Read the book: «Абориген-дайджест»

Воздвиженский подходит к висящей на стене ландкарте, берёт в руки кий и начинает путешествовать по европейской территории.

– Ну, поезжай, мой друг.

– Европа, – начинает друг.

– Раз, – считает учитель.

– Азия.

– Два, – считает учитель.

– Гишпания, – продолжает камчатник, заезжая кием в Белое море, прямо к моржам и белым медведям.

Раздаётся общий хохот. Учитель считает:

– Три.

Помяловский «Очерки бурсы»

Цинический реализм как он есть

– Ну что, пойдёшь в армию.

Подобрав отвисшую челюсть, автор этих строк робко поинтересовался:

– Как это?

– Пойдёшь в армию. Весной.

– А отсрочка? По закону положена отсрочка!

Военком открыл лежавшую на столе брошюрку и прочёл статью Закона, гласившую, что работающий в школе педагог подлежит призыву на действительную воинскую службу по окончании учебного года – в весенний призыв.

– Разрешите? – Я пробежался глазами по строчкам и на той же странице отыскал другую статью, куда более соответствующую моему случаю: учитель с высшим педагогическим образованием, работающий в сельской школе, получает отсрочку от военной службы на всё время работы – то есть, вообще не призывается.

Твердолобый милитарист отказался считать меня человеком с высшим педагогическим образованием:

– Как называлось твоё учебное заведение? Нижегородский Государственный Университет. Где слово «педагогический» в названии? Нету.

– Что же, – говорю, – меня все эти годы обманывали, когда говорили, что я получаю высшее педагогическое образование? Да и ваш коллега из военкомата города Бор подтвердил, что я имею по закону отсрочку как сельский учитель.

Военком замолчал. Я почти слышал, как в бронетанковой башке со скрипом вертятся какие-то колёсики.

– Ну, – сказал он неуверенно. – Во-первых, тебе нужно принести справку, что твоя школа является сельской…

– Пожалуйста!

Получив требуемое, военком куда более нерешительно, совсем не по-армейски, добавил:

– А ещё нужна справка, что ты действительно там работаешь…

– Извольте!!

Он мялся:

– Всё б ничего, но вот название твоего университета. Было бы слово «педагогический», вопросов бы не было… Ладно, сейчас, чтобы все вопросы отпали, позвоним адвокату.

С юристом говорил недолго, поглядывая на ксерокопию моего диплома:

– Тут парень претендует на отсрочку… Закончил ННГУ… Специальность – филолог, преподаватель. Да, есть слово «преподаватель». Да, – военком повесил трубку и как ни в чём не бывало произнёс:

– Ну что же, работай сколько душе угодно. Никто тебя не побеспокоит.

И произнёс небольшую речь следующего содержания: я, мол, считаю, что каждый парень должен послужить в армии, но согласен также и с тем, что каждому – своё.

Этакий вояка-либерал!

Из здания я вышел еле живой, доплёлся до склона холма, на котором стоит городок – центр небольшого района, затерянного в глубине области. Здесь, в пяти минутах ходьбы от военкомата, была отличная скамеечка, с которой можно было полюбоваться на реку Ветлугу. Долго приходил в себя. Тело моё, хлебнувшее могильного холода, вновь набиралось жизненных сил.

Вот и начало моей небольшой книги. О чём она?

Классический сюжет «деревенской» прозы: юный, полный знаний, светлых надежд и любви к своей профессии, самоотверженный учитель прибывает в сельскую местность, надеясь обрести в лице деревенских детей плодотворную благодатную почву для собственных педагогических разработок. Разумеется, реальность оказывается суровей, чем он предполагал. Долгое время молодого преподавателя никто не принимает всерьёз – ни коллеги, ни ученики – но он упорно работает над собой, ищет новые пути к ребячьим сердцам, штудирует специальную литературу… И вот случается чудо: дети, зачарованные интеллектом наставника, наконец-то проникаются к учителю уважением. Позабыв про шалости и лень, они берутся за учёбу и становятся примерными заключёнными концлагеря, имя которому – государство.

Ничего подобного в этой книге вы не прочтёте. К учительскому делу главный герой имел весьма отдалённое отношение.

Тогда, возможно, автор сделал упор не на педагогические изыски, а на лихой сюжет? Молодой учитель приезжает в далёкое село подобно тому, как новый шериф прибывает в полузаброшенный городок Дикого Запада? Село кишит юными, но вполне созревшими бандитами, которые уже свели в могилу не один десяток учителей. Что остаётся делать? Драться. Очень кстати юный педагог оказывается киборгом-убийцей, как в старом, добром боевике «Класс 1999-го года», и начинает гвоздить шалопаев из всех подвернувшихся под руку калибров, а уцелевших сажать за учебники. И вновь хэппи-энд.

Увы. Экстрима в этой книге не предвидится, хотя бы потому, что главный герой не очень-то любил общаться с местными. В свободное от работы время он сидел дома в состоянии глубокой депрессии. Никуда особенно не ходил, ни с кем особенно не общался, очень остро чувствуя собственную чуждость, но не сильно переживая по этому поводу. При этом местные парни относились к молодому чужаку хорошо, с пониманием, признавали его право на странности и никогда не пытались причинить ему никакого вреда. А по большому счёту, просто не обращали на него внимания, поскольку тот не мог быть их собутыльником – за это невнимание автор им очень благодарен.

Тогда, может быть, главный герой – отъявленный Дон Жуан? Может, счастливого читателя ждут эротические приключения на сеновалах, в рощах и на берегах полноводной реки Ветлуги? Описание многочисленных интимных сцен, возникавших между пришлым педагогом и отъевшимися на натуральных продуктах крепкими деревенскими девками?

Уже ближе. Чуть-чуть любовной лирики в «Дайджесте» будет, но только необходимый минимум. Остальное – просто коллекция наблюдений за самыми обыденными явлениями жизни. И никаких попыток реформировать систему образования! Молодой учитель оказался панком, равнодушным к общечеловеческим ценностям. Я вовсе не хочу сказать, что автор – плохой педагог. Он вообще не педагог. Проработав год, благополучно унёс ноги. Но смог увидеть за этот год кое-что, о чём и написать не грех.

