начале века местному батюшке удалось убедить чижмарей, что грехи их вопиют к небу; в ответ на это чижмари решили посрамить всех соседей в благочестии и поставить каменную церковь. Другие на их месте наладили бы производство кирпича на месте либо сплавились за ним в самый ближний город Енисейск, но это было слишком пошло и примитивно. Чижмари отрядили представительную делегацию аж в Киев, где пилигримы приобрели необходимое количество кирпича, освятили его в Киево-Печерской лавре, прикупили роскошный колокол, отлитый в бельгийском городе Малин, и тронулись в обратный путь, занявший несколько лет, потому что Транссибирская железная дорога ещё не была построена. В Чижму вернулась едва ли половина посланцев – остальные сложили головы в дороге от трудов и болезней. Зато церковью можно было гордиться – вплоть до Гражданской…

Фамилий в Чижме было в основном три: Шипицыны, Пальгуновы и Убиенных. Шипицыны, по традиции, кормились от тайги и пушного промысла, Пальгуновы безраздельно господствовали на реке, Убиенных обеспечивали кадрами администрацию и сферу обслуживания. Троецарствие это изредка расцвечивалось за счёт неустанной борьбы с врагами народа именами экзотическими: то немцы Баумгартены, то литовцы Раздевайтисы, то даже эстонец, носивший несовместимую с жизнью фамилию Педаяс. Чижма либо отторгала чужака сразу, либо растворяла его в себе без остатка.

Именно с целью раствориться без остатка попал в эти края старший брат полковника ГРУ Евгения Коломийца, Григорий. Официально он считался подорвавшимся в лесу на мине, да так, что почти ничего не осталось; на самом же деле мальчонка был связником у бандеровцев. Повстречав однажды на лесном просёлке колонну крытых «студебеккеров», мудрый не по годам Грицько решил не возвращаться ни в схрон, ни в село, а побежал на железную дорогу и запрыгнул в первый попавшийся товарняк. Товарняк же следовал аккурат в Сибирь. Когда существование без документов стало совсем невозможным, возмужавший хохол добрался до Чижмы, покорил чёрными кудрями и богатырской статью одну из местных невест, в результате чего из грузчика Коломийца сделался охотником Шипицыным, потом отслужил в армии и стал совершенно вне всяких подозрений. Коломиец-младший был уверен, что старшего брата нет на свете, родители же о правде частично догадывались, но помалкивали, чтобы, не дай Бог, не порушить парню военную карьеру.

К умножению рядов Шипицыных Григорий приступил с энтузиазмом молодости, и сейчас, в свои семьдесят, вовсю уже был счастливым дедом и прадедом, потерявшим счёт мелкому поголовью. Однако внучку Ираиду выделял, сызмальства брал с собой на охоту и там ставил братьям в пример за выносливость и меткость. Когда же Ираиде стукнуло восемь, дед сам собрал её котомку, взял за руку и повёл, велев молчать всю дорогу. Тропа была незнакомая и почти не пробитая – в ту сторону ходили редко. Переночевали у костра, а к вечеру следующего дня вышли на обширную поляну. Посреди поляны был прудик, обсаженный черёмухой. Позади пруда прятался под кронами высоченных кедров сказочный домик, и он не походил ни на избу, ни на зимовье. Возле тропы, ведущей к домику, стояли в странном беспорядке врытые в землю чёрные камни. Собаки здесь не лаяли – просто обнюхали пришельцев и убежали. Из домика вышел невысокий смуглый человек в подпоясанном халате и с саблей за поясом. Он поклонился, сложив руки перед грудью, и дед поклонился в ответ.

– Ось тут тоби и будэ пионэрський лагерь! – сказал дед Ираиде.

…Капитан Императорской Квантунской армии барон Итиро Хираока обстоятельств своего пленения не знал, поскольку валялся с жесточайшим приступом малярии в полевом госпитале. По той же самой причине он не покончил с собой. Вражеские врачи поставили его на ноги – только для того, чтобы барон окочурился на строительстве огромного военного завода на окраине Красноярска. В капитуляцию, провозглашённую микадо, барон не поверил и потому считал, что война продолжается. Тем более что – он знал это наверняка – никакого мирного договора между СССР и Японией подписано не было. До весны он послушно трудился на хлеборезке (в силу своего благородного происхождения), но с наступлением тёплых дней попросту исчез.

Его собратья по оружию и судьбе доказали, что в филиппинских джунглях можно скрываться годами и десятилетиями. Российские каторжники доказали то же самое применительно к тайге. Барон Хираока как бы объединил два этих опыта.

Чижмари заметили вдруг, что с огородов стала пропадать репа, а потом и картошка. Своих воров, прорезавшихся было при советской власти, давно извели. Сперва грешили на беглых зэков и на геологов, но варнак был уж больно застенчивый: покопавшись на грядках, он обязательно выпалывал сорняки и поправлял заплот. Свирепые, как и хозяева, чижемские собаки на него не реагировали, а чижемские интеллигенты, не столь свирепые, стали поговаривать об Урэтка – местной разновидности снежного человека. Слух достиг краевого центра, и на охоту прилетел десяток мордастых ребят с малиновыми околышами. Они самонадеянно отвергли помощь клана Шипицыных, надеясь на трофейных овчарок.

Когда отряд не вернулся, чижмари единодушно признали огородного вора человеком, причём своего образа мыслей. Стали оставлять для него в удобных местах кое-какие съестные и охотничьи припасы, а когда собралась новая облава, не в пример более многочисленная, патриарх Ефим Шипицын, опередив её, «скрал» пришельца ночью на тропе и утащил к себе в подполье. Облаву же две недели спустя направили по ложному следу, изобразив похищение милицейского катера. В результате этой операции в Японии навсегда пресёкся род Хираока, а род Шипицыных заполучил почти дармового таёжного работника. Постепенно барон отстроился и заматерел, научился чижмарской речи, белку бил в глаз, а соболя в ухо; на досуге же сочинял изысканные хайку и совершенствовал изобретённый им новый вид единоборства – кума-до, что значит «путь медведя». Путь же настоящего медведя при встрече с бароном фатальным образом обрывался, и косолапый бедняга даже не успевал понять, что с ним вытворяет этот маленький узкоглазый человечек.

Чужим людям барона не показывали, да и своим – через одного. Но за детьми же не усмотришь! И вышло так, что со временем барон сделался пестуном шипицынской младой поросли – но не всей, а тоже с большим разбором. Чижма менялась, в неё проникали вредоносные миазмы цивилизации, и в конце концов Хираока-сан остался одним из последних настоящих чижмарей. Об этом и толковали старики, с кряхтением забравшись в беседку для чайной церемонии, а Ираида заваривала всё новый и новый чай и глазела на звёзды…

Так началась её новая жизнь. Она узнала, что, кроме Советского Союза, где борются с пьянством, проводят ускорение и запускают самолёты в космос, существует и другая, настоящая Россия, о которой узнают только те, кто сумел дожить в ясном уме до преклонных лет, потаённая страна безымянных и всеведущих странников, неизвестных праведников, неведомых зверей, скрытых от мира храмов и библиотек, спящих до поры богатырей и чудовищ…

Она научилась говорить и писать по-японски и китайски, рисовать в манере «укиё-э», не бояться смерти, показывать «пустое лицо», а также владеть мечом и девятнадцатью основными приёмами кума-до. Правда, до одиннадцати лет её к медведям не подпускали…

Школьные учителя Ираиду почему-то не любили. Причин для этого не было. Разве что вместо полноценного сочинения на тему «Нигилист ли Базаров?» она могла подать на проверку всего пять строчек:

 
От робости придуманная жизнь,
Смешной оскал – от нежности ограда.
Лягушек, право, жаль – при чём они,
Когда сжимает судорожно горло
Лиловый шарф?
 

Да ещё преподаватель физкультуры, пытавшийся как-то зажать её в раздевалке, был подвергнут приёму «полёт медведя над спящим озером» и надолго потерял трудоспособность.

И оттого, что с учителями она была необыкновенно для Чижмы почтительна, те постоянно ждали от неё какой-нибудь изысканной гадости, а не дождавшись – злились.

Никто не решился даже предложить ей вступить в пионеры…

Когда советская власть приказала долго и бестолково жить, Григорий Шипицын вспомнил, что он, в сущности, Коломиец, и не худо бы найти остальных Коломийцев. Поиск он начал, естественно, с родной Черкасщины. На месте отцовской хаты дымился огромный, грязный, воняющий прокисшей мочой комбинат. Но городское кладбище было прежним – зелёным, не по-русски уютным. Два дня ему понадобилось, чтобы найти могилы родителей и сестры. Ещё два дня – чтобы найти сына бывших соседей, который хоть что-то знал о судьбе остальных Коломийцев.

Брат жил в Москве, ругал порядки, разводился с очередной фиктивной женой и строил далеко идущие планы. Оглядев его замызганную хрущёвку с видом на Курский вокзал, Грицько вместо приветствия сказал: «Ото ж, братику, добрэ тебя наградылы москали за вирну службу!» Потом они пили привезённую горилку с перцем, ругали все власти, какие были, есть и будут, пели «Тэче вода каламутна» и хвастались друг перед другом панорамами жизненных путей. В конце концов братья расстались друзьями. Старший увёз на память замечательный симоновский карабин с прикладом из красного дерева, а младший с тех пор регулярно получал посылки с копчёной медвежатиной и калёными орехами.

Прошло семь лет. Население Чижмы стремительно исчезало – чижмари искали новых охотничьих угодий, уже в городах. Москва считалась участком перспективным, но сложным.

Понятно, что Ираида избрала именно её.

Из записок доктора Ивана Стрельцова

В 1978 году я закончил Второй Московский медицинский институт и получил распределение хирургом в Грязовец, крошечный райцентр на полпути от Вологды к Великому Устюгу. Время, проведённое в этом красивейшем, но совершенно не пригодном для жизни уголке, запечатлелось в памяти как нескончаемое трёхлетнее дежурство без перерывов, выходных и уж тем более праздников. Я был единственным хирургом на пятьдесят километров в округе; кроме меня, в больничке работала свирепая бабка-акушерка и анестезиолог, которого я ни разу за все три года не видел трезвым. Несколько лет спустя, прочитав «Записки молодого врача» Михаила Афанасьевича Булгакова и «Записки врача» Виктора Викторовича Вересаева, я поразился: то, что изображалось ими как предельно суровые условия, для нас было бы сущим отдыхом. Немудрено, что по истечении срока моей трёхлетней каторги (а иначе работа по распределению мною уже и не воспринималась) я воспользовался любезным предложением районного военкома и отправился в Афганистан в качестве полкового врача. Об Афганской кампании написано и сказано много и даже слишком много; я имею по этому поводу своё скромное мнение, которое, похоже, никого не интересует. Многим эта кампания принесла ордена и звания, ещё большему числу – раны телесные и душевные. Осознав последнее, я прошёл курсы переподготовки и прибыл на второй срок уже военным психиатром. Однако удача отвернулась от меня: я был ранен в плечо случайным осколком реактивного снаряда, которыми моджахеды постоянно обстреливали Кабул, и, вероятно, истёк бы кровью прямо на улице, если бы не своевременная помощь моего афганского коллеги Хафизуллы (я очень беспокоился о его судьбе после нашего ухода из Афганистана и падения там светского правительства, поскольку Хафизулла отличался весьма атеистическим и даже циничным мироощущением; в этом я с годами всё более становлюсь похож на него; но недавно я радостью узнал, что он выбрался из-под руин своей республики и сейчас работает в одной из лучших клиник Бомбея). Я перенёс четыре операции на левом плечевом суставе и уже шёл на поправку, как вдруг свалился от инфекционного гепатита, подлинного бича нашей ограниченной в своих возможностях армии. Две недели я провел в буквальном смысле на грани жизни и смерти, пребывая в полном сознании; и ещё несколько месяцев коллеги считали меня безнадёжным. В ташкентский госпиталь я поступил, имея сорок один килограмм чуть живого веса. Через полгода я покинул и госпиталь, и армию, которая сочла, что я для неё непригоден более – и направился в Москву.

Сейчас, вспоминая те события, которые изменили жизнь современного мира, я затрудняюсь отделить второстепенные детали от главных, поскольку я убедился наверное, что это лежит вне пределов человеческих возможностей.

Не буду вдаваться в подробности, скажу только: я имел московскую прописку, не имея реального жилья. Мне предстояло на свою скудную пенсию снять угол – и заняться поисками приемлемой работы. Развившаяся у меня астения не позволяла пока что трудиться в полную силу, скажем, на «скорой» или в больнице; найти же необременительное место хирурга или невропатолога в поликлинике пока что не удавалось. Несколько ночей я провёл под кровом одного из моих институтских приятелей, но долго пользоваться его любезностью было немыслимо: он жил с женой, двухлетним сыном и тёщей в так называемой полуторке, и даже без такого постояльца, как я, им было тесно и нервно.

Однажды, возвращаясь после очередной неудачной попытки устроиться, я почувствовал раздражение и жажду и зашёл в грязноватый стеклянный павильон, где торговали скверным разбавленным пивом. Должен сказать, что моральное моё состояние было очень низким, и от сведения счётов с жизнью меня удерживало разве что природное упрямство. Не исключаю, что подсознательная суицидальность толкала меня блуждать ночами по тёмным пустынным местам и даже задирать всяческих неприятных типов; как ни парадоксально, это всегда кончалось ничем. Меня обходили стороной – или опасливо, или как бы не замечая. Вот и сейчас: я взял пол-литровую банку неприятно пахнущей буроватой жидкости и пригубил её, не отходя от стойки, с единственным намерением сказать: «Кажется, это пиво уже кто-то пил!» – и выплеснуть дрянь в лицо продавцу, одутловатому парню в пятнистом переднике. Я чувствовал, что мне нужно получить по морде, чтобы на что-то решиться. Я уже почти размахнулся, как меня хлопнули сзади по плечу, и знакомый голос проорал:

– Стрельцов! Иван Петрович! Какими судьбами!

Я оглянулся. Это был доктор Колесников, бывший мой преподаватель на курсах переподготовки, пьяница и виртуозный матерщинник, но невропатолог милостью Божией, я многому научился именно у него. Сейчас я сразу обратил внимание на его руки, серые от въевшейся грязи и растрескавшиеся – руки слесаря, а не врача.

– Я вас не сразу и узнал, голубчик! – продолжал он. – Болеете, очевидно?

– Здравствуйте, Николай Игнатьевич! – я искренне обрадовался ему и сразу позабыл обо всех своих неприятных планах. – Я вообще удивляюсь, что вы меня узнали…

– Не забываю никого, – сказал он чуть даже обиженно. – Эйдетическая память. Так что с вами стряслось? Чем занимаетесь?

– Ищу работу по силам, – сказал я. – Полную нагрузку пока не потяну, на инвалидность не хочу, а найти что-нибудь лёгкое не могу. Да и угол бы где-нибудь снять не мешало…

– Демобилизовались?

– Вчистую.

– Ранение, заболевание?

– И то, и другое.

