Read the book: «Дневник мёртвого учителя»

Глава 1

В понедельник, пятого октября, Глеб Королёв стоял у доски и молчал.

Сергей Павлович ждал. Последние тетради перестали шелестеть; класс затих, уже предчувствуя замечание. Учитель умел выдержать эту паузу, и я заранее смотрел в парту: ещё немного — кто-нибудь у доски сделается смешным, а остальные получат разрешение смеяться.

Под датой «1861» белело слово «свобода». Сергей Павлович попросил объяснить, какую свободу получил крестьянин и что стало с землёй. Глеб начал заученное определение, запнулся, попробовал сначала. На доске всё оставалось прежним: дата, слово и широкая белёсая полоса от плохо вытертой тряпки.

— Что изменилось для человека? — спросил учитель.

Глеб молчал. Кто-то за его спиной шепнул начало ответа. Сергей Павлович слышал, но не помог.

В тишине слышался сухой скрип мела: Глеб сжимал обломок, так и не написав ничего под датой. Сергей Павлович смотрел на доску, словно ещё оставлял ему возможность начать. От этой возможности, слишком долгой и слишком заметной, становилось хуже.

Ранец стоял сбоку от моего стула. Я опустил голову: если не смотреть на учителя, иногда удавалось остаться незамеченным до конца урока.

— Таков ваш окончательный ответ? — спросил учитель.

От доски донеслось что-то невнятное.

— Понятно, — сказал учитель. — Мысль была рядом. Вы опять разминулись.

Кто-то засмеялся. Я узнал несколько голосов из той компании, с которой ученик у доски обычно ходил по коридорам. Их смех прозвучал коротко, с проверкой: можно ли? Учитель повернулся к столу, и смеяться стало безопаснее.

— Садитесь.

Глеб прошёл между рядами, глядя перед собой. Я не поднял ног, не толкнул ранец, вообще не сделал ничего. Его подошва зацепилась за лямку. Ранец качнулся, он неловко шагнул, схватился за край парты и удержался.

Тишина, наступившая в этот миг, оказалась слишком удобной.

— Мысль была рядом, — сказал я. — Вы опять разминулись.

Я произнёс это негромко, не поднимаясь. Меня услышали.

Теперь засмеялись иначе.

Лиза сидела среди остальных. Я не успел понять, смеётся ли тоже: Глеб остановился возле моей парты, и смотреть пришлось на него.

Он стоял рядом. Я видел у своего стола его руку, побелевшие костяшки, край рукава. Лямка ранца лежала на полу между нами. Я подтянул её к себе, чтобы он не наступил ещё раз.

— Очень смешно? — спросил он.

— Садитесь оба, — сказал учитель. — Королёв, Воронцов, хватит.

— Я и так сижу, Сергей Павлович.

Это я сказал уже тише.

Мне было восемнадцать; звали меня Артём Воронцов, и до конца одиннадцатого класса оставалось больше полугода. В паспорте совершеннолетие выглядело убедительнее, чем здесь, за партой. Глебу тоже исполнилось восемнадцать. Охраннику он напоминал об этом всякий раз, когда тот просил его вести себя потише.

Учитель посмотрел на меня. На короткое время мы с Глебом оказались одинаково виноваты в том, что урок остановился. Глеб дёрнул ранец ногой, обошёл парту и сел.

Позади ещё смеялись. Денис Суханов повторил половину учительской фразы и осёкся, встретившись с Глебом глазами.

Урок продолжился.

Проверенные тетради на истории обычно раздавал я. Сергей Павлович оставлял стопку на краю стола и кивал в её сторону; я поднимался, проходил между рядами, раскладывал по фамилиям. Никто меня об этом не просил второй раз. Глеб однажды сказал, что ему хватит и своей тетради, а я не нашёл причины спорить.

Я поставил ранец ближе к себе. Разговор у доски больше не интересовал меня. Я ждал звонка и одновременно старался не думать о том, что звонок освободит не только меня.

Он давно выбрал меня для своих развлечений. Ему мешали волосы, ширина моих рукавов, рисунок на руке, обувь. Большие кроссовки особенно занимали его воображение. Стоило мне пройти, он неизменно находил, что сказать о моих ногах.

Один он почти никогда этого не делал.

Рядом должны были стоять другие. Кто-нибудь повторял его слова. Кто-нибудь смеялся. Иногда достаточно было нескольких свидетелей, которые делали вид, что ничего не происходит. Он ловко пользовался и тем и другим.

Они расходились поодиночке, когда становилось скучно. Он тогда тоже умолкал и уходил вслед за ними. Я привык дожидаться этого момента.

После звонка я поднял ранец и пропустил их вперёд. Книга внутри упёрлась корешком в ладонь. Я поправил её через ткань и пошёл к выходу.

У лестницы меня догнали. Он придержал ранец за ремень, будто хотел помочь снять с плеча, и отвёл к стене. Денис стоял ближе к ступеням и смотрел с удовольствием. Я шагнул к лестнице, но он передвинулся следом и загородил проход. Макс Лапин держал телефон; на экране на мгновение отразился я, ещё не успевший остановиться. Он поднял его выше, но прежде взглянул на Глеба. Тот едва заметно повёл подбородком, и Макс отступил, выбирая, откуда снимать.

— Ещё пошутишь?

Я потянул ремень. Он не отпустил.

— Отстань.

— Я спрашиваю.

Кто-то положил мне руку на грудь. Воздух пах влажной одеждой; мимо шли люди, обходя нас без любопытства. Между чужими плечами я видел лестницу и думал только о том, что до неё два шага.