Одно могу пообещать: в этой повести нет ни слова вранья. Ни одной высосанной из пальца ситуации, ни одного вымышленного персонажа. Всё, что описано в «Абориген-дайджесте», имело место быть в действительности. Конечно, когда тот или иной диалог или эпизод воссоздаётся по памяти, многое теряется – но, по крайней мере, я ничего не придумал.

В этой книге будет много «Я». Причина тому – не эгоизм, а стремление наиболее полно выразить собственную точку зрения. И потом, согласитесь: любые произведения мемуарного типа отдают эгоцентризмом, порой граничащим с самовозвеличением. Вам не нравится, что в каждом втором предложении – местоимение «Я»? Так автор и пишет о самом себе, о своих жизненных перипетиях, о своих взлётах и падениях, о своих друзьях и врагах, возлюбленных и недоброжелателях! И разве отдельная личность не представляет собой нечто достойное внимания? В каждом индивидууме можно увидеть нечто типическое. Возможно, мне удастся продемонстрировать некоторые тенденции, которым подвержена современная молодёжь. Как поётся в одной шуточной песенке:

 
Щас полно таких, как я,
Не ругайте их зазря,
А то скоро пожалеете об этом!
 

Дабы не задеть ничьих чувств, обещаю сразу: вы не встретите на страницах этой книги ни названия посёлка, где я обитал целый год, ни, тем более, подлинных фамилий тех, с кем я работал и кого пытался учить. Это обычный посёлок, каких тысячи в нашей стране, населённый обыкновенными людьми. Не хочу никого оскорблять. Но и снисходительно облагораживать не собираюсь.

Учителям свойственен некий профессиональный идеализм, а, точнее, профессиональное лицемерие и даже профессиональная слепота. «Сначала любить, потом учить!» – гласил лозунг, висевший в учительской одной из нижегородских гимназий – той самой, где я проходил педпрактику на пятом курсе. (Пусть каждый поймёт этот лозунг в меру изощрённости собственной фантазии.)

Пожалуй, стоит отвлечься и немного рассказать об упомянутой гимназии, точнее, об одном из её 9-х классов. Этот класс дважды появлялся на одном из центральных телеканалов. Первый раз – в связи с уроками «чести и достоинства», или как там это у них называлось. Суть уроков состояла в разыгрывании сценок следующего содержания: мальчик напрашивается домой к девочке под разными предлогами, надеясь к ней поприставать – девочка же наоборот, придумывает отказы. «На улице дождь, пойдём к тебе домой?» «Не надо, я лучше тебе зонт вынесу, вернёшь, как только сможешь». Хорошие уроки, нужные. Правда, все они не стоят одной-единственной упаковки презервативов, предусмотрительно положенной в кармашек любимой дочке или сыну. Учиться пользоваться этой резиновой дрянью надо начинать с детства. Я вот постиг сию науку не сразу и с большим трудом.

Второй раз эти же ребята сняли отличный короткометражный фильм и победили на каком-то фестивале. Сюжет такой: в переполненный автобус заходит старушка, и единственный, кто уступает ей место – водитель. Автобус дальше не идёт. Просто, как всё гениальное.

Несколько первых в жизни уроков я провёл не в этом талантливом классе, а в параллельном, не менее способном. Уже тогда понял, что никогда в жизни не буду работать учителем. Не люблю профессии, так или иначе посягающие на самое дорогое – человеческую свободу. Учитель же только этим и занимается: принуждает детей заниматься тем, что им, если честно, совсем не нужно.

Сельские школьники далеки от городских гимназистов. Восьмиклассницу Машу Членопалову судят за кражу самогона. Юристы просят прислать её характеристику. Подсудимая пьянствует, наплевательски относится к занятиям в школе, с 11 лет спит с мужиками, о чём знает весь посёлок, включая младших школьников.

Вместо того чтобы написать в характеристике Членопаловой одну-единственную фразу – «Первая шалава на селе!» – завуч Надежда Евгеньевна берёт своё золотое перо и пускается в словесные излияния: «Очень способная девочка… отлично ладит с одноклассниками… проявляет интерес к занятиям…» Ничего не поделаешь – педагогическая фальшь. Ребёнок, будь он хоть трижды подонком, признаётся абсолютной ценностью. Хотя, возможно, что это и правильно. Не я придумал педагогическую систему и не мне её реформировать.

Вот Вы, дорогой мой студент (любого пола), занимающийся в педагогическом вузе и мечтающий о карьере учителя. Вы проштудировали всех Макаренков вместе с Песталоццами. Вы пришли на первый урок идеально подготовленным. Вы приветствуете своих ангелочков словами: дорогие дети, сегодня мы с вами отправимся в увлекательное путешествие… А один из этих ангелочков очень спокойно встаёт и очень спокойно говорит: ты у меня сосать будешь. Дословная цитата, кстати. Рассказал об этом случае одной романтичной девочке, собирающейся работать в школе. Сперва обалдела. Потом загрустила.

Что там писал Макаренко? Взять хама за загривок и садануть рожей об парту? Если даже он ничего подобного не писал, Вы, дорогой мой, сами, своей рукой это туда впишете. Рассуждать, каким терпеливым и целеустремлённым должен быть учитель, это одно, и совсем другое – молча вытирать плевки с собственного лица, пусть и в переносном смысле.

Беда в том, что учитель в принципе беззащитен перед детьми. Телесные наказания – дело подсудное. На «двойки» всем детям давно наплевать, тем более, что к концу четверти учитель сам будет своих двоечников вытягивать на тройки, чтобы себе же жизнь не испортить. Не успевает лоботряс – кто же в этом виноват, как не учитель? Не сумел заинтересовать. Вот и единственное спасение для педагога. Смог сделать так, чтобы дети полюбили его (именно его самого, внешность, характер, личность), а потом уже распространили любовь и на преподаваемый им предмет – имеешь успевающий благодарный класс. Не смог – сражайся, как умеешь. Всего-то и оружия у тебя, что никому не страшные «двойки», а также жалобы родителям учеников и директору школы, плюс собственные голосовые данные. Хотя и криками детишек не очень-то прошибёшь.