– Ясно… Знаете, Иван Петрович, если не торопитесь, то нет ли у вас желания взять бутылочку и посидеть с большим комфортом? Я живу вон там, через пустырь…

– С радостью бы, Николай Игнатьевич, – сказал я, – да вот беда, печёнка всё ещё висит по самую подвздошную. Пиво туда-сюда, а крепкого не могу, сразу умирать начинаю.

– Жаль, жаль… А знаете, Ваня, мне в голову пришла одна мысль. Не удивляйтесь, такое иной раз случается. Есть у меня один приятель, человек довольно странный, который мог бы вам помочь. Он занимается какими-то потусторонними исследованиями, и ему нужен непредвзятый психиатр. Он обратился ко мне, но я занят сейчас другими делами… Кроме того, он живёт практически один в пятикомнатной квартире и вполне мог бы решить вашу жилищную проблему. Хотите познакомиться? В конце концов, вы не теряете ничего.

– Но это же не заработок…

– Как же не заработок? Очень даже заработок. Кроме того, он имеет какие-то связи в МВД, так что вам вполне могут вернуть погоны. Капитан?

– Майор.

– Тогда поехали, товарищ майор.

– Прямо сейчас?

– А чего тянуть?

И мы поехали, бросив на столе недопитое пиво.

Странный человек – звали его Кристофор Мартович Вулич – жил в районе Сухаревки, в переулке с хорошим названием Последний. Дверь парадной выходила прямо в воротную арку, и ступеньки вели не вверх, как обычно, а вниз. И лестница, и пол были дощатые. Пахло кошками. На площадке первого этажа висели почтовые ящики, многократно горевшие, – четыре штуки, – и выходила одна-единственная дверь, обитая изодранным чёрным дерматином. Чем исписаны стены, я в тот раз не прочитал, но впоследствии имел удовольствие многократно изучать и даже конспектировать эти граффити.

Мой провожатый толкнул дверь, и мы вошли. На месте дверного замка зияла яма, заткнутая свёрнутой газетой. В прихожей было полутемно, на вешалке топорщилась груда неопределённой одежды, а из глубины квартиры доносился негромкий, но невыносимо-пронзительный скрежет, в котором я не без труда опознал звук какого-то духового инструмента. Должен сказать, что в то время я не испытывал ни малейшего почтения к джазу, а также просто не переносил громкие звуки вне зависимости от их происхождения.

– О, нет, – сказал я, но Николай Игнатьевич уже позвал:

– Крис! Крис! Иди сюда, я привёл тебе хорошего психиатра!

Скрежет сменился всхлипом облегчения, и терзаемый инструмент замолк. Послышались быстрые лёгкие шаги, и откуда-то сбоку возник высокий носатый парень в просторной серой кофте, драных вельветовых штанах и босиком. Длинные прямые волосы перехватывала пёстрая вязаная лента. В руках он держал альт-саксофон. Впрочем, название инструмента я узнал потом. В тот день я ещё не умел отличить саксофон от кларнета…

– А, – сказал он. – Ещё и афганец. Эпическая сила! Это хорошо. Пошли, продолжим. У меня пльзеньское, бутылочное. Зачем травиться? Только вот что: я хочу сразу узнать, не имеете ли вы обыкновения в пьяном виде рвать на груди тельняшку и спрашивать, где я, сука, был, когда вы загибались под Кандагаром?

– Наверняка вас в детстве называли Хуличем, – вполне обоснованно предположил я.

– Как вы догадались, доктор?!

– Посредством дедукции. Так я прав?

– Разумеется, – пожал он плечами. – Как иначе? Но пример маршала Пстыго вдохновлял меня…

Мой новый знакомец, Крис, действительно был личностью неординарной. С виду он казался моим ровесником – на деле же был на десять лет старше. Самим своим существованием он отвергал множество психологических и психиатрических постулатов, и к концу первой недели нашего общения (уже вечером я перебрался жить к нему в небольшую угловую комнатку) я усомнился вообще во всём, включая самоё реальность окружающего мира. Сам себя он называл гиперпатом – то есть человеком с экстраординарно повышенным восприятием. Например, он не читал мыслей, но по виду, движениям, дыханию человека мог мгновенно составить о нём глубокое и достаточно точное представление – а главное, каким-то образом узнать многое из того, что человек этот пытается скрыть. При этом он не отдавал себе отчёта, как именно он это делает. Все попытки пошагового самоанализа тут же приводили к утрате самой этой способности (собственно, для проведения подспудного анализа со стороны ему и потребовался психолог; скажу сразу, чтобы не возвращаться более: все достаточно длительные и упорные усилия хоть как-то объяснить, каким именно путём мой друг приходит к тем или иным выводам, окончились ничем, и с этим мы в конце концов смирились). Он узнавал все значительные завтрашние новости, проехав две-три остановки в троллейбусе. Он находил спрятанные или потерянные предметы, просто прогуливаясь или даже сидя на скамейке в каких-то излюбленных точках: на Чистых прудах, например, или в Нескучном саду, или в скверике на Тверском, что напротив культового кафе «Лупа» (то есть «Лира», конечно) – несколькими годами позже там воздвигли «Макдональдс» с афедрональным символом на крыше; Криса, таким образом, привлекали именно людные и довольно шумные места. Иногда, в активной фазе существования, он пешком накручивал по Москве километров тридцать пять – сорок. Бывали, однако, времена, когда он не вставал с койки, пил водку из горлышка, переходил с обычной своей ханки на табак… В такие дни я старался уйти: он начинал терзать саксофон, и звуки эти могли довести до другоубийства куда более стойкую натуру, чем я тогдашний.

Но в активные свои периоды Крис был чудесным человеком: внимательным, гостеприимным, весёлым. Запас анекдотов у него был неистощим. Кажется, некоторые он придумывал сам. Кроме того, просто поражала его несокрушимая вера в то, что все люди в сущности своей хорошие, просто иногда ошибаются в выборе целей и средств. Казалось бы, при его безграничных познаниях… это до сих пор остаётся для меня загадкой.

Интересно, что в вере своей он никогда – подчёркиваю: никогда! – не обманывался. Я уже упоминал, что замка в двери квартиры не было. Любой мог зайти. И заходили. Иногда собиралось до десятка самых разных, от странных, не существующих в природе людей до самых обычных вокзальных бичей и уличных попрошаек, и все вели себя… ну, скажем так: безвредно. Деньги, которые у Криса водились всегда, валялись за стеклом старинного буфета. И не скажу, чтобы «гости» испытывали перед Крисом суеверный ужас. Скорее – суеверное уважение.

Официальный статус у Криса был очень удобный: он числился внештатным консультантом в каком-то из отделов МВД. Попал он в консультанты, как водится, по протекции: его старший брат, Альберт, пребывал в высоких генеральско-милицейских чинах и возглавлял один из закрытых НИИ. Вряд ли Криса на Петровке принимали всерьёз, потому что обращались к нему нечасто, но благодаря вот этому своему положению он действительно сумел устроить меня на должность психолога-консультанта в госпиталь МВД – и прикрепить к себе. Дважды в месяц я являлся за жалованьем… Н-да.

Но такая беззаботная жизнь продолжалась недолго – года три. За это время я отъелся, чуть не женился, опубликовал несколько работ и обзавёлся «частной практикой» – как раз в те годы в номенклатурной и образованческой среде стала крайне популярной чистка ауры в присутствии заказчика, и я заделался патентованным аурочистом. Крис же организовал кооператив «Магнит» (с девяносто второго – розыскное бюро «Аргус»), специализировавшийся на поиске пропавших вещей.

Открылся этот талант у него почти случайно. Ещё лет двадцать назад он оставил свою обожаемую дудку в вагоне метро. Спохватился сразу же, но поезд уже ушёл. Он кинулся вдогонку, выходил на каждой станции, спрашивал дежурных – бесполезно. И вдруг он понял, что надо вернуться на одну из предыдущих станций, и пересесть, и проехать ещё две. Он выскочил на перрон и увидел вдали низенькую бабку, ковыляющую куда-то с футляром… Потом Крис забывал его несколько раз в метро, автобусе, такси, его украли из раздевалки какого-то ДК – и каждый раз, побегав в панике по городу, он внезапно соображал, куда нужно идти.

Один случай казался совсем безнадёжным: лабали на свадьбе в Реутово, ночевали в шофёрском общежитии, наутро голова была, як та чугуняка, а инструмент исчез. Исчез, казалось бы, навсегда: друзья-лабухи тоже ничего не помнили, водилы же просто жалели его и посылали подальше. Крис было смирился с потерей, но недели через две познакомился на каком-то сейшене с девицей и поехал провожать её аж на Героев-панфиловцев. Он, разумеется, навязался к девице в её коммуналку попить кофию и уже почти склонил жертву к взаимности, но вдруг услышал родные чудовищные звуки, доносившиеся из-за стены. Девица пожаловалась, что сосед-инвалид взялся отравлять людям жизнь таким образом, а управы на него нет. Крис натянул штаны, ворвался в соседнюю комнату и с ужасом увидел мужика в инвалидном кресле, который мучил его заблудший саксофон…

Дальше – больше: он стал находить для друзей пропавшие ключи, партбилеты, машины… Старший брат тогда только начинал свою карьеру в МВД, и Крис ему в том исподтишка способствовал, ненавязчиво подсказывая адреса притонов и приметы скупщиков краденого. Репутацию свою с годами он укрепил настолько, что в один прекрасный майский день восемьдесят девятого года к нам постучался самый настоящий иеромонах. Звался он отцом Сильвестром, служил в секретариате Патриархии и, насколько я понял из околичностей, занимался не вполне церковными делами…

3

Появление племянницы Ираиды верхом на белом «линкольне» застало Коломийца в состоянии крайней взмыленности. Причин тому было немало: и застарелые, как артрит, и свежие, самые гадкие, по которым всегда нужно искать свежее решение, и из них прежде всего – две попытки нападения на охраняемые «Тимуром» объекты. Если бензоколонку пытались выпотрошить какие-то совсем уж дикие джигиты, лишь вчера упавшие с прадедовых гор, то издательство «Энигма» потрогали знающие дело хлопцы. Знающие – и ни в грош не ставящие «Тимура». Необразованные или самонадеянные. А значит, предстояло идти и долго, нудно, до оскомины объяснять, что «Тимур» – он разный. Можно сказать, двуликий. Он может старушкам огороды пропалывать и мелких Квакиных хворостинкой отгонять – а может, внезапно охромев, производить полные опустошения на обширных территориях, чтоб трава не росла…

А может быть – вмазать сразу? Для радикального взвинчивания авторитета и движения фишки?

Отдубасить как следует этих дурачков, покрасить голубой краской и среди бела дня выпустить голяком в скверике у Большого театра…

Да. Но сначала нужно найти.

Впрочем, найти – это довольно просто…

Он потянулся к телефону.

И вот тут возникла Ираида.

То есть Коломиец не сразу понял, кто это. Он видел её пять лет назад, и тогда это была суровая и чуть косолапая девочка в стёганых штанах. Лишь самую малость похожая на влетевшую в дверь языческую полубогиню.

– Дядя Женя!

Он сел, потом вскочил. Как-то узнал.

– Ирка? Ты, ведмедко? Откуда?…

– А прилетела, и всё! Или же телеграмма не дошла?

– Кто её знает, ту твою телеграмму. Я дома два дня не был. Ну-ка, покажись, дивчина… да давай сюда эту дароболу…

Рюкзак ухнул в угол, шуба отлетела чёрт знает куда, ой, бидон, спохватилась Ираида, это же Итиро-сан медвежью жёлчь два года копил, когда сказали, что у тебя нога почти по плечо оторванная, а вот и письмо, дед отписал…

Из письма следовало, что племянницу Ираиду надо бы приставить к делу. Достоинства её были неоспоримы: стрельба, рукопашный бой, японский и китайский свободно, немецкий с напрягом, следопытство и скрадывание на ять, и вообще за девкой нужен глаз да глаз. А осенью ей в институт поступать, так, братка, сам определи, куда ей лучше: в консерваторию там или в юридический…

Несколько дней Коломиец ошибочно считал, что Ираида есть очередное звено в цепи размножающихся проблем, но потом неожиданно для себя почувствовал, что жить стало лучше, жить стало веселее. Во-первых, со стола исчезла осточертевшая пицца. Во-вторых, дружно, с развёрнутыми знаменами, трубя – ушли тараканы. В-третьих, телевизор стал ловить кучу доселе неизвестных программ. В-четвёртых, последняя фиктивная жена, которая ухитрялась тянуть с Коломийца совершенно реальные деньги, вдруг вернулась – но только для того, чтобы под контролем Ираиды произвести в квартире лёгкий текущий ремонт и гордо удалиться, не оглядываясь. В-пятых…

А также было в-шестых, седьмых и восьмых. Коломиец чувствовал, что привычный ухабистый чумацкий шлях холостяцкой жизни превращается в более или менее ухоженное шоссе. Что же будет дальше, с оторопью думал иногда Коломиец… верно писал братка, что девку надо пристраивать к делу…

Из записок доктора Ивана Стрельцова

Подписки о неразглашении отец Сильвестр с нас не взял, но, прихлёбывая принесённый с собой отменный коньячок «Ани», честно предупредил, что отлучение – тоже не подарок. Ибо Господу совершенно нет дела до того, ходим ли мы в церковь, а вот трепачей он не любит. Ну, просто не любит. И карает сурово.

Дело было и вправду весьма щекотливое: во время пасхального крестного хода с груди патриарха исчезла панагия. Никто не видел, как это случилось, и сам патриарх ничего не почувствовал. Кругом были только свои…

Чекисты? – хотел уточнить я, но воздержался.

(Когда мы познакомились с отцом Сильвестром накоротке, то пришли в совершеннейшее изумление от немыслимой, от какой-то вселенской терпимости патриархии. Подумаешь, чекисты. А вот взять к примеру то, что иеромонах Сильвестр был женат… Впрочем, не будем забегать вперёд.)

Поиск, предпринятый командой отца Сильвестра – а возможностей у неё было побольше, чем у МУРа, – не дал результатов. В загранице панагия не объявлялась, в комиссионках – тоже. Ничью блатную грудь она не украшала, и катакомбисты с зарубежниками на своих еретических сборищах не хвалились с пеной у рта таким трофеем.

Короче, святыня пропала.

Я спроста думал, что мы будем носиться по городу, утюжа грязные притоны, ревизуя скупщиков краденого и навещая завязавших престарелых воров в законе. Но Крис, который в качестве задатка востребовал два ящика понравившегося коньяка, никуда из дома не выходил и меня не выпускал. Ночами мы с ним поднимались на крышу и воспаряли духом. Крис стоял, обняв антенну, и читал стихи, он знал их великое множество, а я за каким-то дьяволом держал саксофон, поскольку Крис сказал, что без инструмента он никуда. Так прошло суток шесть. Мы умело поддерживали в себе среднюю степень опьянения, не опускаясь до беспамятства, но и не слишком вписываясь в реальность. На седьмой день – а правильнее сказать, ночь – Крис вдруг забеспокоился, слез с крыши и пошёл ловить таксистов и покупать у них дрянную водку. Это не для нас, успокоил он взбунтовавшегося меня, это для бартера…

Наутро пришли два бича и предложили купить «большой поповский крест – на пузе носить». Что Крис и сделал, добавив к четырём бутылкам водки две банки рыбных консервов.