— Когда-нибудь за это ответишь, — сказал я.

Он переспросил с такой радостью, что я пожалел о словах прежде, чем успел вдохнуть.

— Что?

Я не повторил. Он ещё немного подержал ремень, затем отпустил.

— Пусти его, — сказал Глеб Денису. — Смотри, как домой побежит.

Денис освободил проход. Я спустился быстро, не оглядываясь; пришлось придержать ранец, чтобы не бил по спине. Наверху ещё обсуждали мой ответ.

На следующий день на перемене Денис опять повторил ту фразу. Сказал не целиком — только начало, подражая неторопливому голосу Сергея Павловича, — и Макс прыснул, не отрываясь от телефона. Я уже собирался пройти мимо, радуясь, что сегодня смеются без меня, когда Глеб переспросил:

— Выучил?

Денис повернулся к нему. Улыбка ещё оставалась на лице.

— А что?

— Завтра к доске пойдёшь, там расскажешь.

— Так он меня не спрашивал.

Макс снова засмеялся. Глеб посмотрел на него, дожидаясь, пока тот поднимет голову. Макс поднял — и улыбка исчезла не сразу. Несколько секунд они смотрели друг на друга; на Максовом экране тем временем погасло изображение.

— Ты бы сам ответил? — спросил Глеб.

— Я вообще не про ответ.

— А про что?

Макс пожал плечами. Денис всё ещё держал в руке обломок печенья. Отломил от него совсем маленький кусок, сунул в рот, но проглотить быстро не смог. Глеб ждал. Обычно подобного ожидания хватало, чтобы разговор переменился сам собой: появлялась новая тема, новая смешная подробность или я. На этот раз Денис, прожёвывая, снова улыбнулся.

— Да нормально он сказал. Запомнилось просто.

— Тебе многое запоминается.

— Ну и что?

Тон у Дениса был уже осторожнее. Он отступил от подоконника, освобождая место, которого у него не просили. Макс потянулся за печеньем; Денис подставил раскрытый пакет, и оба на мгновение получили занятие, позволявшее не смотреть на Глеба.

Я задержался у двери, выискивая в ранце тетрадь. Нашёл сразу, но не вынул: голос Дениса ещё звучал во мне чужой, неожиданно неприятной насмешкой. Вчера мне казалось, что достаточно повторить учительские слова, и смех хотя бы на секунду перестанет принадлежать Глебу. Теперь он стоял напротив своих, с тем же выражением, с каким останавливал меня у лестницы, а они продолжали жевать и переглядываться.

— Хватит уже, — сказал он.

— Да всё, — ответил Денис. — Чего ты?

В коридоре кто-то засмеялся. К нашему разговору это, вероятно, не относилось: смех донёсся от лестницы, там толкались младшие. Глеб резко повернулся. Денис глянул вслед за ним и не удержался — коротко выдохнул носом, прикрыв рот тыльной стороной ладони.

Глеб услышал.

— Что ещё?

— Ничего. Крошки.

Денис показал ладонь, словно на ней можно было предъявить доказательство. Макс наклонился к телефону; плечи у него дрогнули. Я наконец вытащил тетрадь и вошёл в класс. Прежде чем сесть, обернулся: Глеб оставался у подоконника, Денис уже прошёл мимо него. Никого не пришлось просить дать дорогу.

Прозвенел звонок. Денис сел, стряхнул с рукава крошку и посмотрел на дверь. Глеб вошёл последним. Он остановился возле своей парты, выровнял лежавший на ней учебник и только потом сел. Денис больше ничего не повторял. Мне всё-таки стало легче: ко мне в эту перемену никто не подошёл.

Глава 2

В библиотеке я дождался, пока освободят край стола, и положил туда прочитанный детектив. За стойкой перекладывали формуляры. Потёртые картонные уголки, знакомый штамп, размашистая дата — на всё это можно было смотреть сколько угодно, не встречаясь глазами с людьми за спиной.

— Уже прочитал?

Я кивнул.

— Другую будешь брать?

Я снова кивнул, разглядывая полку за её плечом. Там осталось несколько незнакомых детективов. Я вытянул один, раскрыл посередине. Два человека разговаривали в комнате: один чего-то не помнил, другой, судя по всему, не собирался уходить без ответа. Я перелистнул к началу. Такие книги нравились мне больше тех, где с первой страницы куда-нибудь бежали.

Взял эту книгу.

Под куртку она не помещалась. Пришлось убрать её в ранец, придавив смятый пакет с нори. Я поправил пакет, чтобы он не застрял между страницами, застегнул молнию и вышел.

У стеклянной двери на секунду задержалось моё отражение: пепельные волосы, широкие плечи чужой, как любили говорить в школе, кофты, тяжёлые кроссовки. Рукав съехал к локтю. На предплечье расходились тёмные линии татуировки, точно повторявшие вены.

Раньше волосы были чёрными. Потом я перекрасил их. Взрослые замечали это быстрее, чем пропущенные мною объяснения у доски, и с большей готовностью обсуждали.

Книгу я убрал поглубже. Мне ещё предстояло сделать домашнее задание, но начинать с него не хотелось. Успею. Так я говорил себе почти каждый день.

Деньги на новые книги тратить было жалко. Деньги вообще нравились мне больше работы, которой их полагалось добывать. Библиотека хотя бы позволяла не выбирать между этими двумя неудобствами.