И главное: ребёнок неприкосновенен. Он тебя хоть обхаркает с головы до ног, ты должен молиться на своего мучителя, как это делает завуч Надежда Евгеньевна, весьма своеобразный человек. На мою жалобу, что ученица 6-го класса Наталья Изрыкалова отвратительно себя ведёт (залезает на уроках под парту и сидит там весь урок, орёт на весь класс, рисует картинки, вместо того, чтобы писать упражнения), завуч отвечает мне тихим вкрадчивым голоском:

– Наташа – девочка творческая, к ней нужен особый подход…

А сама ведь не меньше моего от Натальи натерпелась!

Врать не буду – к небольшому количеству детей нашёлся-таки особый подход, мы даже подружились, хотя работе педагога это вредит. На остальных я с большим удовольствием наплевал. Читали ли вы «Республику ШКИД»? Как называли бывшие беспризорники учителей-самозванцев, преподававших лишь ради того, чтобы казённым куском разжиться? Правильно, халдеи. Это название древнего народа отлично распадается на два русских корня: ХАЛтурный ДЕЙатель. Это я и есть. И в педагоги я подался ради того, чтобы от армии откосить. Не буду вдаваться в подробности, почему армейская служба меня не привлекает. Скажу лишь: мне просто это не интересно. Люди моего типа молча кивнут и от дальнейших расспросов воздержатся.

Другие скажут: ага! Выделяешь себя в какой-то особый тип людей!

Выделяю. Что дальше?

Считаешь себя лучше других?

Считаю, что все люди разные, и каждый волен делать то, что считает нужным. Никакими государственными документами не убить право личности на свободу выбора.

Ладно, не отвлекаемся.

Вот другой пример педагогического лицемерия – пожалуй, самый безобидный. Девятиклассница Алёна Тигрентьева – круглая отличница. И однажды в учительской разгорается спор: классная руководительница 9-го класса требует, чтобы Алёне единственную четвёрку в четверти, по предмету «экономика», исправили на пять. Известно, круглый отличник – это огромный плюс для престижа школы, ибо данные об успеваемости учащихся всех районных школ поступают в РОНО, а там, исходя из этих сведений, распределяют по школам разные блага. Да к тому же классрук была по совместительству матерью этой самой Алёны – ничего удивительного, что она требовала отличной отметки для дочери.

Валентина Александровна, что вела экономику, отказалась наотрез: на пятёрку не знает. Хоть режьте меня – пять не поставлю. Не за что. Мать настаивает: дайте ей индивидуальное задание! Да чего давать, чего тянуть, если она не знает? Валентина Александровна идёт на принцип. Пусть эта четвёрка послужит Алёне уроком, чтобы в следующей четверти она без вытягивания за уши сама бы всё выучила на отлично! Но сердобольной мамаше и заботливому классруку пятёрка нужна немедленно. И в учительской начинается то, что грозит гибелью всему живому в радиусе ста метров – женская перепалка.

А вот просто-таки вопиющий пример педагогической фальши.

Мы готовились к очередному школьному празднику. Завуч высказала безупречную с педагогической точки зрения идею: танцы как таковые не несут никакой воспитательной нагрузки. Вот если в середине дискотеки провести несколько конкурсов!

Вслед за рацпредложением поступила скептическая реплика от меня:

– Конкурсы – это, конечно, неплохо. Но я их вести не буду. Потому что если посредине дискотеки отключить музыку, поднимется пьяный хай: «Включите обратно!»

Эх, что тут началось! На меня набросились со всех сторон, загалдели:

– Да что вы такое говорите, Андрей Сергеевич! На школьные праздники нельзя приходить в пьяном виде!

Я-то знаю, что нельзя. Учителя знают. Даже ученики, и те знают. Но наивным было бы думать, что детишки соблюдают этот запрет. Достать на селе самогон проще, чем шнурки завязать, тем более что у многих детишек родители и сами промышляют самогоноварением. На все танцы старшеклассники приходят навеселе, но учителя предпочитают этого не замечать. А если и замечают, то ужасаются: что творится! Дистанция между старшим поколением сельских жителей и их детьми-школьниками невероятно велика: это две группы людей, каждая из которых обитает в своей геологической эпохе. Именно это – старорежимный взгляд на жизнь и на формирование личности подростка (простите за термин ненавистной мне лженауки) плюс собственное пуританское воспитание – не позволяет пожилым учительницам разглядеть то, что очевидно мне.

– В одиннадцатом классе мальчики и девочки между собой не дружат, – вздыхает бедная старенькая женщина.

Ещё бы! У них в одиннадцатом девочки все, кроме одной, целочки, а парням хочется живого мяса, потому и ищут они девчонок других, искушённых.

А то такой случай: меня попросили перед Осенним Балом прочесть стихотворение Сергея Есенина. Ничего не имею против этого автора, но в стихотворении встречается слово «конопляник». Предупредил педагогов сразу: оно вызовет у детей истерический хохот. Мне не поверили. Я прочитал стихи, злосчастное слово постарался проговорить так быстро, чтобы слушатели просто не успели его уловить. Но они уловили. И кое-какие смешки были. Ещё бы! Для современного подростка конопля – это прежде всего курительная травка для веселья.

Глупо было бы предполагать, что учителя и вовсе не догадываются об истинном облике (а не том, который они демонстрируют при взрослых) своих обожаемых деток – о нём просто не принято говорить. А если кто-то и говорит, то с преувеличенным страданием, с изумлением на лице и непременно с виноватым видом. Мол, уж простите меня, что вспоминаю о таких тяжёлых сторонах жизни.

А я вот не понимаю: чему здесь изумляться, из-за чего страдать?

Читатели, верно, уже считают меня врагом всего живого. Дескать, говорит о всяких ужасах и бравирует своим равнодушием.

Не будьте ханжами, господа! Я пишу о самых отвратных явлениях жизни как о чём-то само собой разумеющемся именно потому, что они и есть нечто само собой разумеющееся. В этом суть того, что я называю циническим реализмом.