– Верно заметил классик: сами придут и сами дадут, – Крис не скрывал удовлетворения. – А теперь пойдём пожмём руку дающую…

Крови похитителя попы вовсе не жаждали, голова их тоже не интересовала. А вот подружиться мы как-то подружились. Отец Сильвестр и определил нам постоянную, на много лет вперёд, работу: разыскивать и возвращать в лоно семьи молодых людей, смущённых различными лжепророками и лжехристами. В сущности, он поймал нас на «слабо»…

С первой и третьей стадиями процесса мы справлялись сравнительно успешно. Крис по наитию определял место нахождения искомого дурачка, я – потом – приводил его во вменяемое состояние. Но со второй стадией – собственно изъятием из секты – у нас вскоре возникли проблемы. Охрана там была что надо…

И отец Сильвестр познакомил нас со своим бывшим сослуживцем Евгением Феодосьевичем.

С тех пор наши дела пошли веселее. На любое дело нас сопровождали двое «тимуровцев», которые никого не били, не угрожали и даже не повышали голос – но «врази расточались яко туман ползучий». У нас была твёрдая такса: с тех, кто нам нравился, мы не брали ничего или почти ничего; зато на детках блатоты, банкиров, продюсеров и визажистов сильно поправляли кассу.

В какой-то момент я поймал себя на том, что перестал подбивать уголки на одеяле. Это было началом моего падения. Необязательность, расхлябанность, инертность вскоре стали обязательными составляющими моего нынешнего образа жизни…

Ну и козёл же в погонах я был раньше!

Впрочем, и Крис когда-то был суворовцем! Узнал я это потом, когда отмечали годовщину ихнего суворовского выпуска. Собралось народу немного, человек двадцать, зато охват был большой: глава ооновской комиссии, солист Мариинки (драматический тенор), водопроводчик, хозяин города Тюмени, автор памятника Фанни Каплан, секретный космонавт, рыбак с Дальнего Востока, начальник Иерусалимской полиции… А о дамах, которые украшали собой это сборище, я вообще промолчу, потому что никто не поверит.

Криса они держали за большого музыканта и возмущались, чего это он не выступает, когда теперь всё можно. Только один-единственный раз сыграл у Курёхина в «Поп-механике», произвёл фурор – и что? Крис только отругивался: пусть вам Вишняускас играет…

Чего-то они, видно, с этим Вишняускасом не поделили.

Ликование по поводу выпуска началось почти официально, но вскоре преобразилось в сон упоительный, магометанский рай; я уж и думать забыл, что такое возможно в действительности…

Короче, старички дали дрозда по-суворовски: не числом, а умением.

И убедился я, что именно предыдущее поколение, поколение пятидесятилетних, за короткий период хрущёвского послабления сумело хватить и, главное, усвоить столько свободы, сколько нам и не снилось, а нынешним – так просто не нужно…

Но это я отвлёкся.

События, которые перевернули всю нашу жизнь, начались достаточно тривиально: часа в четыре утра раздался звонок, а чуть попозже заявился и сам клиент. Был он давним Крисовым приятелем, комсомольским начальником среднего звена, и я помню, как он слёзно просил Криса разыскать печать, пропавшую во время очередной комсомольской «случки». Теперь он гордо носил форменное новорусское пальто и кличку «Скачок». Физиономия его, вопреки науке анатомии, увеличилась раза в два, причём прежнее задорное личико странным образом сохранилось, будучи вписанным в сизо-багровые мясистые ягодицы. И вот по этим ягодицам текли самые неподдельные слёзы.

– Крис, Крисюха… Ванька, блин… вы Коростыля помните? Ну, картины его – и у меня висят, и в этом… нефтеперегонном, как его?… Центре Помпиду, и в галерее Гугенхейма…

– Помним, – ответил Крис за нас обоих.

– Опять, дурачок, сбежал из психушки. Позавчера ещё сбежал, а хватились только утром вчерашним, козлы, за что я им платил, не знаю, а мне только вечером позвонить решились – не гостит ли такой у вас… он уже, считай, сутки как мёртвый, а они звонят, представляешь? Он же всегда ко мне прибегал, а сейчас вот – не дошёл. Он же доверчивый был, Серёга… Замочили его по дороге какие-то уроды. И не просто замочили… а с выдумкой…

– Рассказывай, – потребовал Крис, и Скачок, давясь слезами, стал рассказывать.

С Сергеем Коростылёвым они были друзья с детства, вместе лазали по чердакам и подвалам, вместе когда-то попробовали портвейн и сигареты. Уже в средних классах Серёга рисовал лучше всех – и тогда же появились в нём первые признаки безумия. И то, и другое прогрессировало со страшной силой… Скачков же, пойдя сперва по комсомольской линии, а потом естественным образом перетекши в большую коммерцию, продолжал присматривать за другом – и по простой душевной склонности, и из корысти (картины Коростылёва дорожали просто-таки катастрофически), и – полагая не без оснований, что за деяние сие на Страшном Суде часть грехов ему спишут. И вот теперь – Серёга погиб страшной смертью. Какие-то нелюди затащили его в выселенный дом в Истре, раздели, подвесили за ноги и ножом просто исполосовали. Серёга истёк кровью. Как сообщили Скачку знакомые менты, такого рода убийства по Москве и области случаются где-то раз в два-три месяца в течение уже лет пяти, если не больше, но резонанса не имеют, так как погибают в основном бичи и беженцы, и ещё ни разу напасть на след убийц не удалось. Дела эти на ментовском жаргоне назывались «висяк в квадрате». Предполагали, что это справляют обряды какие-то доморощенные сатанисты…

– Крис, ты пойми, я не прокурор, мне доказательства не нужны. Ты мне их только найди, гадов этих, сатанюг долбанных, ты мне на них только пальцем укажи… Ты же в эти секты входишь, как на танке! Они же боятся тебя все! Ты же про них всё знаешь! Денег не жалей, понял? Я за Серёгу… я им потом сам глотки перегрызу. Менты, может, найдут кого для отмазки, чтобы народ не шумел, – а мне нужны настоящие. А если менты и настоящих поднимут – то сделай так, чтобы ты нашёл раньше! Понял, Крис? Скажи, понял?

– Понял. Но ты же знаешь, что нам по уголовке работать запрещено?

– А что в этой стране вообще разрешено? Ты тут сам запрещён. И я тут запрещён. И Серёгу вот запретили…

Короче, мы взялись за это дело.

Работа была в разгаре. Крис курил, лёжа на козетке, и ловил носом выпущенный изо рта дым. Я прикладывался к пузатой бутылочке «Хенесси».

– Кристофор Мартович, не забудьте: на четырнадцать часов запланирована встреча с товарищем Коломийцем, – оторвавшись от монитора, сказала старуха Хасановна, которую мы иногда между собой называли Халхинголовной. – По поводу приёма нового сотрудника.

– Секретарши, что ли? – рассеянно сказал Крис. – Так у нас уже есть секретарша.

– Было сказано: «оперативного сотрудника»…

– Забавно, – откликнулся Крис. – Иван, ты никого не заказывал?

– Не помню, – сказал я. – Вроде бы был какой-то разговор…

– Был телефонный разговор с товарищем Коломийцем о выделении вам постоянного сотрудника. Он состоялся вчера в девятнадцать сорок пять.

Железная леди Хасановна – Дора Хасановна Шварц – происходила из небольшого прайда самаркандских немцев. Было ей восемьдесят лет, и за свою жизнь – пока не осела за столом нашего «розыскного бюро «Аргус»» – она возглавляла Первые отделы по крайней мере в десятке самых секретных советских «ящиков». С последним местом работы ей немного не повезло: это была какая-то хитрая сейсмологическая лаборатория в Ленинабаде. Как и множество подобных ей, Хасановна в одночасье осталась без жилья, без пенсии и без родни. Пару месяцев она скиталась по немилостивой Москве и к нам зашла лишь для того, чтобы попросить корочку хлеба. Как раз перед этим у нас кончились секретарши – их прошло много через приёмную, все они были молоды, красивы, владели языками и что-то слышали о компьютерах, – но ни одна не могла сдержать своих матримониальных позывов. Даже замужние, что вообще поразительно. Всем им хотелось окружать нас уютом, разводить растительность на наших окнах, развешивать занавески, кормить нас вкусной и обильной пиццей из ближайшего ресторана…

Так что Хасановна вошла в нашу дверь – и неожиданно для себя задержалась.

Благодаря ей мы наконец обрели свой стиль! Она сама долго ездила по комиссионкам, разыскивая классическую конторскую мебель. Крис где-то добыл двадцатилетней давности бидон с краской буро-зелёного госпитального цвета и ею раскрасил панели. Я встроил компьютер в корпус телевизора «Радуга» – были такие, из красного дерева, их продавали только ветеранам… За какую-то неделю из нашей беспородной прихожей получился кабинет следователя ОГПУ/НКВД из голливудского фильма ужасов. Хасановна, оклемавшись немного, приоделась – и теперь принимала посетителей в строгом тёмно-сером костюме, ослепительной белизны блузке и чёрном галстуке-шнурочке. Однажды она постриглась в мужской парикмахерской под ёжик – и анфас стала напоминать Малькольма Макдауэлла, переодетого женщиной. В профиль же Хасановна была настоящим индейским вождём, только без перьев.

Курила она так много, что мы пошли на нарушение стиля и повесили под потолком кухонный воздухоочиститель.

Делопроизводство пришло в совершенный порядок: все документы составлялись по форме, и вечная угроза отъема лицензии, висящая над любым предприятием, подобным нашему, вдруг стала чисто теоретической. Устаканилась и бухгалтерия. Деньги от клиентов принимала Хасановна, и получить что-то на текущие расходы стало невероятно трудно… Впрочем, налоговая полиция, нагрянувшая однажды, тоже ушла не солоно хлебавши.

В каждой комнате висели огнетушители и аптечка, а в ванной – спасательный круг.

Ресторанная вакханалия быстро прекратилась, и даже разносчики пиццы забыли к нам дорогу. На кухне тоже воцарился порядок: в понедельник была гречневая каша с тушёнкой, во вторник – перловая с тушёнкой, в среду – рис с курицей, в четверг – вермишель с рыбой, в пятницу – пшёнка. В субботу и воскресенье мы были балуемы макаронами по-флотски, а к чаю полагался сахар…

Но самое больше впечатление на всех, и на нас в том числе, производил канцелярский стол. Был он размером с бильярдный, только что крытый не зелёным сукном, а чёрной кожей. Древесина отзывалась на постукивание звонко, почти как хрусталь. Поверхность украшали бесчисленные следы папиросных ожогов, стаканных донышек, керосиновых ламп и неосторожно брошенных кипятильников. На внутренней стороне дверцы тумбы, вместившей всю нашу картотеку, была выцарапана надпись: «Я чист перед народом и пар…» – подкреплённая парой пулевых отверстий. Круглые сутки горела лампа зелёного стекла, с бронзовым литым основанием. Пепельница размером с больничное судно была оснащена хитрым устройством, бесследно поглощающим окурки. Чернильный прибор из фальшивой китайской бронзы и настоящего нефрита изображал один из эпизодов Великого Похода. Под толстым пуленепробиваемым стеклом разложены были календари, план-графики, расписания поездов и самолётов, а также десяток фотографий, изображавших бывших мужей Хасановны в порядке поступления; морды у мужей были такие, что даже товарищ Сталин, томящийся на открытке под тем же стеклом, чувствовал себя неуютно…

Обстановка эта смиряла клиента и резко повышала ликвидность его капитала – но одновременно вселяла надежду.

Ровно в четырнадцать звякнул колокольчик на входе, и, пригнувшись, вошла стильная девочка под два метра ростом в джинсах и мешковатой ветровке. За нею втиснулся Коломиец. Его-то было много по обыкновению.

– Дора Хасановна, – робко обратился он к нашей секретарше, – я тут договаривался с вами…

– Садитесь, – резко скомандовала она. – Заполняйте анкету. Это, что ли, оперативный работник? Хорошо! Потянулись наконец девчата к настоящему делу…

– Хасановна, – подал голос Крис, – позвоните Коломийцу, пусть даст машину до ночи. И сам пусть приезжает. В Истру поедем…

И мы поехали в Истру.

Но прежде Ираида освоила последнюю пустовавшую спальню, которая до того была гостевой. И в квартире сразу стало как-то тесновато.

– Не боишься оставлять племяшку в нашем вертепе? – подмигнул я Коломийцу.

– Немного побаиваюсь, – признался он, – не хотелось бы мне вас потерять…

Всеслышащая Хасановна немедленно откликнулась:

– А как же мы на Амуре – жили все вместе в первом бараке? Отношения наши были чисты!

– Да вы-то там урабатывались так, что силы только на храп хватало, – махнул рукой Коломиец. – Ты на этих бездельников погляди…

– Я за моралью слежу, – обиделась Хасановна.

– Да, у нас не забалуешь, – сказал я. – Представляешь, Женя, как на режимном предприятии: больше двух приводить нельзя…

– И только до одиннадцати утра, – добавил Крис.

В Истру мы приехали уже около пяти. Дом, в котором замучили художника, стоял на отшибе – старый двухэтажный насыпной восьмиквартирник. Рядом высился роскошный недострой, каких много стало в Подмосковье: то ли посадили хозяина, то ли взорвали, то ли невзначай разорился сам. По раскисшей тропе среди строительного мусора мы пробрались к цели. Между деревьями, обступающими вход, натянута была бечёвка с бумажным обрывком.

– Плохое место, – сказал Крис, ёжась.

– Чего уж хорошего, – пробормотал Коломиец. – Стадо они тут выгуливали потом, что ли…

Он нагнулся и полез под бечёвку.

– Эй, – крикнул кто-то сзади. – Вы тут чего забыли? А ну, назад!

К нам торопился пожилой милиционер в распахнутой шинели.

– Участковый, капитан Петренко, – небрежно козырнул он. – Кто такие?

– Поисковое агентство «Аргус», – представился я. – А также «Тимур». Нашего клиента убили у вас тут.

Участковый долго и пристально рассматривал наши удостоверения и лицензии.

– Так это вы и есть Коломиец? Слышал, слышал. Очень приятно… жаль, не предупредили меня… Слушайте, а что же он за человек такой был? Отчего хипеш? Я его шмотки перебирал – бомж в натуре…

– Знаменитый художник он был. А что так ходил… привык, наверное. Или нравилось. Ну как, можно осмотреть место?

– Да конечно же. Пойдёмте. Только вот девушка… Я человек на что уж привычный, да и то, как снимал его с крюка, – поверите, замутило…

Мы посмотрели на Ираиду. У неё чуть сузились глаза и подрагивали крылья носа. Она не сказала ничего.

– Ведите, капитан, показывайте, – кивнул Коломиец. – Арестовали кого-нибудь, нет?

– Нам, думаете, скажут? Ха, держи карман. Если позвонят когда, чтобы место это не охранять больше, – и то спасибо. Что тут вчера делалось…

– И что делалось?