У пруда было место, о котором я никому не рассказывал. Наш город был небольшим; за последними гаражами начинались старый сад и нижний пруд, оставшийся от давно закрытого хозяйства. От школы туда шли минут двадцать, если не останавливаться. До жилых домов — ещё дальше. Люди, спешившие к автобусу или в магазин, сюда не сворачивали. Сворачивать сюда приходилось нарочно. В этом и состояло главное достоинство.

От насосной остался бетонный цоколь с выщербленной лестницей. За ним, между стеной и ольхой, лежала сухая ниша; туда я притащил доску и кусок старого туристического коврика. Кромка бетона закрывала меня от тропы. Узкий просвет выходил к низкому берегу через полосу воды: стоило податься вперёд, и видны были песок, корни и чужие ноги; выше мешали ветви.

Я знал, куда поставить ранец, чтобы он не съехал, и как устроиться с книгой, чтобы не затекала шея; садился, прислонялся и сразу раскрывал книгу. Если замолкнуть самому, никто не требовал продолжать разговор.

Дома такого места не было.

Мать пила. Отчим употреблял наркотики. От их состояния зависели звуки за дверью, время, когда стоило возвращаться, и то, сколько лишних движений можно сделать, прежде чем тебя заметят.

Несколько дней назад отчим избил моего кота.

Я не любил думать об этом в школе. Картинка возникала сама: стоило опустить глаза на чужую ногу, сделать слишком резкое движение или услышать раздражённый окрик. Тогда я с усилием возвращал себе то, что было перед глазами, — стол, тетрадь, раскрытый учебник. Иногда удавалось сразу. Иногда я не замечал, что ко мне уже обращаются.

После этого я всё время думал о коте, даже уходя с книгой. Добравшись до убежища, прислушивался по привычке, как дома, и только потом вспоминал, что отсюда всё равно ничего не услышу.

Кота звали Филь. В субботу, когда всё случилось, я завернул его в старое полотенце и позвонил тёте Наде. До этого не звонил ей почти месяц: она спрашивала про учёбу, я отвечал, что нормально, и оба понимали, сколько всего осталось за этим словом.

— Привози, — сказала она. — Только сначала в клинику. Я подъеду.

Накопленное на одежду пришлось отдать за приём и снимки. Филь лежал на столе, распластав уши, и не пытался царапаться. От его неподвижности было страшнее, чем от крови на полотенце. Врач сказала, что он будет жить, так буднично, что я не сразу поверил: осмотрела, объяснила тёте, как ухаживать, велела приехать ещё. Я слушал и впервые за вечер смог разжать пальцы.

Теперь он жил у неё. Ел понемногу, хромал, прятался под диваном, когда хлопала дверь. По утрам я получал короткое сообщение: «Поел». Иногда фотографию, на которой из темноты под мебелью светились два раздражённых глаза.

Тётя предлагала остаться тоже. Я сказал, что мне ближе ходить в школу из дома. В действительности не хотел объяснять, сколько места займут мои вещи и сколько неприятностей приедет вместе со мной. Филя принять было проще: он хотя бы не обещал, что всё нормально.

Каждый день я заходил к нему, прежде чем возвращаться домой. К пруду уходил после её сообщения, что кот поел и спит. Тишина была нужна мне самому; отдать его обратно отчиму я уже не собирался.

От уроков я мог уйти. От мысли о доме — не всегда.

В книге убийца мог прятаться до последней главы. Но сама книга оставалась у меня в руках. Я мог закрыть её, вернуться на страницу назад, перечитать разговор. Никто не заставлял меня торопиться.

В чужом расследовании я хотя бы мог добраться до последней страницы, ничем не рискуя сам.

Дома мокрая кофта с трудом сошла через голову. В зеркале над комодом я увидел узкие плечи, впалые бока, резкие тени между мышцами живота. Натянул футболку, поверх неё — другую широкую кофту. Отражение стало привычным. Рукава закрыли руки, ворот лёг свободно, и можно было отойти от зеркала.

Вечером у тёти Нади пахло варёной морковью и нагретой тканью. На кухне досыхало полотенце, которым я обернул Филя в субботу. Кровь отстиралась не до конца: в углу осталось бурое облачко, и тётя повесила его пятном к стене. Я заметил это, когда снимал куртку, и сделал вид, что ищу тапочки.

— Под диваном, — сказала она из кухни.

Я сначала подумал, что она о тапочках. Потом понял и опустился на колени.

Под диваном было темно. Филь лежал у дальней ножки, положив голову на лапы. Я позвал его обычным голосом, каким звал, когда собирался налить корм. Он пошевелил ухом, но не вышел. Протянутая рука остановилась на полдороге: мне показалось, что он отодвинется ещё дальше.

— Ну чего ты, — сказал я.

Он смотрел на пальцы. Я убрал руку и сел на пол, прислонившись спиной к дивану. Тётя вышла, осторожно переступила через мои ноги и поставила рядом маленькое блюдце.

— Не тащи его. Сам вылезет.

— Я не тащу.

Она не ответила. На кухне продолжала стучать крышка кастрюли. Из открытой форточки тянуло холодом; по занавеске, зацепившейся за ручку, пробегала короткая дрожь. Я смотрел на блюдце и старался не заглядывать под диван слишком часто.

Тётя принесла листок из клиники. В субботу я сунул все бумаги ей в сумку, даже не разобрав, что на них написано. Теперь мне пришлось прочитать. Не диагноз — с ним она уже разобралась, — а суммы внизу. На моей карте после оплаты осталось меньше половины того, что я собирал с лета. Я ещё раз провёл глазами по цифрам, словно в первом прочтении мог допустить ошибку.