Будучи студентом, я работал во время летних каникул на фабрике мороженого. Бригада грузчиков состояла из парней 18–20 лет, крепких, весёлых, дружных. Вместе развлекались по ночам, на следующий день во время обеденного перерыва делились впечатлениями, давясь хохотом:

– Мы вчера ночью полгорода утрамбовали! («Утрамбовали» – это значит, избили с особой жестокостью, а не просто чуть-чуть попинали.) Идём, навстречу какой-то мужик, говорит: как на вокзал пройти, я не местный… «Ах, ты не местный?! Ну-ка, иди сюда!» Там рядом была стоянка такси… Пока мы его трамбовали, он таксистам орал: «Помогите! Я заплачу, только вытащите!» Мы его так отпинали, что аж мясо с лица начало отслаиваться…

Кто это говорит? Террористы, скинхеды, бандиты или, может, сатанисты? Нет – самые обычные среднестатистические пацаны, учащиеся ПТУ, не имеющие никакого отношения к оргпреступности, чёрным культам и националистическим партиям. Будущие шофёры, инженеры, бухгалтеры, будущие мужья и отцы. Для них нет ничего необычного в том, чтобы напиться и слоняться по ночному городу, до полусмерти избивая всех, кто чем-либо не понравился. Или накуриться «травы» прямо на рабочем месте. Или поделиться с товарищем таким вот замыслом: мол, хочу себе мобильник раздобыть, поеду в Толоконцево, где наркоманы тусуются, и у кого-нибудь «приватизирую».

Впрочем, кое-какие волнения за содеянное всё же терзают их душу… «Пацаны, вы не в курсе: мы вчера никого из «авторитетных» не задели?» То есть, уважаемый читатель, если вы не относитесь к преступным «авторитетам», то, завидев ночью толпу пьяных парней, немедленно прячьтесь. Если же они напали – выхватывайте пистолет (газовый, ударный, пневматический, да хоть боевой!) и шмаляйте прямиком промеж глаз ближайшему из нападающих. Они вас не пожалеют – и вы их не жалейте.

Это я к чему, собственно? К тому, господа, что не закрывайтесь вы от гадостей жизни, а столкнувшись с ними – не ужасайтесь и не удивляйтесь: «Как это, мол, так?» Мой совет: принимайте любую проблему как данность и спокойно ищите решение. Если оно есть.

Фотосессия «Один день Андрея Сергеевича»

Фотография № 1. «Пора вставать, Андрей Сергеевич!»

На этом утреннем снимке я сплю на диване под одеялом, на котором нет пододеяльника. Справа от меня ободранный бок печи, позади столик с мелким барахлом: походными шахматами, вазой с искусственными цветами, пакетиком сухариков, часами, книжкой, фотографией в рамке. На той фотографии, что стоит на столе, изображён один из эпизодов моего прошлого: сцена, на которой играет рок-группа. Два вокалиста (один – повыше, второй – пониже), один басист неопределённого пола (длинные волосы, подведённые глаза, накрашенные губы), один бритоголовый барабанщик. Тот из вокалистов, что пониже – я.

В домике две комнаты, не считая кухни. В большой комнате обитаю я, в маленькой – физрук. Кстати, вот и он.

Фотография № 2. «Скудный учительский завтрак»

Физрук Сергей Евгеньевич завтракает. Мешает чай ложечкой. Рядом с металлической кружкой лежит кусок белого хлеба, намазанный маслом. В центре стола – тарелка с печеньем, заварочный чайник, сахарница. Позади стола – стена, украшенная огромным фотоплакатом: лесисто-каменистый берег моря, скалы, сосны.

Физруку столько же лет, сколько мне. Ниже меня ростом, короткие волосы всегда уложены набок и чуть-чуть выдаются вперёд маленьким козырьком. Серьёзен, хорошо знает своё дело, мастер на все руки, отличный спортсмен, владеет борьбой. Представляет собой тип хорошего деревенского парня, будущего отца семейства и крепкого хозяина, у которого в доме никогда не будет ни скрипеть крыльцо, ни протекать крыша. Родом он из деревни, находящейся недалеко от посёлка, где мы работаем – ездит домой по выходным на собственном мотоцикле.

Фотография № 3. «Такси свободен!»

Калитка нашего домика, рядом физрук на «железном коне», красном «Иж-Планета 8». Подробнее рассказать не могу: эту фотку у меня слямзили – видимо, некие тайные обожатели Сергея Евгеньевича.

Фотография № 4. «Рассекаем!»

Сделана из-за спины физрука, когда мы едем на работу, вдвоём оседлав мотоцикл. Асфальтовая дорога уходит к самому горизонту, справа тянется убогая изгородь из тонких сереньких дощечек, видны кое-какие домишки. Посёлок, где мы живём, возник сравнительно недавно, в советское время, построен на тяп-ляп: дома, больше похожие на бараки, от времени посерели. Довольно жалкое зрелище. Пример того – школа.

Фотография № 5. «Школы дом обветшалый»

Фотография № 6. «На занятия»

Три ученицы 11 класса идут в школу. Один парень из тех, что закончил школу два-три года назад, сказал мне с большим удовольствием в голосе, рассматривая этот снимок: «Я их всех знаю, а эту особенно близко». Как мне потом сообщили, ту, о ком он говорил, знали подобным образом многие.

Фотография № 7. «Педагог рулит»

Андрей Сергеевич ведёт урок в шестом классе. Стоит в распахнутой джинсовой куртке и пятнистой фиолетово-белой футболке, в руке указка, позади доска, правее – географическая карта «Российская Федерация».

Разве я не сказал? Я вёл географию. Чем не работа для истинного филолога, для которого самое главное – умение трепать языком и выпутываться с помощью этого из любой ситуации?

«Ты ж параллель от меридиана не отличишь!» – в ужасе кричал один из моих друзей, узнав о выбранной мной вакансии. Неправда. Все годы, что я учился в школе, в моей комнате висела карта мира, которую ваш слуга покорный часто рассматривал от скуки, и очень многое запомнил. Один восьмиклассник как-то раз на перемене начал задавать мне каверзные вопросы: называл города и страны и просил показать, где они находятся. Я отыскал всё, причём довольно быстро.

Выше доски и карты видны фанерные плакаты, изображающие устройство живой клетки (цитоплазма, оболочка, ядро) и состав биосферы. Урок проходит в кабинете биологии, ибо специального кабинета для географии в школе не предусмотрено.