– Да, правильно если сказать – то ничего. Наехало их – откуда только взялось? – машин шесть. А толку? Что мы с Филимоном – извиняюсь, с капитаном Филимоновым, это угро наше, – что мы с ним записали, то эти передрали в свои протоколы, да нас ещё и носом натыкали: чернила, понимаешь, не того цвета… Осторожно, здесь ступенька качается – и притолока низкая…

В подъезде пахло собаками и бомжами. Лестница на второй этаж была разломана, двери в квартиры крест-накрест заколочены, но никакого сомнения, что место это обитаемое – или было таковым до самых недавних времён.

– Нам сюда.

Дверь в подвал – гнусно-коричневая, ноздреватая, будто до покраски по ней колотили ледорубом – висела на одной петле и открывалась с жутким звуком, который не назвать было ни скрипом, ни завыванием. Коломиец включил свой мощный фонарь, осветил лестницу, и мы стали спускаться: участковый впереди, Крис за ним, потом я, потом Ираида и последним – наша главная ударная сила.

Внизу было холодно. С тянущихся повсюду труб свисало какое-то мочало. Воняло страшно. Не в смысле: очень сильно, а в смысле: вонь внушала страх. Да, кровь, да, дерьмо, которым и лучшие из нас плотно набиты – но было в этом букете что-то ещё… что-то утончённое.

– Ну, вот… – голос участкового зазвучал глухо. – Тут всё и было. Смотрите сами.

– Ага… – это был Крис. – Ага… Так. Погасите-ка свет. И молчите.

Коломиец послушно щёлкнул выключателем, и нас окутала тьма. Я уже довольно долго работал с Крисом, чтобы научиться различать качества тьмы. Тьма бывает лёгкая, тяжёлая, вязкая, плотная, прозрачная, волокнистая, туманная… тьма как отсутствие света и тьма как исчезновение света… активная и пассивная, наконец. Здесь была тьма – мёртвая. Труп тьмы, уже начавший разлагаться.

Это понимание пришло, конечно, не сразу. Мы стояли, проникаясь местом. Потом я услышал, как тяжело дышит Ираида. И только потом – почувствовал тьму.

Говорят, что врачи привычны к покойникам, и вообще… Так вот – это неправда.

Когда оказываешься замурован в разлагающемся трупе, все профессиональные навыки идут к чёрту. Наружу прёт подкорка, и удача, если удаётся её перехватить.

Я успел, но чудом.

– Включай, Женя, – услышал я как будто сквозь накинутый на голову мешок.

В свете фонаря лица казались известковыми.

– Ну, а теперь надо всё глазами осмотреть…

– Может, я вам уже не нужен? – слабо сказал участковый. – Чувствую, сейчас облюю вам тут всё…

– Хорошо, – сказал Крис. – Подышите воздухом, только далеко не уходите. Висел он там? – и Крис показал рукой куда-то в угол.

– Да-да…

Сопровождающий наш торопливо застучал сапогами по ступеням.

Крис достал диктофон и, прохаживаясь по подвалу и заглядывая в углы, заговорил.

– Итак, осмотр места преступления. Подвальное помещение, типичное для домов подобного типа. Высота около двух метров, потолок деревянный, опирается на стальные балки, возможно, рельсы. Размеры помещения приблизительно девять метров в длину и семь в ширину, пол земляной, большое количество коммуникаций. Хотя дом восьмиквартирный, вижу только три уцелевшие кладовки. Судя по следам на полу и потолке, остальные кладовки здесь были, но их сравнительно недавно разобрали – возможно, на доски. Часть досок сложена у стены – гнилые. Далее: в правом дальнем от входа углу, в боковой стене, имеется ещё одна дверь, ведущая в небольшое закрытое помещение размером примерно три на четыре метра, пустое. Правее этой двери, примерно в полутора метрах от неё, имеется вбитый в потолок крюк, согнутый из ребристого арматурного прута марки «тринадцать». По показаниям участкового милиционера капитана Петренко, именно на этом крюке и висело тело убитого. Атмосфера в подвале крайне гнетущая, возникает чувство пристального злобного взгляда в затылок, нехватки воздуха…

– Можно, я поднимусь? – спросила Ираида.

– Конечно… – рассеянно отозвался Крис и продолжал: – Звук голосов приглушается, эха, характерного для пустых помещений, практически нет. Ощущение опасности и страха. Предметы кажутся более тяжёлыми. Далее – осмотр пола. К сожалению, все следы затоптаны при официальном осмотре, но с некоторой долей уверенности можно утверждать, что следы крови под крюком несколько не адекватны действительной кровопотере, на таком утрамбованном полу лужа должна значительно превышать те шестьдесят-семьдесят сантиметров в диаметре, которые мы наблюдаем…

Вернулась Ираида.

– Отдышалась? – спросил я.

– Я? Да я к дядечке милиционеру бегала. Спросила, были ли вчера здесь бабы. Следователи там или кто ещё…

– И что он сказал?

– Не было. А следы-то – есть.

– Крис!

– Я слышу. Где? Покажи.

– Вот. Вот. Вот. И вон там – целая семейка…

– Женя, свети!

И Крис, встав в пресловутую коленно-локтевую позу, принялся рыть носом землю. Ух ты, шипел он, уххх…

Ираида подошла к пустой комнатке, предназначенной то ли для трансформатора, то ли для бойлера, заглянула внутрь. Для этого ей понадобилось сильно нагнуться. Потом она задумчиво постучала пальцами по косяку двери.

– Дядя Женя! – окликнула она Коломийца. – Подойди, пожалуйста!

– Что у тебя? Ещё что-то нашла?

– Не знаю. Странно просто. Тут всё старое такое, а косяк – из сырого дерева.

– Отсырело…

– Да что я, не отличу? Месяц назад эта осина ещё в лесу стояла… – и для подтверждения она постучала костяшками пальцев по косяку.

– Ну тебя, ей-богу. Оно вон чёрное всё, а ты говоришь – месяц.

Подошёл Крис. Коснулся спорной двери. Потом как-то мучительно передёрнул плечами.

– Вот она где, кровь-то вся…

Ираида прижала к губам запястье.

4

– Пока мы тут балаболим, – сказал Коломиец, – на Петровке, мабуть, человек пять на этот эпизод раскололи.

Они сидели в приёмной при не бог весть каком свете зелёной лампы. Все, кроме Ираиды, чувствовали себя погано. Доктор сказал, что налицо типичный похмельный синдром без предшествующих возлияний. Думалось через «не могу».

– Что мы имеем? – в который раз медленно проговорил Крис и стал загибать пальцы. – Кровью убитого вымазали дверь. Перед дверью всё истоптано. За дверью следов мало. На полу воск. Не парафин – именно воск. Этот непонятный автобус. То ли был, то ли нет. Куча окурков. В основном «Лаки страйк», некоторые с помадой… В посёлке вырубался свет, причём в разных домах в разное время. Куда-то делись бродячие собаки…

– Крыса на дереве, – напомнила Ираида.

– Крыса на дереве, – согласился Крис. – Дети чего-то боятся, а дети – оторви да выбрось. А главное – молоко скисло.

– Почему главное? – спросил Коломиец.

– Если молоко скисает, то рядом чёрт, – популярно объяснил доктор.

– Ты на чёрта не клепли, братья коников свели, – сказал Коломиец. – Хотя… не знаю. Вот в Африке я бы такому не удивился, но чтобы у нас…

– А ногу-то тебе кто отрывал? – спросил доктор. – И не в Африке…

– Ну, это другое, – засомневался Коломиец.

– Удивляюсь я твоему скептицизму, Женя, – сказал Крис, глядя в потолок. – Ты бы после того должен был или в монастырь податься, или каким-нибудь гуру заделаться. Видать, верно говорят: хохол поперёд чёрта родился…

– Ты не отвлекайся, – сказал Коломиец. – Дело надо делать. Воны хочуть поженуты вэлыку хвылю. У твоего же братца в министерстве неприятности будут.

– Он-то отмажется, – сказал Крис. – Вечный заместитель. На них, падлах, всё и держится… А ридна мова у тэбэ, товарышу Коломийцю, дуже погана, як у самого Кучмы…

– Да с вами, москалями, повяжешься…

Все замолчали. Из кухни вышла Хасановна с подносом. Стаканы были, конечно, гранёные, с пузырьками, зато в серебряных подстаканниках. К чаю она, в честь Ираиды, подала варенье. После ритуальных прихлёбываний и причмокиваний доктор задумчиво сказал:

– Чай бывает питьевой и технический…

– То вы на бессонницу жалуетесь, а то настоящего чаю требуете, – сказала Хасановна.

– А-а, – оживился доктор. – Всё равно нам не спать, так что и правда, заварите-ка нам, Дора Хасановна, вот именно настоящего, чтоб лом стоял…

– Как хорошо, что девушку завели, – сказала Хасановна. – Хоть без мату пожить… При Никите вашем допустили эту антинародную привычку!

– Я, собственно, лом только и имел в виду, – стал оправдываться доктор. – Ну, Хасановна, настоящий чай! Вы же помните, что такое – настоящий! Бессонные ночи в наркоматах и всё такое…

– Тогда людей кто попало не убивал, государственный был порядок…

С этим она повернулась и ушла на кухню.

– И ещё одно, – сказал доктор. – Существенное. Отчего мы такие вареные? Вагоны не разгружали, кровь не сдавали… В геопатогенные зоны я не верю…

– Возможно, придётся поверить, – сказал Крис. – С наскоку нам это дело не одолеть. Придётся собирать рассеянный материал, его должно быть много. Может быть, слишком много. Есть у меня такое предчувствие. На крышу бы сбегать, да сил сегодня нет…

– А что у вас на крыше? – спросила Ираида.

– Астральный пост, – ехидно сказал доктор.

– Этим учёным главное – ярлык приклеить, – лениво сказал Крис. – Просто оттуда, Ирочка, всю Москву видно. А когда видно – тогда и понятно… кое-что… Завтра вместе слазим, покажу.

– Вы лучше сразу договоритесь, за кого она замуж пойдёт, – сказала мудрая Хасановна из кухни. – Пока прописку московскую не отменили – пусть всё будет по закону.

– Ага, а то я будто сюда невеститься приехала! – сказала Ираида.

– Все леди делают это, – сказал доктор. – Женя, сколько у тебя было жён?

– Богато, – отрезал Коломиец.

– Да ты и родственник, – сказал доктор. – Придётся нам разыгрывать девушку в орлянку, как те купцы.

Ираида поднялась.

– Это ещё зачем? – спросила она напряжённо.

– Власти у нас странные, – объяснил Коломиец. – То нельзя, это нельзя. Хотя по Конституции всё можно. Но, чтобы в конфликт не вступать, мы все делаем как бы по-ихнему. И они довольны, и мы. Ты, Ирка, главное, не беспокойся. Это называется фиктивный брак. Люди при нём иной раз только на разводе и встречаются.

– Вот она, Москва: не душу испоганит, так паспорт! – заявила Хасановна. – А без этого нельзя?

– Можно, – сказал Коломиец. – Но трудно. Иногда, бывает, так тормознёт…

– Вы девушку мне не тираньте, – непоследовательно сказала Хасановна. – Может, она сама хорошего человека успеет найти.

– В Москве? – усомнился доктор.

– А что вы имеете против Москвы? – возмутилась Хасановна. – Это сердце нашей Родины…

– Скорее, шанкр, – сказал доктор. – И такие большие шанкры бывают только в России!

– Дора Хасановна, – начал было Крис, – иногда вы меня просто изумляете своей нелогичностью…

Но Хасановна вернула разговор в прежнюю колею:

– У нас на Октябрьской площади старичок один бывает одинокий. С четырнадцатого года.

– С четырнадцатого года одинокий? – испугалась Ираида.

– Рождения четырнадцатого года. В наркомате Средмаша был главным секретчиком. Родственников нет, я проверяла. Помрёт, наверное, скоро. Квартиру партии завещал…

– Что же вы, Дора Хасановна, сами-то ушами хлопаете? – возмутился доктор.

– Так он же Нину Андрееву поддерживает! – в ответ возмутилась Хасановна. – Подлинный коммунист не вправе связать свою судьбу с гнусным фракционером! Я от скоропалительного брака с троцкистом Флейшманом до сих пор отмыться не могу…

– Строго у вас, – с уважением сказал Коломиец.

«Настоящий чай», наконец, достиг кондиции. Для полной зрелости его сдобрили добрым ирландским виски и вересковым мёдом.

– Начнем с самого простого, – сказал Крис, отставив пустой стакан. – С самого примитивного. С пещерного. Не кажется ли вам, господа, что физическое наше состояние вполне укладывается в описание встречи простого обывателя с энергетическим вампиром? Только без вампира.

– Не бывает, – сразу сказал доктор.

– Да я знаю, что не бывает. Но описания-то существуют.

– И что из этого? – спросил доктор.

– А то, что неплохо бы нам собрать побольше фактов такого вампиризма и наложить их на карту умертвий.

– Это к колдуну Митрофанову, – сказал доктор. – Он по этой части дока.

– Возьмёшь на себя? – спросил Крис.

Доктор кивнул. Посмотрел на часы, потянулся к телефону.

– Не поздно? – спросил Крис.

– А он спит с четырёх до семи. Один раз ночью, один раз днём… Иннокентий Михайлович? Добрый вам вечер, Стрельцов беспокоит… Здоров, вполне здоров, чего и вам желаю. Что? Нет, просто устал. Да. Вот он, здесь сидит, привет передаёт… да. М-м… вот это да. Хорошо. А мы и сами хотим с вами увидеться. Да, по делу. Видите, как удачно сложилось… Господи, да хоть сейчас! – он усиленно заморгал правым глазом. – Нет, лучше мы к вам. Вдруг ваша картотека понадобится…

Он положил трубку. Обвёл всех глазами.

– Я, конечно, могу показаться смешным, – сказал он, – но Митрофанов потерял свой «ролекс». А я зачем-то потребовал крепкого чаю. Вам не кажется, что это судьба?

– Ну, как решим: выдаём Ираиду за старого большевика или пустим меж себя? – вернулся к забытой проблеме Коломиец.

– Утром разберёмся, – сказал Крис. – Это требует мозговых размышлений. В отличие от текущих дел, которые лучше думать ногами.

– Где он живёт, ваш колдун? – Коломиец тяжело поднялся, с сожалением ставя на стол второй недопитый стакан.

– В Мневниках, – сказал доктор. – Я дорогу знаю, покажу.

Колдун Митрофанов занимал семикомнатную двухуровневую квартиру в каком-то совершенно рядовом обшарпанном доме. Все окна его квартиры были забраны фигурной ковки решётками с семилучевыми звёздами в центре и стилизованными залманами в углах.