— Часть я верну, — сказала тётя.

— Не надо.

— Я не спрашиваю, надо или нет. Привезёшь корм, когда этот закончится. Остальное я купила.

Мне хотелось возразить, что это мой кот. Но тогда пришлось бы объяснить, почему он сейчас лежит под её диваном и почему я не смог оставить его дома в безопасности. Я сложил листок и положил рядом с телефоном.

— Ты на что откладывал?

— Просто.

— Артём.

— На вещи.

Она посмотрела на мою куртку. Не с тем выражением, с каким смотрели в школе: там по ширине рукавов сразу определяли недостаток ума и избыток свободного времени. Тётя, кажется, пыталась понять, нужна ли мне другая одежда вообще.

— Эта плохая?

— Нормальная.

— Тогда успеешь.

На том разговор о деньгах закончился. Мне стало легче и одновременно обиднее: столько времени я собирался что-нибудь купить, выбирал, сравнивал, сохранял картинки. В субботу все эти вещи без всякого сопротивления превратились в снимки, приём, уколы и ещё несколько слов, за которыми пришлось искать объяснение в интернете. Я был рад, что Филь жив. Я всё равно жалел денег. Оттого, что второе чувство казалось недостойным первого, оно никуда не исчезало.

Тётя села напротив, на низкую табуретку, и занялась ниткой на рукаве домашней кофты. Она не спрашивала про отчима. Я боялся именно этих вопросов: как начал, что я сделал, почему не остановил. На каждый ответ находилось продолжение, от которого становилось хуже. Но тётя молчала, и постепенно мне пришлось заговорить самому.

— Он теперь обратно не пойдёт.

Она подняла глаза.

— Конечно.

— Я не только пока он болеет.

— Я поняла.

Я ждал ещё слов, чтобы поспорить с ними, но она убрала оторванную нитку и кивнула на блюдце.

— Скажи ему. Он, по-моему, не верит.

Я лёг щекой на холодный паркет и заглянул под диван. Филь оказался ближе, чем раньше. Одной лапой он уже заступил за полосу пыли у стены. Я заговорил с ним о какой-то глупости: о том, что здесь нельзя драть кресло, потому что оно тётино, что корм стоит на кухне и никто не собирается выгонять его оттуда. Кот смотрел на меня без благодарности. Это было хорошо. Благодарность сделала бы разговор совсем невыносимым.

Тётя вернулась к кастрюле. Я услышал, как она убавила огонь, потом открыла воду. Филь высунул голову, понюхал край блюдца и принялся есть, прислушиваясь после каждого глотка. Я остался лежать на полу, не решаясь подняться. Если бы кто-нибудь увидел меня сейчас, нашёл бы над чем посмеяться. Впервые за день эта мысль меня почти не занимала.

За ужином тётя спросила про школу.

— Всё так же, — ответил я.

Она отложила ложку.

— Это как?

Я пожал плечами. Про Глеба не хотелось рассказывать после Филя: выходило, что я привёз ей не кота, а полный перечень вещей, с которыми не справляюсь. Тётя не стала вытягивать. Спросила, что читаю.

Я назвал книгу.

— Хорошая?

— Пока не знаю. Там человек говорит, что ничего не слышал. Но слишком подробно объясняет почему.

— И это плохо?

— В детективе — почти всегда.

— А в жизни?

Я посмотрел на неё. Она доедала суп с таким сосредоточенным видом, что нельзя было понять, задаёт ли она второй вопрос в продолжение первого.

— В жизни не знаю, — сказал я.

Тётя подвинула хлеб. Я взял кусок, хотя уже не хотел. Потом мы обсуждали, куда поставить кошачий лоток, чтобы не спотыкаться ночью, и этот разговор оказался полезнее всех вопросов, которых я боялся.

Мать позвонила, когда я уже одевался. Я смотрел на её имя, пока телефон не перестал дрожать. Через минуту на экране появилось сообщение: «Ты где?» Я написал, что у тёти, и убрал телефон. Она спросила, вернусь ли сегодня. Не спросила про кота.

Я перечитал короткую строчку несколько раз. Можно было ответить, что не вернусь, остаться на диване и утром уйти отсюда в школу. Тётя не стала бы спрашивать разрешения у матери. Филь лежал бы рядом. Но в прихожей висела моя куртка, дома оставались вещи, и всё во мне сопротивлялось простому признанию, что однажды можно уйти и не вернуться к прежнему вечеру.

«Вернусь», — написал я.

Тётя посмотрела на экран, потом на меня.

— Если что, звони.

— Нормально будет.

— Я не про то, как будет. Я про то, что можно позвонить.

Я нагнулся над шнурком, хотя завязывать его не требовалось. В дверях ещё помедлил: вдруг Филь выйдет следом. Из комнаты не донеслось ни звука. Я ушёл, прислушиваясь уже на лестнице, и впервые не испугался этой тишины.

Глава 3

Лиза Миронова была его девушкой.

В сентябре она однажды села со мной в библиотеке. Свободных мест почти не было. Лиза положила тетрадь, сдвинула мои книги ровно настолько, чтобы уместиться, и склонилась над учебником. Ни виноватой улыбки, ни оглядки на соседние столы. Я смотрел на её руку возле своей книги и никак не мог вернуться к строке.

Потом попросила объяснить задачу. Я ответил, что сам её не делал.

— Это я вижу. Ты понял или нет?