Фотография № 8. «Что же это за штука?»

Ещё один снимок с урока. Шестиклассница в зелёной куртёшке с осоловелым видом рассматривает глобус, который стоит на столе, заваленном кипами учебных пособий. Позади стола, на стене – схема эволюции живого мира.

Фотография № 9. «Элина Дамировна – борец за добро и справедливость во всём мире…»

Элина Дамировна, старшая вожатая, беседует в коридоре с восьмиклассником Серёжей Почкиным. Справа – раздевалка, слева картинки с противопожарными агитками. Картинки эти полюбились мне с первого взгляда: у художника очень своеобразный взгляд на жизнь. Персонажи – зооморфные уроды, попадающие в разные огнеопасные ситуации из-за собственной тупости. Больше всего мне нравились две дебильные свинки, которые с разинутыми пастями сушили какие-то шмотки над электрообогревателями. В выражениях свиных морд явно читается недоумённо-восторженное: «Уй, блин, круто-то как!»

Теперь о главной героине снимка.

Она молода и очень красива. Когда я впервые увидел её, то впал в шоковое состояние и долго потом приходил в себя. Самое очаровательное в Элине – её хрипловатый голос, забавно диссонирующий с внешностью. Какое-то время мне казалось, что я влюблён в неё. Потом, правда, выяснилось, что старшая вожатая замужем за бывшим десантником, и вся моя любовь мигом прошла. Правда, народная молва всё же записала меня к ней в любовники – совершенно безосновательно.

В отличие от меня, Элина – молодой специалист в полном смысле этого слова. Превосходно подготовлена к педагогической и организаторской работе, очень спортивна (ведёт секцию аэробики для девочек), владеет игрой на фортепиано… Но главное – верит в педагогику и в детей. Так сказать, учитель по призванию, педагог-идеалист. Я вовсе не утверждаю, что это плохо, просто дети разные бывают. И в сельской школе, Элине, как и мне, не раз приходилось сталкиваться с полным равнодушием, нелюбознательностью и пассивностью учеников, да и с косностью престарелых учителей тоже. Но я всё это воспринимал со спокойствием, она же страдала.

Фотография № 10. «…И другие»

Тот же кусок коридора. Дамировна на заднем плане справа, рядом лыбится полный круглоголовый и чуток смуглый восьмиклассник Сергей Почкин (улыбка у него ослепительная, а когда он улыбается, то глаза сужаются, становясь прямо-таки китайскими). На переднем плане – две симпатичных десятиклассницы на лавочке (лавочка голубая, с выгнутой спинкой), поверх них – опять же шедевральные противопожарные картинки. На одной – те самые две свинки, на другой – два котёнка что-то поджигают с помощью увеличительного стекла. «С лупой так играть опасно!» – утверждает подпись. Слово «лупой» заботливо исправлено ученической рукой на «залупой». (Что ж, в такой редакции утверждение не потеряло актуальности. Действительно, поджигать половые органы увеличительным стеклом куда как небезопасно, да и больно к тому же.) А вот и ещё одна суперская миниатюра: лисёнок с подлинно демонической гримасой на морде поджигает тополиный пух (должно быть, именно с таким выражением лица Герострат поджигал храм Артемиды), сидящий рядом на скамейке интеллигентного вида пудель в очках в ужасе воздевает указательный палец.

Чуть повыше картинок с зооморфами находится другая серия противопожарных миниатюр. Их главный герой – юный пожарник нетрадиционной ориентации (о чём говорят его пухлые, яркие, явно накрашенные губы), который изучает устройство огнетушителей, рассматривает стенды с топорами и вёдрами, сообщает по телефону о возгорании и т. д.

Фотография № 11. «…И ещё кое-кто»

Снова тот же коридор, Дамировна вновь на заднем плане, но уже слева. Лавочка возле раздевалки, отгороженной от коридора деревянной стеной с застеклёнными окнами. На лавочке ещё две десятиклассницы и третьеклассник.

Фотография № 12. «Дураки – по росту, а умные – по размеру»

Пустой школьный коридор без особых примет, на переднем плане пятый класс. Все четыре человека. Девчонка и три паренька. Все разного размера. Стоят, как на уроке физры, в шеренгу по росту. Долговязая Саша почти вдвое выше самого низкого из мальчишек, Жени. Об этих ребятах расскажу подробнее чуть позже.

Фотография № 13. «Пылающий директор»

У Дали есть полотно «Пылающий жираф». Соль картины в том, что означенная зверюга присутствует где-то на заднем плане, спереди же – другие занятные создания.

«Золотозубая красавица Дарья» – так сказал про директрису Дарью Ивановну один из её бывших одноклассников. Сейчас эта смуглая женщина изрядно пожёвана предпенсионным возрастом, но сохранила изрядную долю обаяния. Ни одного плохого слова о Дарье Ивановне сказать не могу. Здравомыслящий человек, отлично знающий своё дело. Разговаривает слегка нараспев. Ко мне относилась с материнской любовью, прощала все мои халтурные деяния – видимо, за то, что кое-какую помощь школе я всё-таки оказал, кое-что у меня всё же получалось.

Кроме непростых школьников директрисе достались очень трудные собственные дети. Старший сын, взрослый парень, очень похожий лицом и бакенбардами на Пушкина, был вечно пьяным бездельником. Как-то раз ворвался ко мне на урок, видимо, разыскивая мать, оглядел присутствующих обалделым взглядом и произнёс слово на букву «б». «Здесь таких нет», – спокойно отреагировал я. Ничего более не сказав, он покинул класс.

Второй из сыновей делал вид, что учится в десятом классе, на деле же спал на уроках, в свободное время рассекал на мотоцикле и занимался другими интересными вещами. Намного лучше обстояли дела со взрослой дочерью, которая сперва работала в школе учительницей информатики и русского языка в шестом классе, затем вышла замуж (что по сельским стандартам означает, что она уже состоялась как женщина) и ушла в декретный отпуск.

На фотографии Дарья Ивановна в ярко-красном, просто-таки пылающем платье с чёрным воротничком беседует с учениками о чём-то. Они – фон, а на переднем плане – десятиклассница Наташа Харькина лупит глаза в объектив со смешной улыбкой. Позади Наташи – застеклённый стенд с государственными бумагами (свидетельством, уставом школы и прочим).