Если бы не слава лютого бабника («Избавляю от бесплодия по фотографии!»), Митрофанов сошёл бы за евнуха: у него был скошенный подбородок, круглое доброе лицо и высокий вкрадчивый голос. Халат был соответствующий, войлочно-зелёный, с золотыми кистями и золотым орнаментом по обшлагам и полам; в таком халате его пропустили бы в любой гарем Абу-Даби… и напрасно, ох, напрасно…

От прочих российских колдунов Митрофанов выгодно отличался биографией. До семьдесят девятого года он был вторым секретарем пензенского обкома, но после отравления грибами и неоднократной клинической смерти осознал высшие истины, закопал в лесу партбилет и начал прорицать и врачевать. Руку он набивал на бывших товарищах по партии, поэтому даже в советские времена милиция его не трогала…

– О-о, целая делегация! – воскликнул он, встречая гостей. – И юная красавица с вами! Позвольте представиться: Иннокентий. Для друзей Кен. Наверное, вам уже сказали, что я колдун?

– Сказали, – кивнула Ираида, – как без этого?… Я – Ираида. Для друзей.

– А живых врагов у неё нет, – сказал доктор.

– Вообще-то я колдунов видела… – протянула Ираида с сомнением.

– Где? – живо заинтересовался Митрофанов.

– Гусары, молчать! – торопливо сказал доктор.

– И правда, помолчите-ка, – нагрубил всем Крис, обвязал лоб хайратником и медленно двинулся по комнатам.

Все послушно сидели и ждали, и даже Митрофанов стал робок и тих.

– Иннокентий Михайлович! – донеслось вдруг из дальней комнаты. – Расскажите-ка анекдот!

– Какой? – с готовностью подскочил Митрофанов.

– А какой в голову придёт.

– Ну… так сразу и не вспомнишь… Про колдунов или так?

– Всё равно.

– Э-э… А как быть с дамой?

– Вы рассказывайте, и всё. С дамой потом разберёмся.

– Понял. Значит, так. Подарил грузин сыну к совершеннолетию пистолет – золотой магнум. Через неделю спрашивает: «Гиви, ты ухаживаешь за своим оружием?» Гиви отвечает: «Он мне надоел! Я его у Дато на «ролекс» сменял». – «Ты дурак, Гиви. Однажды ночью к тебе в дом придёт человек и скажет: «Я твоего папу мотал, я твою маму мотал, я тебя самого мотать буду!» И что ты ему ответишь? Полвторого?»

– Ага! Эпическая сила! Часы лежат на книжной полке – там где-то рядом то ли романы о Бонде, то ли видеокассеты. Вы совали руку в какую-то глубокую дыру…

– Уп!.. – втянул воздух Митрофанов. Он торопливо побежал куда-то в прихожую, зашлёпал вверх по лестнице – и через две минуты вернулся сияющий, застёгивая на запястье золотой браслет.

– Может, ещё чего поискать? – хмуро предложил Крис, окидывая взглядом перенасыщенное предметами жилище колдуна. – Телевизор не пропадал?

– А, – махнул рукой Митрофанов, – плевать. Разве что юность моя пропала… – и подмигнул Ираиде. – Что я вам должен?

– Попробуем по бартеру, – сказал Крис. – Вы энергетическим вампиризмом одно время занимались?

– Давно это было, – вздохнул Митрофанов. – Но способность эту я по болезни утратил и потому-то и из партии ихней вышел. Какой прок?…

– Я в другом смысле. Вы же потом защиту людям ставили…

– Ну да, конечно. Вам тоже надо?

– Пока не знаю. Но у вас ведь наверняка все эти случаи должны быть задокументированы?

– Разумеется. С восемьдесят третьего года и до… так, дай Бог памяти… последний пациент был у меня восемь дней назад. В картотеке имеется две тысячи двести сорок одна карточка! – он улыбнулся сдержанно, но гордо.

– И места… как бы это сказать… нападения – там тоже отмечены?

– Ну, а как же! Место, время, обстоятельства…

– А бывает так, чтобы… э-э… жертва имела место, а злодей – нет?

– В трёх четвертях случаев. Умелый вампир, как правило, умеет внушить донору что угодно. Проще всего – невидимость и неощутимость. Только новички прокалываются. А серьёзный вампир, допустим, вообще садится себе в самолёт – и летит куда-нибудь до Хабаровска. Потом обратно. За два конца он насосётся, как удав, на полгода вперёд. А пассажиры дня через три всяко разно оклемаются…

– Так вот что такое «джет-шок»! – воскликнул доктор.

– Именно! – поднял палец Митрофанов. – Ведь экипажу-то за железной дверью ни черта не делается! Предлагали мы «Аэрофлоту» наши посты на билетном контроле ставить – не разрешили: статьи, говорят, такой нет. Сами, наверное, из этих ребят…

– Иннокентий Михайлович, – сказал Крис, – нам очень – очень! – нужно нанести эти все случаи на карту. Если мы доктора вам оставим, вы не станете возражать?

– Лучше бы девушку, – сказал Митрофанов.

– Нельзя, – сказал Крис. – Она у нас стажёрка, а на стажёрках многие горят, как мотыльки. Нам бы не хотелось вас потерять. Значит, так: братца моего мы злорадно разбудим ранним утром…

Из записок доктора Ивана Стрельцова

Всю следующую неделю мы занимались чёрт знает чем. Но – очень упорно. Стоит ли говорить, что карта подтвердила наши предположения, но более не дала ничего. Да, теперь мы точно знали: в тех местах, где происходили таинственные умертвия (язык уже не поворачивался назвать их «ритуальными»), некоторое время люди и звери вели себя странно и ощущали что-то необычное. В первую очередь, конечно, усталость, измотанность, бессилие, безысходность – иногда такую чёрную, что дело доходило до попыток самоубийства. Очень часто в это же время и там же отмечались небольшие пожары: напился, уснул с сигаретой… Спустя некоторое время людям начинали сниться яркие и сумбурные сны, которые въедливый Митрофанов пытался описывать. Я сам приходил в отчаяние: мне казалось, что жизнь моя прошла напрасно, что я бездарь, а мой друг жулик, что мы обречены на унизительную капитуляцию… и лишь большим усилием воли удавалось напомнить себе, что и мой организм соприкоснулся с тем «вампиром»… Идиотизм.

Полный и окончательный идиотизм.

Ираида вдруг заявила, что категорически против использования слова «вампир» и его производных, – и попыталась объяснить, почему. Мы не поняли, однако же согласились. Но адекватной замены не нашли и стали использовать условный термин «Феномен-В». Трудно сказать, стало ли от этого лучше думаться…

Крис облазил несколько окрестных дачных посёлков, где в разное время находили обескровленных бомжей, провёл ночь в мастерской покойного Коростылёва, день – в галерее на Крымском валу, где готовились открыть выставку памяти, несколько раз проехался в электричках… Похоже было на то, что и он делает всё через силу, не испытывая ни жалости к усопшему, ни желания найти и наказать злодеев, – а так, отрабатывая обязательства перед клиентом. Хотя это, наверное, и есть профессионализм…

О гибели Скачкова мы узнали из газет.

«Московский комсомолец» напечатал пакостную, как всегда, информацию под заголовком «Чисто мужская компания угорела в гараже». В ней рассказывалось, как сгинул по пьяному делу в своих гаражных апартаментах «новый русский» по кличке Скачок с группой шоферов и прихлебателей. При этом делались всяческие мерзкие намёки, поскольку все шестеро погибших были мужчины…

– Вот так, – сказал Крис, складывая газету. – Получили, можно сказать, вольную. Обязательств нет, деньги есть… по совести надо бы их вернуть…

– Кому? – спросил я.

– Вдове.

– Которой из них?

Он сложил газету ещё раз, потом ещё.

– Тогда что? – он посмотрел на нас.

– Не понимаю, – сказала Ираида.

Вообще для стажёрки она задавала слишком мало вопросов. Крис как-то возмутился: «Ты же вопросами нас изводить должна, мучить! Чтобы мы тебя на фиг посылали, а потом усталым голосам просвещали…» На что Ираида рассказала притчу о старухе, понимающей дзэн, и нетерпеливых учениках мастера Хакуина.

– Я сам не понимаю, – он положил свёрнутую донельзя газету на стол и пристукнул сверху кулаком. Что-то задребезжало. – И дело вязкое, противное, не вижу я его и не чувствую! Или боюсь, может быть… Не пил Скачок вообще! На дух не переносил! После… в общем, было у него потрясение. А с шоферами зачем ему сидеть – компании ради? Да ерунда это всё! Не верю.

– Может, совпадение? – предположил я.

– Эпическая сила! И в совпадения я не верю!

Он ещё бушевал некоторое время, потом устало стёк на диван. Над диваном висел недавно купленный Ираидой постер: цапля держит в клюве лягушку, но лягушка передними лапками сдавила цапле шею. Птица уже закатила глаза… Надпись гласила: «Никогда не сдавайся!»

– И что ты предлагаешь? – спросил я.

– Да ничего я не предлагаю… Давайте-ка лучше вот что. Давайте-ка выпьем.

И мы выпили, но легче не стало.

– Почему Скачка? – спросил Крис, мусоля ломтик лимона. – Логичнее было бы – нас…

– А кто такие мы? – возразил я ему. – Наймиты грязные и беспринципные. Есть заказ – делаем, нет заказа – водку пьянствуем.

– Угм. Значит, заказа нет?

– Нет.

– Жаль, жаль… Уж очень непонятное было дело. А главное, ясно ведь – на этом не кончится.

– Вы и правда хотите прекратить расследование? – чуть дрожащим голосом спросила Ираида.

– Хотим? – Крис пожал плечами. – Тут не в желании дело. Мы сейчас просто не имеем права продолжать его.

– Мы не имели права и начинать, – напомнил я.

– Ну… это другое. Допустим, мы нашли сволочей. И что дальше? Доказательств у нас нет, улики ни один суд не примет… разве что Страшный, но там и свои следаки имеются, нам не чета…

– А если нанять кого-нибудь?

Мы уставились на эту чёртову дуру. Она всё поняла, но попыталась защититься:

– Когда художника Такео Окумура зарезал пьяный рёнин, то Масахиро Кавамото, конюший князя Ивамото, живший в провинции Кавати, дал клятву отомстить за смерть незнакомого ему человека. Двадцать лет он разыскивал убийцу, ставшего к тому времени дайнагоном, настиг негодяя в его собственном дворце, перебил стражу и слуг – и покарал ударом «падение лепестка сливы на лунную дорожку», рассекающим человека от мочки уха до подвздошья. Потом поджёг дворец, а заодно и весь город…

– Ты владеешь ударом «падение лепестка сливы»? – спросил меня Крис.

Я оторопело покачал головой.

– К сожалению, я тоже.

– Ваша почтительная ученица немного знакома с этой техникой рубки, – сказала Ираида и потупила глазки.

Как мы выяснили позже, вскрытие показало следующее: смерть всех шестерых погибших в том подвале наступила от удушья. Ни алкоголя, ни известных ядов в крови Игоря Скачкова обнаружено не было…

Чтобы стало немного понятнее, я должен сказать, что это было не единственное дело, которым занимались мы той весной. То есть и времени не хватало катастрофически, и силы улетали, как в трубу. Более того: некоторые дела были и поинтереснее, да и повыигрышнее (во всех смыслах). Взять, например, подмену фаворита Собкора (от Соболя и Корявой) в ночь перед рысистыми бегами. Или, скажем, дело «Лаокоон» – исчезновение двух километров кабеля правительственной связи в районе посёлка Малая Шушера… Не говоря уже о «фирменных» розысках сбежавших из дому подростков.

Ираиде для разбега дали на первый взгляд простенькое дельце: установить факт супружеской неверности. Заказчицей была когда-то известная эстрадная певица Д. Мы так и не смогли понять, зачем ей это нужно и какого, собственно, результата она от нас ждёт. Видимо, дамочка насмотрелась «Адвокатов Лос-Анджелеса» и решила сделать всё, как у них. Но вместо фотографий и видеокассет Ираида притащила к ней живого (слегка придушенного) изменщика и вручила со словами: «Иди и не греши». Изменщик, боясь оглянуться на Ираиду, поклялся, что никогда больше не выйдет из дому, не то что бы что…

Гонорар за это у нас бездарно ушёл на тупые розыски по делу «Кровавый косяк». Криса вдруг потянуло на дорогостоящие развлечения: театральные премьеры «для своих», хэппенинги, инсталляции и перформансы, конкурсы причёсок, бюстов и задниц, росписей по живому и мёртвому телу… Мы возвращались домой изумлённые и потерянные. Но Ираиде нравилось. С какой-то выставки-продажи она принесла кривое вишнёвое деревце в горшке. Деревце сразу нашло себе место на кухне… Кажется, Ираида чувствовала себя просвещённым европейским путешественником, попавшим на праздник первого обрезания в племени бороро.

И, видимо, в этих беспорядочных метаниях мы зацепили-таки какую-то чувствительную паутинку…

О том, что за конторой нашей кто-то чужой стал осторожно подглядывать, нам доложила баба Фира, продающая газеты на подходах к метро. Дверь наша запиралась только на ночь, да и то не всегда, поскольку самоё имя Коломийца работало лучше всяких охранников и засовов, однако система раннего оповещения у нас сложилась давно, и как-то сама собой. В неё входили дворничиха Альфия, безногий гармонист Гоша, персональный пенсионер Степан Афанасьевич – заядлый доминошник, упомянутая тётя Фира, а также пара трудных подростков, брат и сестра Кулюгановы.

Мы как раз сидели на кухне, доедая поздний завтрак.

– Кристофор Мартович, – позвала Хасановна, – тут к вам… – но из-за её спины уже просунулась встревоженная тётя Фира и чётко доложила:

– Значит, так. Вертится в округе типчик склизкий, вами интересуется. Будто знаком был когда-то, да поссорился, а теперь вот помириться хочет, а подойти не решается… в общем, чушь всякую плетёт. На пропойцу хочет быть похожим, а ботинки хорошие носит. Но не с Лубянки, это точно. И ещё баба молодая появилась, не наша, с колясочкой гуляет, а в колясочке кукла пищит, я точно говорю, кукла, – потому что таких многозарядных памперсов не бывает. И ещё какие-то электрики фонарь чинили, я потом позвонила в электросеть…

– Спасибо, тётя Фира. Садитесь с нами, перекусите. Настоялись, наверное, с утра.

– Нет, садиться я не буду. Так вот: от фонаря того – я посмотрела – вход в подъезд как на ладошке виден и три ваших окна, что во двор выходят.

– Это понятно, с чего бы они на другой фонарь полезли… Хасановна, Ираида, ну, посодействуйте же! Надо усталого человека хоть кофеём напоить.

– Нет-нет, пойду я. А то Кулюгановы мне там такого наторгуют… я их за себя оставила…

Всё же мы заставили тётю Фиру выпить чашечку действительно хорошего кофе, сдобренного капелькой коньяка, и после её ухода обсудили, как жить дальше.