Пришлось разбираться. Она слушала, хмурилась, возвращала меня к месту, которое я пробормотал слишком быстро. Когда ответ наконец сошёлся, улыбнулась сперва тетради, потом мне. Я испытал нелепую гордость, словно решил задачу, которой сам не понимал.

— Ну вот. А говорил, не делал.

Мне понравилось, что она различает эти вещи. Позднее я вспоминал разговор чаще, чем он заслуживал: в нём не было ни обещания, ни особой нежности. Просто несколько минут со мной разговаривали, не обсуждая, почему я выгляжу именно так.

Мне не требовалось спрашивать об этом. В коридоре он подходил к ней и оставался рядом, пока остальные собирались вокруг. Она могла перебить его, взять что-нибудь из его рук или уйти, не дождавшись, чем он закончит фразу. Однажды Денис окликнул её, чтобы спросить про замену. Глеб ответил раньше неё и велел идти к кабинету. Денис ушёл. Лиза осталась, посмотрела на Глеба и повторила, что её саму спрашивали. С ней он разговаривал иначе.

Я замечал это раньше, чем захотел признаться себе, зачем смотрю.

Однажды Глеб поймал край моего рукава и вытянул в сторону, показывая, сколько осталось пустой ткани.

— Тут ещё один поместится. Ты за двоих носишь?

Лиза засмеялась. Не так громко, как Денис, но я слышал.

— Отпусти, — сказал я.

Глеб повернулся к ней.

— Видишь? Ничего сказать нельзя.

— Он же шутит, — произнесла Лиза. — Ты чего сразу?

Я посмотрел на неё. В библиотеке она ждала, пока я закончу объяснение, и возвращала меня к пропущенному месту. Сейчас ответа не ждала: уже взяла Глеба под руку, собираясь уйти.

— Смешно? — спросил я.

Она пожала плечами.

— Ну ты ведь сам так одеваешься.

Глеб отпустил ткань. На рукаве осталась складка от его пальцев. Я разгладил её ладонью; Лиза смотрела на это движение и всё ещё улыбалась, хотя я больше ничего не говорил.

Потом они ушли. Я долго стоял у окна, стараясь вспомнить, что именно она сказала мне накануне про задачу. Слова были те же, голос тот же. Убедить себя, что сейчас я просто неправильно услышал, не получилось.

Говорить с ней я почти не умел. Поздороваться, пропустить вперёд удавалось; на большее не хватало решимости. Когда она сама о чём-нибудь спрашивала, я отвечал слишком быстро и потом вспоминал, что мог сказать ещё.

Для меня она была человеком, который никогда меня не выберет. Её мнения я не спрашивал. Мне хватало того, с кем она встречалась.

Первое послание я переписывал дольше, чем делал домашнюю работу.

«Ты не торопишь меня отвечать. Я это замечаю».

На черновике осталось несколько других начал. Одно показалось жалким, другое — слишком самоуверенным. Я зачеркнул их и оставил эту строку. Чистовое послание было напечатано: по нему нельзя было узнать мой почерк. Подписывать я не стал.

Я печатал послания в копировальном отделе возле остановки, на обычной белой бумаге. Сгибал вчетверо и оставлял в её учебнике литературы, когда класс выходил на перемену. Лиза почти всегда держала учебник на парте, положив сверху телефон. Я выбирал те минуты, когда телефон исчезал вместе с ней.

На первом листке написал только «Лизе». Ни тайного знака, ни просьбы угадать отправителя. В моей предусмотрительности было что-то унизительное: я старательно устранял все способы, которыми меня могли бы узнать, и одновременно надеялся, что она узнает сама.

Я рассчитывал только на то, что она прочтёт. Во всяком случае, так я говорил себе, пока ждал.

Потом услышал свою строку.

Она стояла с ним. Я собирался пройти мимо и замедлил шаг, когда узнал слова.

— Это ты написал?

Он посмотрел на неё, потом на послание.

— А кто ещё?

Она улыбнулась. Он принял эту улыбку, как всё остальное, что полагалось ему без объяснений.

Я остановился слишком близко. Он заметил меня и чуть повернулся, уже с другим выражением лица.

— Чего надо?

Я покачал головой и прошёл дальше.

Можно было сказать сразу. Два слова: это я. Он стоял рядом с ней, я — перед ними, и никаких препятствий, кроме этих двух человек, не существовало.

Я не сказал.

Потом долго сердился на него за то, что он взял чужое. На себя сердиться было труднее. Он ведь не знал, у кого взял. А я стоял рядом и позволил.

Я знал, каким Глеб бывает с ней: приносил забытую тетрадь, выслушивал жалобы на контрольную, ждал у выхода. Она видела и то, что делалось со мной, но после каждого «мы просто прикалываемся» словно получала разрешение считать случившееся менее серьёзным. Мне было больно смотреть, как охотно я сам ищу для неё оправдание.

В следующий раз я снова написал ей. Знал, как она поймёт послание, но надеялся подобрать слова, которых он не мог бы сказать. Будто она обязана была отличить меня, ни разу не услышав.

Чистовую строку оставил без имени. Черновик сложил и сунул в карман.

Макс тогда ещё встречался с Дашей из медиакласса. Увидев её у лестницы, он убирал телефон и улыбался так, будто звонок освободил лично его. Она иногда забирала у него школьную камеру, проверяла крышку объектива, поправляла перекрученный ремень. Рядом с ней он не просил никого повторить смешную фразу ещё раз.

Илья чаще оставался возле Глеба. Однажды тот вынул тетрадь прямо из его раскрытого ранца; Илья потянулся за ней, но отпустил, когда Глеб повернулся. Я решил, что они меняются домашним заданием, и прошёл мимо.