Фотография № 14. «Бригада»

Бревенчатая стена школьного здания. Парни курят на завалинке: одиннадцатый, десятый классы, есть и один восьмиклассник. Лиц не видно: снимок расплывчат. Позади них, вдалеке, виднеется одноэтажное здание школьной столовой. Между ним и школой – огромное пустое пространство.

Жалко столовую. В том же здании находились два магазина, и спустя несколько дней после Нового года постройку подожгли конкуренты – совершенно не думая о том, что дети останутся без помещения для приёма пищи и проведения торжественных мероприятий. От здания почти ничего не осталось, а что уцелело, то было растащено предприимчивыми гражданами на металлолом. Ученики с тех пор обедают в детском саду, что находится от школы на десятикратно большем расстоянии, чем прежняя столовая.

Фотография № 15. «Щас обделаюсь»

Школьный спортзал, где после уроков физрук проводит занятия атлетической секции. Андрей Сергеевич в футболке с надписью «за здоровый образ жизни», которую получил за участие в антинаркотическом концерте (см. Фотография № 1), приседает со штангой (выглядит это так, будто он сейчас обкакается от натуги). Слева – козёл (спортснаряд), справа – высокий одиннадцатиклассник Алёша, тоже со штангой на плечах. Позади турник. Голые стены и пол.

Спортзал находится в отдельном здании. Тут есть всё, что необходимо: баскетбольные щиты с корзинами (над которыми коротышка-физрук во время игры взлетает, словно блоха, и кладёт мяч сверху), маты, столик для пинг-понга, штанги и прочий спортинвентарь.

Какое-то время ходил сюда на спортсекции к Сергею Евгеньевичу, но потом прекратил, ибо после занятий нужно было весь этот зал драить, а это меня совсем не радовало.

Фотография № 16. «Вино, карты, женщины»

Снова наш домик. Большая комната. Физрук и две наши самые частые гостьи – десятиклассницы Маша Мордунова и Наташа Харькина – играют в дурака и пьют при этом пиво. Ученики охотно нас посещают по вечерам. И девчонки, и парни. У нас всегда весело, всегда гости.

Фотография № 17. «Посиделки продолжаются»

Снова мой диван, на сей раз сложенный. На нём сидят мальчишки из десятого и одиннадцатого класса.

Такая вот фотосессия. Как-то раз я одолжил у друга «мыльницу», чтобы запечатлеть свой обычный день. Как это всегда бывает, самые лучшие снимки при проявке оказались неудачными – например, перемена в девятом классе, когда ученик Коля Плеванов сидел жирным задом на учительском столе. А жаль.

Житьё-бытьё

– Тебе нормально будут платить? – поинтересовалась одна замечательная девушка (работает ведущей на нижегородском телевидении, к тому же изрядная поэтесса).

Я лишь развёл руками: слыхано ли, чтобы учителям нормально платили!

– Ну, хотя бы больше пяти тысяч? По-моему, на меньшее жить просто невозможно!

Мне осталось лишь посмеяться девичьей наивности.

Платили мне в среднем 3000 р. в месяц. По меркам 2004 года – астрономические деньги для молодого сельского учителя! Мало того, я сделал удивительное открытие: в деревне на эти деньги вполне можно жить. Конечно, если я при этом

1) не плачу за квартиру, свет, воду, газ;

2) не трачу деньги на вредные привычки;

3) не содержу семью и прочих иждивенцев;

4) безвылазно сижу в деревне.

А теперь подробнее по всем пунктам списка.

Пункт первый… Домик нам с физруком безвозмездно предоставлен школой. Кран с раковиной в нём имеется, вода течёт исправно – правда, только холодная, зато бесплатно. А за электричество мы платили раза два за весь год, благо никого это особо не волновало – да здравствует Россия! Что касается прочих удобств… Сортир расположен в пристроенном к дому сарае. Телевизор чёрно-белый, показывает три центральных канала. (Именно в деревне я окончательно отучился от телевидения.) Зато есть радиоприёмник, холодильник. Есть и плита, для которой необходимо покупать баллон с газом, но чаще всего мы готовили еду на печи: топить так и так было необходимо и не менее раза в день. Зато по вечерам, даже в самые холодные месяцы, в доме бывало чрезвычайно жарко. Особым удовольствием было спать рядом с печью – я чувствовал себя избалованным котом.

Относительно вредных привычек… Не курю и не пью, чего не скажешь о физруке. Каждый вечер стабильная полторашка пива на двоих с «другом семьи» десятиклассником Саней Ифиговым, а то и не одна. Изредка – смрадный самогон. И этот человек называет себя малопьющим!

А то как-то раз шли мы зимой с тремя семиклассниками ко мне в гости резаться в компьютерные игры. Глядим: в сугробе огромная вмятина в форме человечьего тела, а на дне этой вмятины – маленькая пластиковая бутылочка. Подняли, читаем: бальзам «женьшень» для растирания тела и принятия ванн. Содержание алкоголя – какие-то дикие девяносто шесть процентов. Отнесли пузырёк физруку. Ничего, употребил. Как говорил Безенчук из «Двенадцати стульев», нам растираться не к чему.

Как ни странно, физрук, пребывающий в превосходнейшей форме, курит, недорогие сигареты одной и той же марки. В нашем домике скопилось огромное количество одинаковых пустых пачек бордового цвета. Серёга долго думал, что же с ними сделать. Выкладывал их на стене в виде панно, склеивал с помощью скотча в абстрактную скульптуру и, наконец, недовольный всем, что получалось, спалил все пачки в печке.

Короче говоря, от расходов на курево и пойло я был свободен, как и от иждивенцев. Сергею Евгеньевичу ученики не раз предсказывали: скоро Андрей Сергеевич приведёт домой девочку, она будет вам готовить и стирать… Не привёл. Готовили сами. Физрук научил меня делать картофельное пюре с пережаркой из лука и тёртой моркови, которое было нашей основной пищей. Иногда покупали пельмени, варили рис, макароны. Несколько раз физрук жарил мясо. Потребляли чудовищное количество соуса и майонеза. Вдобавок кое-какая колбаса, печенье, кофе, чай – вот, пожалуй, и весь стол. А грязные шмотки я сам не стирал, а отвозил в родительский дом. Грешен, каюсь.