В результате уже через час тихая наша квартира стала напоминать жилище простой российской семьи накануне незапланированного визита президента. Коломийцевы спецы облазали все углы в поисках жучков, проверили обе телефонные линии, показную и секретную, установили на парадной скрытый металлоискатель, а на окнах – телекамеры специальной противоснайперской системы наблюдения. Сразу же были засечены двое наблюдателей с биноклями: на чердаке дома напротив и в киоске, торгующем сигаретами; на фонаре таращила свой синий глазок маленькая телекамера. Контору, похоже, кто-то решил обложить всерьёз. Машину нашу, стоявшую у подъезда, минёры быстро ощупали и осмотрели, после чего отогнали в сервис. Теперь мы могли пользоваться только машинами из гаража «Тимура». Крису было категорически запрещено выбираться на крышу. Не слушая наших возражений, старую дверь подкрепили второй, внутренней – разумеется, бронированной. Кроме этого, никто из нас не должен был покидать помещение иначе как в сопровождении двоих вооружённых охранников. Надо им размяться, мрачно сказал Коломиец, мясо вон какое накачали, а мозги отдыхают…

Активность возымела действие: первой исчезла девка с коляской, потом посты наблюдения с биноклями. Последним смылся «пропойца», к тому времени многократно сфотографированный. Телекамеру, привинченную к фонарю, решили пока не трогать: пусть позабавятся люди, жалко, что ли. Тем более что идущий от неё кабель – тонкий и прозрачный – глазастая Катька Кулюганова проследила до самого его пропадания всё в том же сигаретном киоске. Пост тёти Фиры был от этого киоска метрах в сорока, и именно там она стала покупать свои любимые «More» с ментолом.

Короче, началась правильная война разведок.

Честно сказать, поначалу мы уверены были, что все эти неприятности происходят из-за «Лаокоона». И ждали, что вот-вот заявится некто, желающий нас закупить на корню за большие деньги или как-то иначе, но пресечь нашу деятельность в этом направлении. Получилось, однако, иначе.

В тот вечер Крис жаловался на млявость и леность, на боль в голове и отвращение к человечеству – короче, начиналась его обычная депрессия. Начиналась не вполне по расписанию, до полнолуния была ещё неделя, но такое случалось и раньше. Всё же после полуночи – Хасановна только-только улеглась – он захватил саксофон и пошёл на крышу в сопровождении Ираиды и одного из охранников, Паши по прозвищу Бурчало. Буквально через минуту – я ещё не успел даже расположиться перед телевизором, чтобы посмотреть что-нибудь развлекательное, – они ссыпались вниз, и Паша тут же метнулся в сортир. На лице Ираиды остались одни глаза – чёрные и огромные. Крис казался вялым и безучастным, но я знал, что именно так у него проявляется испуг.

Настоящий испуг.

– Я только не понимаю, как они это сделали? – процедил он. – Где они просочились?… Иван, плесни-ка водки. Морду свело.

Я налил ему полную, немного Ираиде и совсем на донышко, чтобы и запаха не было, проблевавшемуся Паше. Коломиец держал их в большой строгости и поблажек не делал никогда.

– А я-то думаю – с чего это меня корёжить начало… – Крис брезгливо посмотрел на свои руки и повернулся к кухонному крану – помыть. – Ну, скоты…

– Что там такое? – спросил я Ираиду.

– Там… там… Я даже не знаю, как описать…

– Я сам, – не оборачиваясь, сказал Крис. – Павел, ты как?

– Нормально, шеф. Я ведь не слабак какой…

– Ничего, брат. От неподготовленного человека трудно ожидать другого. Ты ещё молодец, до сортира донёс… Ладно, нам тут покрякать надо в узком кругу…

Но с кряком получилось не сразу. В конце концов, выпив ещё и чуть успокоившись, Крис рассказал, что на крыше, как раз на его «астральном посту», кто-то очень тщательно и умело совершил «Entonnoir du sang» – тайное вудуистские действо, заставляющее и в буквальном, и переносном смысле застывать кровь в жилах. Года два назад мы были невольными свидетелями этого обряда в тамбовских лесах – и даже меня, успевшего всё-таки отвыкнуть от афганских картинок, продрало тогда насквозь. Но каким образом эти мерзавцы просочились на крышу незамеченными, как протащили несчастных кошек, и почему никто не слышал, как кошки орали, – а они не могли не орать…

– Вот, значит, кто на нас пытается наехать, – раздумчиво сказал Крис. – Как они там себя обозвали: «Шуйца Мороха»? Помнишь, мы ещё долго дознаться не могли, что это за тварь такая – Морох… Я, братцы, в самом начале подумал почему-то, что «Кровавый косяк» – их ручек дело. Связи тогда не уловил… а скорее, просто запутался.

– Ниточка у нас теперь есть, – сказал я. – Можно попробовать потянуть…

– И выдернуть чеку, – сказала Ираида.

Я пожал плечами:

– Возможно. Но, думаю, за три секунды мы успеем отрыть себе окопчик.

Крис обежал кухню каким-то отсутствующим взглядом. Он говорил, что иногда, глядя вот так, мимо всего, он ухитряется увидеть что-то под поверхностью вещей. Мне всегда хотелось узнать, что именно он видит.

– Ребята, – сказал он наконец. – Хочу, чтоб вы прониклись. Мы – вляпались. Очень глубоко и погано. Вряд ли те ребятки простили нам первый наш наезд – и вдруг мы опять попадаемся им на глаза, нагло давим следующую мозоль… Реакция в этом случае может быть… безрассудной. Вы меня понимаете?

– Вполне, – сказала Ираида.

– Рано или поздно они поймут, что это, – он ткнул пальцем вверх, – не сработало. Это первое. Второе: я не думаю, что наша игра мускулами перепугала их до вечной икоты. Кроме того, я сам не очень люблю, когда на меня наезжают, да ещё с применением всяческой чертовщины, – третье…

– Короче, ты пытаешься вырулить на то, что хоть не мальчик, но хочешь в Тамбов. Так?

– Ну… да.

– С группой здоровья?

Он молча кивнул.

– А ты уверен, что это на самом деле тамбовские волки, а не подстава?

– Уверен. Такое не скопировать. Это даже не почерк – это… отпечаток, что ли. Клише.

– А какого же чёрта их принесло в Москву? Думаешь, в Тамбове кончились бомжи?

Крис потеребил нижнюю губу. Было как-то особенно тихо – той тишиной, которая усиливает далёкие и гасит близкие звуки. Так бывало осенью в горах, когда небо закрыто, а луна – голубым пятном, и на фоне этого пятна с севера летят птицы. Слышно, как они тихо переговариваются меж собой.

– Москва и без них достаточно мистический город, – проговорил Крис, – а с ними, может быть, превращается во что-то большее… – и он снова обежал кухню и нас тем же пустым взглядом. – Что это я такое сказал?…

– Вы верите в… как бы сказать?… – Ираида мучительно задрала одну бровь.

Крис молчал. Сейчас его можно было бить кувалдой – он слышал только внутреннего себя.

– Мы с Крисом несколько не совпадаем во мнениях, – сказал я. – Он уверен, что всяческая магия действительно существует в окружающем мире, но представляет собой совсем не то, что люди по этому поводу думают. Поэтому он избегает называть всякие потусторонние явления по именам, чтобы избежать стереотипного восприятия. Я же считаю, что всё это размещается только в сознании людей, но когда множество людей верят во что-то несуществующее, то абсолютно не важно…

– Это я всё понимаю, – сказала Ираида. – Наподобие того, как Хёрай – место по ту и по эту сторону рассвета. С одной стороны, оно существует, с другой – в него веришь. Путь по лунной дорожке… Но я спрашивала немного о другом. Ведь искусство пересекать границу тени передаётся из поколения в поколение, и человеку, чтобы всерьёз овладеть им, приходится отказываться от вещного мира и бродить меж живых людей, как меж призраков-синкирё. Обучение занимает всю жизнь…

– Ты хочешь спросить, откуда в Тамбове гаитянская грусть? Надуло ветром перестройки. Наверное, бывают периоды, когда усвоение всяческой дряни идёт чертовски быстро… как у малышей.

– О! – Крис будто очнулся и увидел нас. – Маугли.

– Кто? Мы?

– Да какие мы… Всякие эти… самоделы. Глупые книжки, стихийные таланты. Что-то получается… иногда. Учителей нет. И вырастают звери.

5

Операцию готовили в глубочайшей тайне. Крис был объявлен больным, к нему вызвали сначала участковую докторшу, а потом «скорую». Медицинский аспект продумал Стрельцов, знавший о способах «косить» если не всё, то многое, – так что Крису пришлось некоторое время помучиться, зато доктора отбыли дальше по своим сложным орбитам в полной уверенности, что имели дело с неподдельным больным. Хасановна обегала все близлежащие аптеки в поисках каких-то волшебных пилюль, а Ираида приволокла две полные авоськи ярких и потому издалека видимых апельсинов и лимонов. Клиентам – даже очень выгодным, даже тем, кому назначили приём заранее, – было отказано: вежливо и непреклонно.

На вторую ночь «карантина» – часы пробили три – перед окнами конторы, заехав двумя колёсами на узкий тротуар, остановился старый потрёпанный «КАВЗ». Водитель открыл капот и, светя яркой переноской, стал ковыряться в моторе. Конечно, была какая-то дурная вероятность, что посторонний глаз заметит, как из окна выскользнули и тут же скрылись в недрах салона Крис и Ираида… но, скорее всего, этого не случилось. Было слишком контрастно для невооружённого глаза, а всяческую оптику система наблюдения засекала мгновенно.

Через минуту переноска погасла, хлопнула водительская дверь, и автобус, свернув налево, быстро покатился по Сретенке в сторону Сухаревской и там смешался с густым в любое время суток потоком транспорта. Опять же, будь у обладателя постороннего глаза вдобавок и тонкий изощрённый слух, он отметил бы, что мотор автобуса работает необычно ровно и негромко…

Потому что восемь цилиндров – это всё-таки восемь цилиндров. И триста лошадиных сил – это триста лошадиных сил. И этим лошадям, в сущности, начхать на тонну брони в конструкции кузова.

Ираида испытывала мудрую охотничью сонливость – до зверя ещё далеко. Путь был выбран почти кружной, через Рязань – там предстояло отдохнуть до света, с тем, чтобы вечером миновать Моршанск и около полуночи достигнуть цели – базы отдыха «Металлист» на живописном берегу Цны. На эту базу через подставных лиц Коломиец купил восемь горящих краткосрочных путёвок…

Салон автобуса позволял разместиться достаточно комфортно: мягкие кресла раскладывались в полноценные лежанки, вместо заднего сиденья смонтированы были холодильник и микроволновая печка. Только очень тщательный обыск с применением рентгеновских аппаратов и автогенов позволил бы обнаружить между потолком и крышей тайник с оружием. Большой вес и очень хорошая регулируемая подвеска позволяли машине идти по неожиданным российским дорогам, можно сказать, плавно.

И Крис, и Ираида перенесли не так давно контакт с «Феноменом-В», отбирающим у человека душевные и физические силы, и совсем недавно, хотя и на короткое время – с «Entonnoir du sang», оказывающим на организм примерно такое же воздействие. Как установил доктор, следующей фазой развития процесса должны были стать сны…

Ираида дважды вздёргивала себя, заставляя проснуться и не закричать, – когда огромный воняющий луком и водкой медведь навалился на неё сверху и когда молоденькие круглолицые милиционеры, ставшие вдруг почему-то очень большими, гоняли её ногами и хоккейными клюшками по скользкому, как каток, полу. Наконец она не выдержала, встала и пошла взять из холодильника бутылку газировки. Спросонок ей показалось, что она идёт очень долго. Холодильник был забит снегом, из которого торчали горлышки. Она потянула наугад. Это оказался «Дюшес», липкий и сладкий, почти голый сироп – холодный настолько, что казалось: в желудок падают льдинки. Жадно допив всё до капли, Ираида бросила бутылку в мусорный контейнер и пошла обратно. Холод клубился внутри, рисуя морозные узоры. Неожиданно она поняла, что автобус пуст. На лежанках валялись сморщенные пледы – как оболочки сдувшихся воздушных шариков. Она хотела приподнять край одного, но почему-то не решилась. За окнами стремительно мелькали огни, иногда сливаясь в дрожащие полосы. Кто-то должен быть за рулём, подумала она и стала пробираться вперёд по проходу, загромождённому непонятно откуда взявшимися вещами. Сзади слышалось тихое неразборчивое бормотание.

За рулём сидела женщина в телогрейке и платке. Набегающий ветер сдвигал платок на затылок, она время от времени поправляла его левой рукой. Правая лежала на румпеле. На фоне густо-синих – чуть только взявшихся по краям розовым – облаков лицо её казалось меловым. Губы шевелились беззвучно. Мама! – позвала Ираида. Мамка, ты что, не слышишь? Куда ты правишь? Впереди зияла пасть. Чёрный язык чуть подрагивал. Сворачивай!!!

Не свернула…

Река оборвалась водопадом. Ираида вцепилась в медный поручень. В невозможной низи дрожала тёмная радуга. Автобус чуть покачивался вперёд-назад, как задетые ветром качели. Мимо прошёл тощий негр с несчастным лицом, оглянулся. Взгляд его был полон укора. Потом он шагнул из двери. Ещё несколько минут был виден падающий крестик: раскинувший руки человек, не умеющий летать. Теперь я, подумала Ираида спокойно. Просто очень холодно, а так – даже и не страшно.

Почему так холодно?

Сквозняк… Со стороны водителя дверь тоже была распахнута, и в кабину, как в баню, врывался морозный пар. Что ж ты наделала, мамка… Ираида, стараясь двигаться осторожно, села на остывшее сиденье, положила руки на руль. Он был такой холодный, что кожу прихватывало. Потом она дотянулась до ключа зажигания, повернула его. Мотор заклекотал, задёргался, забился. Вдруг – выровнялся. Изо всех сил откинувшись назад, Ираида выжала сцепление и включила задний ход. Плавно-плавно стала отпускать сцепление. Что-то забарахталось под колёсами. Ну же! По миллиметру автобус начал отползать от края водопада. Вода бурлила вокруг. Льдинки стучали в борта.

Ираида уже отъехала от опасного места, уже можно было разворачиваться и двигаться дальше, как вдруг показалась Льдина!

Зелёный, синий, глубокий фиолетовый, чёрный – все цвета льда.

Она надвигалась не быстро, но занимала собой всю ширину реки, всё русло – она была ледовый поток и смерть.

Ираида выбралась наружу. Вода едва доходила до колен, но густотой напоминала мёд, притом мёд, полный острейших игл. Ираида стояла и смотрела, как наползает ледник. Ничего нельзя было сделать, ничего…

Вдруг всё взволновалось справа – будто она смотрела на мир сквозь прозрачный холодец, и этот холодец затрясся. Потом как бы из ничего возникли две очень белые руки, вцепились в её плечи и встряхнули, и встряхнули снова. Всё вокруг внезапно расплылось и потекло вниз грязными струями; лицо Ираиды вдруг оказалось над поверхностью мира, здесь не было воздуха, но были яркие летящие звёзды, туманные облака – и тёмное лицо, состоящее из мрака, летящих звёзд и туманных облаков…

Потом она распахнула глаза. Здесь тоже было лицо, то же самое лицо, только наоборот – светлое, почти бледное, страшное, знакомое. Проснись, проснись!.. – звуки долетали издали, теряя по дороге что-то важное. И всё же они достигали сознания, и Ираида сумела ухватиться за реальность и вывернуть себя из дикого сна. Она села. Крис выдохнул облегчённо.

– Ну, старуха… крепка же ты спать!