Отец Глеба занимал руководящую должность в городской полиции. Этого в школе не скрывали; стоило кому-нибудь заговорить о неприятностях, Денис охотно напоминал, чей сын стоит рядом. Сам Глеб объяснял короче:

— Отец знает, с кем разговаривать.

Я не знал, с кем тот разговаривал в действительности. Мне хватало того, что после этих слов остальные переставали задавать вопросы.

Глеб умел считать чужие долги лучше собственных.

Однажды Денис взял у него ручку и забыл вернуть. Глеб вспомнил об этом через неделю, посреди совсем другого разговора, и заставил вывернуть карман ранца. Когда ручка нашлась, осмотрел её так внимательно, будто Денис успел нажиться на пользовании.

— На, забирай, — сказал Денис.

— Я своё и забираю.

— Тогда и мои верни, — ответил Денис. — Деньги, помнишь?

— На неделе.

— Ты уже говорил.

Глеб снова повернул ручку в пальцах. Денис махнул рукой, предоставляя ему заниматься колпачком.

Макс засмеялся. Глеб не поддержал. Колпачок оказался треснутым, и следующие несколько минут никто уже не говорил о том, с чего началась перемена.

Я слышал их у окна. Потом Лиза попросила у меня карандаш и сразу показала, куда положит, чтобы не забыть отдать.

— Можно не составлять опись, — сказал я.

— Я услышала. На всякий случай.

Она улыбнулась. Карандаш вернула после звонка, положив поперёк моей тетради.

Я убрал карандаш в ранец. У окна Глеб всё ещё возился с треснутым колпачком; Денис о деньгах больше не спрашивал.

Во вторник я попытался читать в школе.

До урока оставалось двадцать минут. Верхний свет ещё не включили; в полумраке окна стояли бледными прямоугольниками. Вода прочерчивала стёкла, за ними темнела промокшая крыша соседнего здания. Я устроился в дальнем ряду, подальше от двери, и открыл книгу на вчерашнем разговоре.

Человек в книге объяснял, что не мог слышать крика, потому что закрывал окно. Я остановился. Вчера это казалось подозрительным. Теперь не понимал, что именно меня смутило. Если закрывал, значит, окно прежде было открыто. Если было открыто, до какого момента он ничего не слышал? Я вернулся на страницу назад. Там спрашивали о времени, а отвечал он о звуке.

Я положил палец между страницами. Мне нравились такие места: никаких редких ядов, непонятных лабораторных приборов или записок, написанных невидимыми чернилами. Человек сказал обычную фразу. Другой услышал, о чём тот предпочёл не говорить. Справиться с этим, казалось, можно было без особых достоинств — просто не торопиться.

Кто-то положил на парту мокрую сменку. Я сдвинул книгу.

— Опять убили? — спросил Макс.

Я не поднял головы.

— Пока нет.

— Неинтересно тогда.

Он снял пакет и сел через проход. Я ждал, что заглянет в книгу или спросит что-нибудь ещё. Макс включил телефон. На секунду мне захотелось показать ему абзац про окно, объяснить, почему здесь интереснее, чем там, где уже нашли тело. Я даже повернул страницу так, чтобы не упустить место. Потом увидел, как он смотрит в экран, и вернул книгу к себе.

Вошла Лиза. На плече у неё висела сумка, которую она то и дело поправляла, придерживая ладонью разошедшийся край лямки. Я знал про эту лямку уже несколько дней. Хотел сказать, что она однажды порвётся, и каждый раз вовремя замечал, как мало полезного содержится в таком предупреждении.

— Можно? — спросила она, указывая на край парты.

Я убрал локоть. Она поставила сумку, достала тетрадь и принялась искать что-то в боковом кармане.

— Ты не видел, нам на пятницу перенесли или на четверг?

— Что?

— Контрольную. Нам же писали.

Я достал телефон. В общем чате у меня было столько непрочитанных сообщений, что нужное пряталось не хуже убийцы. Я пролистал вниз, нашёл объявление и показал ей.

— Четверг, — сказала Лиза. — Отлично. Прямо очень.

Она так и не вытащила руку из кармана сумки. Я понял, что она ищет телефон, и промолчал. Потом она поняла сама и засмеялась.

— Уже проснулась, да.

Я улыбнулся. Пока она смотрела на меня, улыбка держалась без усилия. Стоило ей отвернуться, как я немедленно попытался вспомнить, не получилось ли глупо.

— Что там? — спросила она, кивнув на книгу.

— Сыщик разговаривает.

— Всю книгу?

— Не всю.

— А ты почему назад листаешь?

Я снова раскрыл абзац про окно. Объяснение, которое я уже произнёс про себя, вслух вдруг показалось длинным и детским. Лиза, однако, не стала торопить. Наклонилась, прочитала несколько строчек.

— Он же не ответил, — сказала она.

— Вот.

— Но мог просто не понять вопрос.

Мне захотелось возразить. Я привык, что книга устроена намеренно: если человек уходит от вопроса, это имеет значение. Лиза же увидела в нём человека, который мог не понять. Пришлось снова прочитать реплику.

— Мог, — сказал я.

— И что тогда?

— Ещё раз спросить.

Она кивнула, словно мы решили обычную задачу, и взяла сумку. В дверях уже появился Глеб. Он остановился, увидев её рядом со мной, но не стал подходить сразу. Лиза обернулась, махнула ему рукой и пошла к своему месту.