Домой к родителям я ездил каждые выходные. С теплотой вспоминаю об этих поездках – именно о самом их процессе.

Рейсовый автобус из райцентра (городка, где нет ни одного здания выше трёх этажей) в посёлок приходит два раза в день по чётным дням недели. Каждый приезд автобуса – событие. На остановке собирается толпа встречающих (кто ждёт приезда конкретного человека) и просто любопытных (кому интересно поглядеть, кто приехал).

Между двумя крошечными населёнными пунктами двадцать километров дороги, из них пятнадцать – лесной дороги. Слева – сосны, справа – сосны. Как-то раз мне пришлось пройти по этой дороге пешком, зимой, с восьми до двенадцати вечера. Шёл сквозь темноту, не останавливаясь, практически бежал. «У тебя ум-от есть?» – интересовался потом физрук, пугал волками и медведями. Врать не буду – ничего крупнее зайцев и белок в тех краях не видел.

От райцентра до родительского дома – ещё один автобус, электричка и снова автобус. Ничем не передаваемое ощущение охватывало меня, едущего сквозь ночь в полутёмном автобусе. Чувствовал себя этаким странствующим молодым монахом. Грустно и странно было мне.

Одиночество – это моё всё. Оно непременно сопровождается депрессией. Я не из тех, кто испытывает от одиночества удовольствие – нет, это состояние наводит на меня непременную грусть, но грусть доброкачественную. Только под градусом лёгкой депрессии я и умею жить и главное – писать. Наверное, потому и не тянет меня сочинять добрые сказки с хэппи-эндами.

Последнее время я счастлив, и это меня очень беспокоит. Не привык, не умею быть счастливым. Обыватель счастлив, довольный стабильностью своего существования – не уподобляюсь ли я ему?

Да, одиночество приносит печаль, и вместе с ней ощущение сказочной свободы. Я один – значит, ни за кого не отвечаю, ни к кому и ни к чему не привязан, хоть завтра могу махнуть на край света. Второй человек рядом со мной будет балластом. Конечно, мне не скучно будет с ним, но двое – это уже не то. Рядом с попутчиком я перестану быть тем, кем всегда вижу себя, когда остаюсь один. Персонажем собственной очень грустной сказки. Трагическим героем. Одиноким странником, который ищет себе приют и нигде не может найти. Чужие города, чужие дома, посторонние люди. Как ни странно, в состоянии одиночества, граничащего с жестокой депрессией, я лучше воспринимаю красоты местности: парки, откосы над рекой, фигурные облака, старинные здания. Да, что там – даже обычные многоэтажки видятся мне декорациями загадочного спектакля, разворачивающегося при моём участии.

Когда я знаю, что кто-то очень близкий ждёт меня из очередного странствия, этого чувства не возникает. Я не говорю, что это плохо – просто утрачиваю привычное ощущение, а жить новым состоянием пока не очень получается. Потому до сих пор не могу представить себя любящим мужем или отцом семейства. Жить и не вкушать горький нектар одиночества невозможно для меня. По крайней мере, пока. Как бы то ни было, человек меняется со временем. И я сам чувствую, что некий грандиозный этап моей жизни подходит к концу.

Обо всём этом я и размышлял, когда, приникнув лбом к стеклу, смотрел из везущего меня домой автобуса на трудноразличимую в темноте стену деревьев, мелькающие кое-где огоньки придорожных кафе и сверкающие сказочные замки автозаправок.

Субботу я проводил в родительском доме, иногда ездил в мой любимый город Нижний Новгород, где раньше учился, где живут все мои друзья, где много памятных мест, связанных с некоторыми интересными моментами моей биографии. Посещал любимый ночной клуб. А вскоре я нашёл себе девушку – опять же в Нижнем.

В воскресенье днём возвращался назад. Именно эти поездки отнимали у меня большую часть заработанных денег. Впрочем, за пропитание можно было не волноваться: в поселковых магазинах продукты отпускали не только за наличный расчёт, но и в долг, «под запись». Я это называл «беспроцентный кредит в банке Свечкин и К». (Ближайший к нашему дому магазин принадлежал семейству Свечкиных.) Мой долг временами достигал тысячи рублей – но я всегда расплачивался, пусть и не сразу.

В свободное время я откровенно скучал. Перечитал все книги, что были в домике, постоянно привозил новые из родительского дома, перетащил на собственном горбу в посёлок свой старенький компьютер. Есть у меня такой агрегат 486 модификации. В 1992 году подобная махина была последним достижением техники. Мне её собрали за бесценок, чтобы было на чём писать курсовые и разные шизоидные романы, а я накачал из Интернета старых игр, которыми забил память своего компа до отказа.

А что же люди, спросите вы? Неужели мало было в посёлке хороших людей, желающих пообщаться со мной?

Что ж, расскажу немного о селянах.

Диалектологическая практика

Отличительным признаком сельских жителей в нашей местности традиционно считается оканье. Окали в посёлке многие, в основном, люди в возрасте – молодёжи это было несвойственно. Из народных словечек запомнилось замечательное «не смогаю». Означает «не могу, не в состоянии сделать что-либо», но с сильным экспрессивным значением, произносится непременно со страдальческим выражением лица, измученным голосом, особо упирая на частицу «не». «В магазин пойдёшь?» «Ох, устала я, не смогаю».

Из других интересных слов и словоформ бросается в глаза творительный падеж множественного числа существительных («за дровам», «за грибам»), частица – от, добавляемая после некоторых слов («У тебя ум-от есть?»), слово «баский», употребляемое вместо «красивый» (впрочем, с иронией – «Ой, Андрей Сергеевич, какой у вас пакет баский!»), поэтичное «сколь» вместо «сколько» («Сколь время?»). И обезьянье словечко «чипа» – один из синонимов, обозначающих мужской половой орган.