– Я кри… – язык был шершав и твёрд. Ираида попыталась сглотнуть. – Кричала?

– Было немного, – Крис кивнул очень серьёзно, и Ираида была ему благодарна за это: сейчас малейшая усмешка могла бы погубить всё. – Но это не важно. Хорошо, что ты наконец проснулась.

– Который час? – спросила Ираида. – Уже Рязань?

– Рязань… – сказал он странно. – Ты правда ничего не помнишь?

– А что я должна помнить?

– Ну… хоть что-то. Мы ведь обратно едем.

Ираида приникла к стеклу, будто за окном могла быть подсказка. Но там была просто темнота – за толстым холодным стеклом.

– Я… я правда… – у неё перехватило горло. – Да что же это?…

– Хотя показала ты себя отменно, – сказал Крис. – Правда, Женя?

Подошедший Коломиец кивнул. Он выглядел усталым и озабоченным.

– Не журись, племяшка, – прогудел он. – Ну, с такими уж гадами мы схватились… Вырвусь в Чижму – поставлю твоему барону лучшего коньяку ящик. Так выучить – это надо талант иметь, большой талант…

– Что, я правда что-то?… – Ираида вдруг поняла, что давно ощущает мозжащую боль в костяшках пальцев. Она посмотрела на свои руки. Они были толсто забинтованы. – Ого!

– Шкуру сняла, – пояснил Коломиец. – Но такого и я бы не смог. Они там охренели, как увидели…

– Что я сделала? – спросила Ираида, холодея.

– Сараюшку эту ихнюю разнесла – голыми руками. Любо-дорого. Неужели не помнишь?

Ираида покачала головой.

– Евгений Феодосьич! – позвал вдруг водитель. Голос его был напряжён. – Тут что-то не то… бредь какая-то…

Коломиец, пыхтя, просунулся к нему. Крис тыльной стороной пальцев коснулся Ираидиного лба.

– Ты не волнуйся, – сказал он. – Постепенно вспомнишь. Ещё и не такое люди забывают…

– Крис, подь сюда, – сказал Коломиец, не оборачиваясь. – Узнаёшь местность?

– Истра, – удивлённо и встревожено сказал Крис. – Вова, как тебя сюда занесло?

– Да ей-же-Богу, Кристофор Мартович, что я, дорог не знаю?… Не понимаю, как сюда заехал. Не бывает такого. Да и по спидометру, сами гляньте, ну, никак мы в Истру попасть не могли! Это что-то…

– Без паники на борту, – приказал Коломиец. – Притормози-ка вон там… Вон, где кривое дерево.

Автобус, тяжело хрустя щебнем обочины, остановился.

Только-только начинались утренние сумерки. Нежный тонковолокнистый туман переплывал шоссе, заполнял собой промежутки между домами и деревьями, делая пейзаж похожим на свежие декорации для фильма ужасов. Всему этому ещё предстояло развалиться и сгореть – то ли под ударами теплового луча марсиан, то ли от лавы и огня проснувшегося в Подмосковье вулкана…

– В лесу – леший, – серьёзно сказал Крис. – А на дорогах кто? Трактовый?

– Наверное, – водитель был совершенно потерян. – Никогда со мной такого не было…

– Всё когда-то случается впервые… А что, Женя, не зря нас трактовый сюда вывел? Глянь-ка – вроде тот самый дом… Ираида, как твоё мнение?

Ираида всмотрелась.

– Да, – сказала она глухо. – Тот самый…

– А именно на этом месте стоял тогда автобус, – продолжал Крис. – Люди некоторое время мялись около автобуса, потом их позвали к дому. В дом. Там уже всё было готово. Ну, что? Пойдём, посмотрим?

– Таких совпадений не бывает, – сказал Коломиец.

– А кто говорит про совпадения? – удивился Крис.

Они вышли втроём. Потом Коломиец движением пальца призвал ещё двоих – Костю и Наталью… я помню их имена, подумала Ираида почти панически, значит, я действительно где-то была, что-то ломала, это не сон…

Было почти холодно – раннелетний ночной холод как напоминание о солнечном дневном тепле – и сыро. Пахло одуряющее, тонко и изысканно, но с намёком на склепы, подземелья и плесень…

Недостроенный соседний дом стал похож на древние развалины. Крапива – молоденькая, крепкая – росла повсюду, даже на стенах. Светлый кирпич местами щербился.

В старом доме уже не было ни дверей, ни оконных переплётов. И весь он будто бы скособочился и сделался совершенно чёрный. Запах плесени и гнили просто истекал из него.

Коломиец достал свой фонарь, включил. За свет можно было держаться.

– Наталья, жди здесь, – приказал Коломиец, и охранница с готовностью кивнула. – Если что…

– Ясно, – сказала та, и Ираида не вполне поняла, что именно ей ясно и что такое «если что». Но Коломиец не обратил внимания на такую поспешность ответа. Что ж, ему лучше знать своих сотрудников…

Он стал спускаться по противной лестнице с узкими и покатыми ступеньками. Ираида двинулась было следом, но Крис взглядом отодвинул её себе за спину. Костя замыкал.

В подвале было почти нечем дышать. Вонь стала плотная, хоть режь ножом. Тот изысканный оттенок сейчас довлел, уже перестав быть изысканным. Ираиде подумалось, что таким может быть запах какого-то неразборчивого в связях тропического цветка, которому решительно всё равно, кто его опыляет – пчёлы, мотыльки или навозные мухи. И – она могла поклясться – помещение съёжилось! Она держала в голове все цифры обмеров и, будь её воля, сейчас промерила бы заново – хотя бы для того, чтобы убедиться лишний раз в яви происходящего. Но Крис поднял руку, призывая всех молчать и замереть, и устремил взгляд в дальний угол.

Сначала Ираиде показалось, что там лежит собака. Потом она поняла, что нет – это совсем другое…

Существо было явно мёртвое, с раздутым животом и разинутой пастью. У него была собачья – нет, скорее волчья – голова и короткая жёсткая шерсть по всему туловищу. Но из этой шерсти торчали две чёрные скрюченные руки и две чёрные же ноги с длинными ступнями. Подошвы и ладошки были цвета мокрой обёрточной бумаги.

– Вы слышите? – спросил Крис.

То, о чём он спрашивал, услышать можно было – ногами. Далёкое тугое содрогание, недоступное ушам. Возможно – недоступное на поверхности земли. Внезапно Ираида поняла. Это были шаги, и они приближались.

С потолка посыпалась земля.

– Сюда! – крикнул Коломиец, бросаясь в маленькую комнатку за кровавой дверью. Косяки в фонарном луче засветились багрово. – Скорее!

Он шагнул через порог и пропал.

– Дядя Женя!!! – Ираида завопила во всю мощь лёгких, кинулась следом…

В потолок будто ударили чугунным копром, в углу что-то рухнуло, всё заволокло пылью. И совершенно неожиданно – земля вдруг ушла из-под ног! Ираида вскрикнула сдавленно, взмахнула руками…

И кончиками пальцев зацепилась за что-то!

Только секунды через две – через огромной величины промежуток времени! – Ираида осознала себя висящей на одной руке. Под ногами опоры не было, и второй рукой схватиться было не за что. Откуда-то взялся свет, яркий зоревой свет. Она вскинула взгляд – над нею нависало красно-чёрное напряжённое лицо Криса. Он держал её за пальцы. За разбитые забинтованные пальцы. И всё. И не было под ногами опоры…

– Только не бойся, – тихо сказал он. – Я тебя вытащу. Давай вторую руку. Поднимай её. Осторожно. Хватайся за мою…

Она попыталась дотянуться до его руки, но почему-то не смогла.

– Давай. Ну, ещё чуть-чуть… Так. Ещё. Подтягивайся…

Не хватало сантиметра. Кончики пальцев касались… касались… и больше ничего. Ираида попыталась нащупать ногой какой-нибудь выступ, зацеп… всё осыпалось.

– Нет! Не отпускай! Держись!!! – в голосе Криса зазвучал страх. Страх. Он передался ей, окатил ледяной водой…

Она ещё раз попыталась подтянуться, ухватиться второй рукой. На это ушли последние силы. Потом пальцы разжались. Ираида почувствовала, как начинает скользить вниз, вниз, теряя вес и форму, как всё меньше и дальше становится лицо над нею, как расщелина превращается в щель, в тонкую неровную полоску, как пропадает совсем…

Холод был такой, что, падая, она замерзала насмерть.

– Барышня, барышня! – услышала она над ухом. – Просыпайтесь, Рязань скоро…

Ираида, всё ещё обмирая от потери опоры и от падения, попыталась приподняться. Тяжёлая медвежья шкура прижимала её к сиденью. Приподняв от лица край её, Ираида вдохнула хрусткий морозный воздух. Всё кругом было блеск и сияние…

Из записок доктора Ивана Стрельцова

Так вот и вышло, что меня оставили на хозяйстве. Мне надлежало играть роль озабоченного и озадаченного джентльмена, ухаживающего за другим джентльменом, хватившим спицею патоки. И я честно носился по аптекам, вызывал опять же участковую (в качестве больного ей были предложены две сотенные бумажки, и это её вполне устроило), посылал Хасановну за мёдом и молоком… Так прошёл день, вечером же я оставил свет за жалюзи и позвонил давней знакомице Й., отношения с которой странным образом осложнились за последние недели. Й., для виду поломавшись по телефону, всё же приехала – как она заявила, лишь для того, чтобы поставить меня на место.

Из короткого рваного разговора, возникавшего в промежутках между, выяснились странные подробности, на которые могли обратить внимание только женщины. Логики в её рассуждениях не было, да и быть не могло, но зато был накал, страсть и подозрения. Я ведь не просто не знал – я и подумать не мог, что Ираида влюблена в меня, как кошка. Оказывается, её фразы и жесты, обычные с виду, для проницательной Й. были как образец почерка для опытного графолога. Или, вернее, как чужие сны для опытного толкователя снов…

Учитывая, что Й. видела Ираиду мельком раза два или три и не обменялась с нею ни словом, – такой итог наблюдений мог только изумлять. Воистину, женщины знают что-то, не известное людям.

В третьем часу ночи – я уже подумывал, а не отвернуться ли к стенке и не поспать ли? – вякнул телефон. Не общедоступный, а второй, секретный. Мы называли его «кремлёвкой».

Звонил Альберт Мартович, он же «братец Майкрофт».

– Алло? Иван? С Крисом я могу поговорить?

– Вообще-то да, но вряд ли получится, – сказал я. – Он сожрал две дозы снотворного. Попробовать разбудить?

– Нет, не надо. Как он?

– В той же поре. Не лучше, но и не хуже. Что радует.

– Понятно. Ладно, пусть спит. Я тебе расскажу, а там – разберётесь…

И он поведал занятную историю. Предыдущей ночью, а вернее, уже под утро, около пяти, в Мытищах произошло столкновение между местными байкерами и какими-то пришлыми бригадистами. Причём сначала наглые чужаки накостыляли байкерам и пригрозили даже сковырнуть все эти несчастные Мытищи с того прекрасного лица, которым является Москва и Московская область, – дабы не портили портрета. Байкеры не снесли обиды и явились с подкреплением. Чужаки дрогнули и, пальнув несколько раз, удрали на трёх пикапах. Байкеры гнали их по шоссе вёрст двадцать, потом вернулись. На месте схватки остался сбитый мотоциклом чужак с документом на имя Рудольфа Батца, а чуть позже и чуть в стороне милиция обнаружила связанного и ничего не понимающего негра. Всё это было бы в порядке нынешней страшноватой повседневности, только вот… – и тут братец Майкрофт замялся. Он с полминуты тянул длинное «э-э-э…», нукал и мекал – но наконец проскочил трудное место и решился изложить странность дела именно так, как она описана была в протоколе. Побоище происходило у недостроенного гаражного комплекса. Негр был найден внутри помещения для охраны, в прихожей. Рядом с несчастным стоял чистый эмалированный тазик с брошенной в него чистой же ковыльной побелочной кистью. А в потолок ввинчен был большой железный крюк…

Мне понадобилось несколько долгих секунд, чтобы осмыслить сказанное. Потом я стал задавать вопросы.

Й. велено было спать до утра. На всякий случай то же самое я повторил охранникам. Сам же, уподобясь легендарному Керенскому (легендарному, ибо реальный ничего подобного не делал) переоделся в женское платье… не в платье, конечно, потому что Й. ходила исключительно в брюках, но светлый её плащ и светлую шляпу я позаимствовал, имея в виду когда-нибудь отдать. Равно как и ключи от машины. Й. на каблуках и я без каблуков получались примерно равного роста; с походкой дело обстояло сложнее, но с третьего-четвёртого прохода перед охранниками я заработал сдержанный аплодисмент – и совсем уже собрался выйти и уехать в чужой машине, как на лестничной площадке сработал металлоискатель!

Эта система была отрегулирована не так, как в аэропортах – где даже золотой зуб во рту или фольга в пачке сигарет способна возбудить датчики, нервные и мелкозлобные. Нет, техники Коломийца поступили иначе: наш датчик начинал реагировать на компакт массой триста-четыреста граммов металла. Из серьёзного оружия он мог пропустить разве что на две трети пластмассовый «Хеклер-Кох-70», машинку в наших широтах редчайшую.

Ребята, конечно, тут же отвлеклись от меня и стали через мониторы рассматривать, кто же там шумит. Оказалось, это больших размеров дед с палкой. Он медленно и осторожно спустился на площадку (я, кажется, уже упоминал, что с улицы к нам нужно было спускаться – на три ступеньки). Постоял, приглядываясь. И – позвонил в наш звонок.

Я ликвидировал маскарад. Кивнул охранникам. Сам подошёл к переговорному пульту.

– Кто?… – самым сонным голосом.

– Мне бы Дору Хасановну. Здесь она живёт?

– Здесь. Но она спит. Четвёртый час.

– Извините, но дело отлагательства не терпит. Скажите ей, что Финогенов пришёл и что Мальчуган помирает.

– Какой мальчуган?

– Фамилия такая – Мальчуган. Она знает.

– Минуту…

И я пошёл будить Хасановну.

Она выбежала босиком, накинув пиджак поверх зелёной махровой пижамы. Бросила взгляд на монитор, велела коротко:

– Впустить.

– Металл… – начал было я, но Хасановна отмахнулась:

– Это протез. Он на протезе.

Дед Финогенов без особого удивления окинул взглядом наше хозяйство, сел на стул и сложил руки на набалдашнике своей палки. Палка была нарочито узловатая, толстая, почти чёрная. Резной набалдашник что-то изображал, но что именно, рассмотреть из-под рук было трудно.