Макс посмотрел поверх телефона. Я раскрыл книгу, хотя строчки перестали складываться. Глеб прошёл мимо, задел мою парту бедром.

— Учёный, — сказал он.

Не Лизе, не классу — в сторону, достаточно тихо, чтобы я один решал, стоит ли отвечать. Я не ответил. Он остановился возле неё, помог повесить сумку на спинку стула и заговорил о чём-то своём. Оборванная лямка теперь не держала никакого веса.

Когда начался урок, я убрал детектив под тетрадь. Лиза на минуту повернулась, будто собиралась ещё что-то спросить, но учитель уже открыл журнал. Я не узнал, что ей понадобилось. Весь первый час подбирал ответ на неуслышанный вопрос, пока меня самого не вызвали к доске.

Там требовалось решить задачу, гораздо проще той, которую я успел придумать себе. Я видел условие, понимал, с чего начать, и всё равно потерял несколько секунд на мысль о том, как буду выглядеть, когда повернусь к классу.

— Вы собираетесь работать? — спросили меня.

Я взял мел.

— Да.

Ответ вышел правильным не сразу. Я пропустил знак, вернулся, исправил. Сзади кто-то вздохнул. Мел крошился, оставляя на пальцах тонкую белую пыль. Когда я наконец сел, Лиза показала мне поднятый большой палец, не отрываясь от своей тетради.

Глеб этого не заметил. Или заметил, но не придал значения. Я же до конца дня помнил движение её руки так отчётливо, словно оно было единственной вещью, которая произошла со мной по-настоящему.

Во вторник Сергей Павлович поймал меня у лестницы. Я уже решил, что он снова хочет поговорить про ранец, и остановился с таким лицом, что он невольно посмотрел за моё плечо.

— Что случилось?

— Ничего.

— Я вижу. Книгу покажи.

Она торчала из раскрытого ранца. Я придержал молнию, не собираясь доставать, но он терпеливо ждал. Пришлось вынуть.

Сергей Павлович посмотрел на обложку, открыл там, где закладкой служил согнутый лист.

— Эту я читал.

Мне захотелось сразу убрать книгу. Когда взрослый человек узнавал твоё занятие, за этим обычно следовала попытка объяснить, как им следует заниматься лучше.

Он перелистнул назад.

— Здесь хороший перевод. Только не начинайте угадывать по тому, кто вам неприятнее.

— Я не начинаю.

— Уже угадали?

Я пожал плечами. Он закрыл книгу и протянул мне.

— Не говорите тогда. Я концовку забыл.

Это было неожиданно. Я взял книгу, не зная, закончен ли разговор. Учитель посмотрел на мой ранец.

— Лямку убирайте под стул.

Я сразу напрягся.

— Я его не подставлял.

— Я этого не говорил.

— Все теперь говорят.

Он помолчал. По лестнице спускались младшие; один зацепил рукой другого и потянул за капюшон. Второй дёрнулся, чуть не наступив мимо ступени.

Сергей Павлович поднял голову.

— Остановились оба.

Первый сразу отпустил капюшон. Улыбнулся, оглядываясь на остальных.

— Мы играем.

— На лестнице закончили.

Мальчик хотел что-то добавить, но учитель уже подошёл. Ничего особенного не сделал: встал рядом и велел идти по одному. Они прошли мимо него медленно, потом снова ускорились. У нижнего пролёта мальчик оглянулся, проверяя, смотрит ли ещё взрослый.

Сергей Павлович вернулся ко мне.

— Вы тоже могли сказать сразу. Про ранец.

— Кому?

Он посмотрел удивлённо.

— Мне.

Я держал книгу обеими руками. Хотел напомнить, с чего всё началось: у доски он сам дал им фразу, которую потом можно было повторять. Но фраза уже принадлежала и мне, и это мешало начать.

— Вы же слышали, — сказал я.

— Что?

Я не ответил. Сергей Павлович подождал, потом спросил, на какой мне урок.

— На следующий.

Он взглянул на часы.

— Тогда поторопитесь. Следующий уже начался.

Я поднял голову: звонка не слышал. Учитель посторонился, и я прошёл мимо, прижимая книгу к ранцу.

В дверях я задержался. Перед глазами опять возник мальчик, оглянувшийся с нижнего пролёта. Сергей Павлович всё ещё стоял у лестницы. Я подождал, не скажет ли он чего-нибудь вслед, но он уже смотрел в другую сторону.

Я убрал книгу и вошёл в класс.

Глава 4

В среду, седьмого октября, после уроков я зашёл в библиотеку и взял другой детектив. Выдачу отметили в начале третьего. К половине третьего я добрался до пруда.

Остановился у кромки цоколя, послушал, не идёт ли кто следом. За гаражами скрипнула дверь; потом остался только ветер. Я спустился в нишу с библиотечной книгой.

Пакет с нори зашуршал так громко, что я прижал его ранцем. На губах осталась соль. Я открыл книгу, осторожно перевернул страницу, отстававшую от корешка, и вскоре перестал чувствовать затёкшую ногу. Вода плескалась по ту сторону стены; в комнате, о которой я читал, два человека продолжали свой разговор.

Сперва я узнал голос. В школе он проходил сквозь скрип стульев и разговоры, настигал даже тех, кто сидел у последней парты. Здесь, над водой, вокруг него было пусто. Я ещё не разобрал слов, а уже выпрямился, словно окликнули меня.

— Эй! Постой!

Я перестал жевать.

Он окликал не меня. В этом я был уверен: я оставался в своём укрытии, а голос был обращён в другую сторону.