Вот и вся диалектологическая практика, если не брать во внимание знаменитое народное остроумие, едкое и безжалостное, которое особенно ярко проявляется у детей. Одной очень кудрявой девочке с замысловатой причёской дети присвоили кличку «Пудель», другую, с детства хромую, подволакивавшую ногу, прозвали «Гуляй Нога, Швыряй Песок». Чрезвычайного тупого восьмиклассника Женю, разговаривающего кряхтящим голосом, рябого, называли Гуманоид.

Хороши и клички, образованные от фамилий. Ковалькова стала «Наковальней», Кузнецова – «Вакулой» (у Гоголя в «Ночи перед Рождеством» был персонаж – кузнец Вакула), а Кладова называли «Кладоёб» либо помягче – «Кладомуд» (или совсем уж щадящий вариант, употребляемый в присутствии старших – «Кладик»). Меня дети прозвали Абориген – за то, что я носил относительно длинные волосы и редко брился. По их мнению, абориген – это дикий человек, и мои попытки объяснить детям, что так называют коренного жителя любой местности, результата не имели. Взрослые жители посёлка также мастера давать клички: две совершенно безмозглых сестры, зарабатывающих проституцией, известны среди посельчан как сёстры До-до (прозвище имитирует стук по дереву и намекает на дубовые мозги сестёр).

Как известно, в деревне всё у всех на виду, потому что все со всеми знакомы и все всем родственники. (Именно поэтому в первые дни моего житья в деревне все прохожие при виде меня замирали и ошарашено пялились: это, мол, что за покемон?!) Практически каждая семья многодетна, три-четыре ребёнка – норма. Потому в разных классах и встречаются люди с одной и той же фамилией. Как сказал я приехавшей в гости тогдашней моей девушке, когда мы с ней шли по улице посёлка: «Будь осторожна! Здесь в каждом доме по ученику, а то и по двое, по трое».

Добрее ли люди в сельской местности? Несомненно. Выражается во всём, хотя бы в том, что сколько раз ездил я автостопом до райцентра и обратно, никто и не думал просить с меня денег. Разок даже до Нижнего докинули на халяву – сэкономил полторы сотни. Есть, конечно, кое-какая преступность – но воров и дебоширов знают в лицо, и местная милиция всегда в курсе, от кого ждать пакостей. Разумеется, нет и наркомании, только простой русский алкоголизм. Всё живое на селе пьёт, а какое не пьёт, начнёт рано или поздно. Пьяные драки – обычное дело. Вышеупомянутый муж старшей вожатой как-то раз подрался с мужем вышеупомянутой дочери директрисы. Учитывая, что один – бывший десантник, а второй – огромный парнище, тоже, видимо, с армейским прошлым, битва была кровавой и зрелищной. Жаль, я не видел. Обоих бойцов потом увезли с фиолетовыми лицами в районную больницу на излечение, а обе супруги их навещали.

Самый интересный феномен, связанный с алкоголем: с точки зрения деревенских людей если человек не пьёт, то он как бы и не существует. Иначе не могу объяснить, почему со мной никто особо не пытался общаться, а если и пытался, то быстро терял интерес.

Сельские жители очень просты, с этим никто не поспорит. Особенно пожилые люди: стандарты собственной жизни они считают одинаковыми для всех, индивидуальности не признают.

Окружавшие меня престарелые учительницы – типично сельские женщины – постоянно интересовались, почему я до сих пор не женился, ведь мне уже двадцать один год! Я честно отвечал, что не вижу в этой процедуре ни малейшего смысла.

– Ну как же, – говорили они, – придёшь домой с работы, а дома всё сготовлено, всё постирано…

Я не стал объяснять, что моя цель стать писателем и работать дома. Сказал лишь:

– Вы говорите о жене, как о домашней прислуге. Разве это правильно?

Разумеется, поднялся многоголосый крик:

– Мы все так живём!

И что, разве из этого что-то следует?

– Если я и женюсь, то не раньше тридцати пяти лет, – снисходительно говорю я.

– Да кому ты будешь нужен в тридцать пять лет?!

Хм… Забавная логика.

– Мы вот, – говорят, – за своих сыновей всегда спокойны, когда они с жёнами куда-то едут. Если жена рядом – значит, ничего страшного не случится.

Не спорю: для пьющих людей это актуально. Жёны блюдут трезвость мужей. Я вот сам блюду свою трезвость. И вроде ничего так выходит.

Учителя, между прочим, тоже люди и тоже не дураки выпить. В любой праздник или день рождения любого из педагогов в учительской накрыт стол. За здоровье именинницы с удовольствием пьют. Бывает, что и поют сомнительные частушки, заменяя часто встречающееся пятибуквенное матерное слово созвучным местоимением «она».

Кстати, задумывались ли вы когда-нибудь, откуда пошёл обычай пить за здоровье кого-либо? Почему, желая кому-то здоровья, нужно глотать непременно спиртное, а, скажем, не сок какой-нибудь, что намного полезнее для здоровья, за которое и пьют? Мне как-то раз пришла в голову следующая гипотеза: никто не станет отрицать, что алкоголь вреден, поэтому употребление спиртного за чьё-то здоровье может иметь символическое значение. Выпивая, человек как бы жертвует собственным здоровьем ради другого.

Учительская – жуткая территория. Здесь, как и в любом месте скопления женщин, перманентно стоит страшный ор. (Я словно бы вновь оказался на родном филфаке, где на одного молодого человека приходится десять-пятнадцать дамочек.) Самое кошмарное, если начинается какой-нибудь спор: рано или поздно в словесной перепалке наступает момент, когда вопят все одновременно, причём в полный голос.

Особенно возмущает женщин, если в телесериале, где действие происходит в советскую эпоху, герой с героиней оказываются в постели в тот же день, что познакомились.

– Не было такого! – орут учительницы так, словно ту же самую мысль невозможно высказать на обычной громкости. – Год, год за ручку ходили! Поцеловаться боялись!

Видимо, во взаимное притяжение, сопровождающееся обоюдным желанием, они не верят. В то самое притяжение, которое заставляет двух людей молча раздеваться, не задумываясь о нормах морали, и молча набрасываться друг на друга.

Людям это свойственно: верить только в то, что укладывается в их мировоззрение. Если не укладывается – проще думать, что такого не бывает.