– Дело такое, Хасановна. Егор Викторович помер вечером, при мне. Остановилось верное его сердце, замолчало… И тут же появляются двое, и оказывается, что это дочка его, которая от него отказалась, с муженьком, и намерены они на жилплощадь его лапу наложить. Понимаешь? А муженёк её – адвокат отставной, крючкотвор, и как дважды два он доказал мне и другим, которые проститься пришли, что дело наше безнадёжно проигранное и в историческом аспекте, и в локальном, и что квартиры покойного нам, конечно, не видать. Судись, не судись, а всё по-ихнему обернётся… Не знаю, обратились мы уже, конечно, к нашим товарищам в прокуратуре, но ясно, что толку не будет и из этого. Да ладно, я ведь не о том хотел сказать. Дело главное вот в чём. Когда помирал Егор Викторович, сказал: есть у него коробка с документами старыми. И вот эту коробку велел он именно вам, Дора Хасановна, передать…

– И надо было среди ночи?… – начала было Хасановна, но сама себя остановила и кивнула. – Ждите меня, Финогенов, я оденусь. С покойным кто-то остался?

– Сидят, сидят старушки, как без этого…

– Иван Петрович, вы нас не подвезёте?

Я ждал этого вопроса и просчитывал варианты.

– Нет. Но машину я вызову. Сам побуду здесь, при больном. Мало ли что понадобится.

– Хорошо, доктор, – кивнула Хасановна и пошла одеваться.

Я позвонил в контору. Трубку взяли сразу.

– Это Стрельцов. Нам нужна машина. Шофёр и охранник. Срочно.

Я дождался, когда Хасановна и дед Финогенов уедут, – и снова начал переодеваться женщиной. Почему-то захотелось, чтобы и сейчас кто-нибудь помешал мне выйти из дому. Но этого не случилось, и я, изящно покачивая бёдрами, проследовал к светло-бежевой, под цвет шляпки, «мазде».

Рука моя чуть дрожала, когда я открывал дверь и когда заводил мотор. Но взрыва не произошло ни тогда, ни потом – когда я вырулил из двора. Зато в зеркальце заднего вида я увидел подфарники тронувшейся мне вслед тёмной машины.

Как пелось в одной опере про зайцев, «предчувствия его не обманули…»

Итак, мой план оставить «мазду» (и шляпку) на какой-нибудь автостоянке и уже в нормальном обличии взять такси – провалился. Теперь предстояло решить, за кем, собственно, слежка: за мной как за одним из сотрудников «Аргуса» – или же за Й.? И если за мной, то почему именно за мной, а не за машиной, увёзшей Хасановну? Это было бы логичнее… Нет, скорее всего муж Й. нанял коллегу-детектива, дабы выследить изменщицу. Но и с этим нужно было что-то делать.

Я вытащил свою сканирующую «моторолу» – жульническое приспособление, позволяющее звонить с чужих номеров, – и вызвал дежурного в Коломийцевой конторе. Он выслушал меня, деловито уточнил место и время встречи, и я почти услышал, что он думает обо мне лично и об «Аргусе» в целом. Кто долго общался с Крисом, тот чуть-чуть заражался его способностями.

Ровно восемь минут спустя я, проехав Звёздный бульвар, круто свернул на Калибровскую. Тёмная машина последовала за мной – хотя и в некотором отдалении. У нужного мне тупичка я помигал поворотником, въехал туда, метров через тридцать остановился и погасил все огни. Было темно, как в угольном погребе. Вскоре показался мой преследователь. Он почти уткнулся в мой бампер, коротко мигнул фарами… Я вышел, демонстративно снимая шляпу и плащ, и направился к нему. И тут же у выезда из тупичка остановился конторский «москвич». Как и все оперативные машины Коломийца, вид он имел совершенно бомжовый.

Теперь я рассмотрел моего преследователя – хотя бы снаружи. Это был тёмный «форд-эскорт». Ребята, сидевшие внутри, некоторое время не подавали признаков жизни. Потом стекло с тихим «шууп!» всосалось в дверцу, и оттуда высунулось лицо – размытым светлым пятном с чёрными провалами глаз. Я включил фонарь – хороший фонарь, яркий. Глаза тут же зажмурились, сжались, как два кулачка.

– Убери свет… Стрельцов, это ты, что ли?

Я отвёл луч в сторону. Рядом с водителем сидел ещё один человек, прикрывая лицо отвёрнутой ладонью.

– Не узнаёшь, доктор? Асламирзоев я! Капитан Асламирзоев! Забыл?

– Илас? Господи, Илас… Какого чёрта ты тут делаешь?

– А ты, доктор? Ты-то сам – что тут делаешь?

– Я на работе.

– И я на работе.

– А ты где?

– Детективное агентство «Буран».

– Розыскное агентство «Аргус»… Привет, коллега. Ну, капитан, колись!

– Доктор, шайтан тебя забери! Да дай я тебя хоть обниму! Сколько лет не виделись – и вон где встретиться пришлось!

– Илас, только выбирайся тихо-тихо – а то ребята из прикрытия невесть чего подумают. Мы же дело по шантажу ведём. И вы-то и есть – подозреваемые шантажисты.

– Тогда я посижу, – сказал благоразумный Илас. – Забавно, доктор. А нас наняли для негласной охраны… Так, имён не называя: ваш клиент – баба?

– Так точно.

– А наш – мужик. Однако, коллизия вышла…

– Я так и подумал. Ну ладно, хоть разобрались без мордобоя. Ты давно её охраняешь?

– Четвёртый… – Илас загнул несколько пальцев, – день. А что?

– Не знаю. Так просто. Надо будет завтра с клиентами беседу провести – да и скоординировать работу, как ты полагаешь?

– М-м… Пусть директор решает. Ты сам-то в каком ранге?

– Замполит и зампотех. Ведаю литературой и потехами.

– Созвонимся…

Мы обменялись карточками.

– Клиентку свою ты нам, конечно, не вернёшь? – сказал Илас.

Я развёл руками:

– Только без обид. Она под нашей охраной, в надёжном месте…

– Какие обиды, доктор… По большому счёту, я тебя всю жизнь должен водкой поить. Увидимся, поговорим!

– Возвращаетесь на старое место?

– А что делать? Там и будем стоять, охранять. Нам за то заплачено.

– Тогда до утра, Илас!

Я подошёл к нашим. В машине сидели двое полузнакомых охранников с помповыми «ремингтонами» наготове; за рулём пребывал сам Рифат Шувалов, зам Коломийца, бывший «вымпеловец», идеально лысый и безбровый, а потому носящий гордое прозвище «Фантомас».

– Всё нормально, – сказал я. – Коллеги, по найму работают. Рифат, пусть кто-нибудь из ребят отгонит «мазду», а нам с тобой надо будет смотаться в Мытищи.

– Куда надо отогнать? – спросил Рифат.

Я подумал и назвал ему адрес стоянки неподалёку от нашей конторы. «Форд» тем временем выпятился из тупика и развернулся. Видны были лицо Иласа и рука, поднятая в приветствии.

Я ещё раз прокрутил в памяти наш разговор и решил, что в своей импровизации откровенных нелепостей не допустил, – как не заметил откровенного вранья у него. Впрочем, следовало сейчас же, по свежей памяти, записать всё – и потом спокойно обдумать каждую фразу.

Рифат, поразмышляв некоторое время, кого отправить на самостоятельное задание, а кого оставить при себе для мелких поручений, наконец разрешил эту буриданову проблему.

– Роман, поставишь машину – и топай в «Аргус», это три минуты ходьбы. Я за тобой заеду. Да, помповик не бери, по улице пойдёшь…

– Понял… – и назначенный охранник протянул ко мне руку.

– Ключи в машине, – сказал я.

– Понял… – повторил он.

Я сел впереди, на нагретое им сиденье. Рифат тронул машину.

– Куда именно в Мытищах?

Я назвал имя. Рифат внимательно посмотрел на меня. У него был взгляд старого психиатра, столкнувшегося с настоящим Наполеоном.

– Ты хорошо подумал?

И я признался, что не думал вообще, плана действий у меня нет, а есть только цель: застать в живых того странного чужака, потоптанного мотоциклистами. Застать в живых – и поболтать с ним.

Потом я включил диктофон и стал наговаривать свой диалог с Иласом.

6

Пожалуй, всё время, которое «группа здоровья» провела в тамбовских лесах, Ираида испытывала недоверие к реальности. Сны были убедительнее и умнее. Сейчас же ей казалось, что она – героиня непонятного медленного чёрно-белого фильма, да ещё на языке, раздражающе похожем на русский – но совершенно не русском.

Эти перемещения с места на место… Эти разговоры с неизвестными людьми…

Запомнился обугленный сруб посреди лесной поляны – и невесть откуда взявшаяся плита серого сланца с глубокой резьбой: стоящий на задних лапах крылатый пёс в короне – и то ли с жезлом, то ли с длинным крестом в «руках». Всё здесь поросло какой-то в это время года немыслимой, гомерической крапивой; среди толстенных серых мохнатых стеблей бугрились жабьего вида строчки.

Впрочем, сухой остаток всё-таки образовался. Щепотка, правда, однако – очень нужная щепотка.

В позапрошлом году Крис и Коломиец – разумеется, не вдвоём – выкрутили из цепкой шуйцы Мороха нескольких ребятишек, после чего дела в этой организации (которую «сектой» называли разве что по привычке, а следовало бы: «религиозное бандформирование») ни с того ни с сего пошли косо и криво: кого-то арестовали и посадили, кого-то перещёлкала братва, кассу украли; на этой почве начались внутренние распри… и как-то очень быстро от наводящей ужас группировки остался пшик.

От той операции сохранилось немало документов, в частности – разного рода списки с адресами и прочими подробностями. Много имён было зачёркнуто, но кое-кто оставался…

И вот сейчас повезло: уже второй из найденных тогдашних сектантов, совершенно сторчавшийся «страж» Васёк, подробно объяснил, где найти бывшего «серого колдуна», а ныне хозяина бензоколонки Игорёшу Говоруна, по старому знакомству и из старых запасов снабжавшего Васька омнопоном. И хотя в пределах досягаемости имелось ещё несколько причастных, Крис решил, что на сегодня «языков» достаточно.

Игорёша, вполне оправдывая свою фамилию, сыпал горохом, но эта болтовня лишь подчёркивала страстное желание не сказать ничего. Раскололся он лишь тогда, когда его отвели в лес, привязали к пню и начали поливать из бутылки бензином…

Из рассказа получалось следующее: при расколе в секте выделилась группа, близкая к кощуну Семарглу, в миру – Антону Григорьевичу Ященко. Он был одним из тех, кто создавал «Шуйцу Мороха» ещё в далёком семьдесят девятом. Все годы он держался близко к верхушке, но – именно близко. Скорее всего, втайне от всех полагал Игорёша, на самом деле он-то и был настоящим главой, а сменявшие друг друга архиволхвы Стрибог, Ний, Марь – всего лишь глуповатые подставные. Их легко отстреляли, когда дело подошло к дележу, кощун же – остался в силе.

Известно про него было мало. Говор выдавал в нём северянина, знание технической терминологии – соответствующее образование. Свободно владел английским, французским и суахили. Выпив, любил намекать на вхожесть в горние сферы, едва ли не в Политбюро. При воцарении Андропова воодушевился, говорил, что пришло наконец время настоящих людей, – и был буквально раздавлен смертью бедняги. Что ещё?… Похоже, что бывал в Африке и на Гаити, причём жил там подолгу. Действительно умел оживлять – или, правильнее сказать, поднимать – мёртвых и наводить порчу на живых…

И ещё: все новички проходили через его руки. Что он с ними делал, никому не известно. Но люди становились – другие. Трудно объяснить, какие именно, но – другие.

Также, по мнению Игорёши (который некоторое время состоял при казначее), в последние годы через руки кощуна проходили миллионы долларов. Но – опять же, по мнению, и это Игорёша подчеркнул особо, – кто-то более хитрый или сильный на богатство наложил лапу. Хитрый и сильный настолько, что зловещие умения кощуна его не испугали. Эффектная же, со стрельбой и покойниками, покража кассы была лишь инсценировкой для мелкоты. Почему Игорёша считал именно так, он сказать не мог. Почему-то.

– Антон Ященко… – проговорил Коломиец, рассматривая на просвет бутылку с бензином. – Где-то когда-то я это имечко уже слышал…

– У меня примерно такое же чувство, – сказал Крис. – Но с прошлыми делами это имя вроде бы не связано. Нет?

– Боюсь соврать… Ты лучше скажи, что с этим делать будем?

– А вот не знаю. Настучит ведь.

Несчастный колдун, уже поверивший было в своё счастье, вдруг побелел и покрылся потом.

– Я? Настучу? Да что вы, миленькие, кому я буду стучать и с чего? Я молчать буду хуже рыбы! Я честное слово даю, пожалейте, у меня детей только своих двое…

– А вы тех детишек жалели, которым на мозгах клейма свои выжигали? Ты хоть знаешь, что с ними стало с тех пор? – и Крис точно так же побелел и покрылся потом. – Я считал: вы не меньше сорока человек искалечили! На всю жизнь… – Он обернулся к Ираиде почти беспомощно: – Ты представляешь, уже по восемнадцать, по двадцать лет парням, а из дома их не вытащить, свет не выключают ночами… и не рассказывают ничего. Морды как у скелетов… эпическая сила…

– Я ни при чём здесь! – шёпотом закричал Игорёша. – Это не я! С этим сам Семаргл дело имел и девка его страшенная, Сива! Когда этот аппарат привезли, я уже никто был, никто! Я бы, может…

– Какой ещё аппарат? – тихо спросил Крис.

– Я не знаю! – в голосе Игорёши зазвучал надрыв. – Я его видел-то раз или два. Маленький такой, в чемоданчике ободранном… Там шарик такой круглый, когда голубой, когда красный… и вроде бы светится…

– И что же он делает? Этот шарик?

– Я не знаю! Говорят… ну… если долго в него смотреть… что-то можно увидеть… что больше всего хочешь увидеть! А пока смотришь да любуешься, тебе можно любую лапшу на уши развешать, и ты всё скушаешь за святую истину…

– Яценко! – в один голос воскликнули Крис и Коломиец и устремили друг на друга указательные пальцы.

– Выплыл всё-таки, гад… – добавил Коломиец и посмотрел на колдуна. – Значит, так. Жить будешь, но плохо. Три часа тебе на сборы – и уматывай отсюда куда подальше. И не возвращайся… ну, хотя бы до осени. Понял? Найди себе нору и забейся. И чтоб никто-никто не знал. Сумеешь?

Тот часто-часто закивал. Из-под сжатых век потекли слёзы.

– Никто, – повторил Коломиец как-то особенно веско.

До конца дня Крис в сопровождении Ираиды прогуливался по городу, заходя в магазины, бедные в сравнении с московскими, и несколько раз перекусив в кафешках, в сравнении с московскими странных. Потом он купил кучу телефонных жетонов и принялся звонить, набирая похожие, но разные номера, и спрашивать какую-то Зою Владленовну. Ираида смотрела на него сбоку – и, когда на границе слышимого уловила «…больше не живёт…» – поразилась хищному блеску, вспыхнувшему в его глазах, обычно лишь невыразительно прищуренных.

А где?… а когда?… – пытался выспрашивать Крис, но на том конце провода отвечали нелюбезно.

Потом он повесил трубку. Посмотрел на Ираиду. Перед ней стоял совсем другой человек. Вся его вялость и замедленность испарились мгновенно, обнажив что-то стальное и острое.

– Что? Ну что?!

– Жена его – Зоя Яценко. Дорасскажу по дороге…