Я отложил книгу раскрытой на колено и осторожно подался вперёд.

У воды стоял учитель. Перед ним был ещё кто-то.

Мой взгляд почему-то сначала опустился на ноги этого человека.

На нём были мои кроссовки.

Именно так я подумал: мои. Не похожие, не издали напоминающие — та же модель, которую в школе никто больше не носил. На секунду мне стало необходимо убедиться, что мои собственные ноги всё ещё на месте.

Я посмотрел вниз. Потом снова на берег.

Свободная куртка напоминала мою; капюшон был поднят. Человек стоял ко мне спиной, немного боком к воде. Через нижний просвет между ветвями я отчётливо видел светлую подошву и тяжёлый носок кроссовка; выше серела ткань, а там, где должно было быть лицо, сходились ветки и край капюшона. Чтобы увидеть больше, пришлось бы вылезти на лестницу.

Учитель находился с другой стороны от него, ближе к тропе. Сергей Павлович видел перед собой человека, которого окликнул; я — только его спину. Позднее меня заставляли рисовать это расположение, и на бумаге всё выглядело просто. В ту минуту я не успел даже подумать, что шаг в сторону может что-нибудь изменить.

Учитель сделал движение навстречу.

Человек перед ним молчал.

Я не сразу понял, что произошло. Рука поднялась слишком коротко. Учитель словно потерял опору в середине шага. Его плечо дёрнулось, и на мгновение мне показалось, что он сейчас схватит другого за одежду.

Потом я увидел нож.

Я знал это слово, видел ножи бесчисленное количество раз, но сейчас предмет не соединялся с тем, что происходило. Учитель ещё стоял, и я ждал, что он заговорит. Прикажет прекратить. Назовёт человека перед собой по имени.

Он опустился вниз.

Я не помню, в какой момент перестал видеть его целиком. На берегу осталось тело, а над ним — человек в такой же обуви, как у меня.

Он повернул кисть, будто проверяя то, что держал. Затем отвёл руку и бросил нож в пруд.

Раздался небольшой всплеск.

Мне захотелось, чтобы он оказался громче. Чтобы кто-нибудь ещё услышал и подошёл. Но вода быстро успокоилась.

Человек постоял у края, потом удалился.

Он ни разу не заговорил.

Я следил за его ногами, пока мог их видеть. Мне казалось, если я упущу кроссовки, то больше не сумею доказать себе, что здесь был кто-то другой.

Когда он исчез, я не пошевелился.

Раскрытая книга лежала на колене. Я смотрел в неё и видел отдельные буквы. Сложить их в слова не получалось. Палец держал страницу, которую я собирался перевернуть до оклика.

Учитель больше не поднимался.

Я ждал ещё. Нельзя сказать, сколько. Мне всё время представлялось, что человек вернётся, потому что что-то забыл, или потому что заметил движение в моём укрытии. Я слушал и не доверял тишине.

Позвонить я смог не сразу. Телефон был у меня, я помнил это, но рука добралась до него только после нескольких бесполезных движений.

Когда мне ответили, я назвал место. Потом в протоколе я увидел время звонка: пятнадцать часов семь минут. Сам я не запомнил часов — только берег и поднятый капюшон.

— Здесь человека ударили ножом.

Меня переспросили. Я повторил.

— Кто пострадал?

— Учитель. Мой учитель.

Я старался отвечать на вопросы в том порядке, в каком их задавали. Это оказалось легче, чем самому решать, что нужно говорить.

— Нападавший рядом?

— Ушёл.

— Вы его знаете?

Я посмотрел на свои ноги.

— Лица не видел.

Мне хотелось сразу рассказать про кроссовки. Я даже начал, но собеседник спросил о другом, и я снова вернулся к учителю, воде и тому месту, где остался нож.

Я не узнавал собственного голоса. Он звучал тише, чем следовало, словно я боялся помешать кому-то рядом.

После звонка я долго не убирал телефон.

Собеседник просил оставаться на месте. Он говорил спокойно, и от этого мне казалось, что я объяснил недостаточно: если понял, почему не торопится? Потом до меня дошло, что он уже что-то делает, пока я повторяю одно и то же. На экране шло время разговора. Оно двигалось обычными цифрами, не замечая, сколько всего успело исчезнуть между двумя соседними.

Я вышел из ниши не сразу. Сначала поставил на ступень ранец, словно собирался уходить после чтения. Книга осталась раскрытой. Я вернулся за ней, закрыл и положил сверху. Зацепившаяся за ткань ветка подалась вслед, и несколько жёлтых листьев упало на ступени. До смешного обыкновенное движение. Я смотрел на них и не мог понять, почему заметил именно это.

К воде я не спустился. Сверху было видно меньше: рукав, складку на плече, неподвижную руку. Ветви закрывали часть лица. Я смотрел, ожидая хотя бы знакомого раздражённого движения — сейчас поднимет голову, отдёрнет руку от сырой земли. Тогда можно будет сказать в телефон: шевелится. Но ничего не менялось.

Первым пришёл человек с собакой.

Я услышал звон поводка и обернулся так резко, что заболела шея. Мужчина остановился в нескольких шагах. Собака потянула к воде; он дёрнул её обратно, ещё не понимая, на что смотрю я.

— Что там?

Я ответил не сразу. Он шагнул, увидел и выругался. Достал телефон. Я сказал, что уже вызвал. Он переспросил кого, и мне пришлось повторить, хотя казалось невероятным, что кого-то ещё можно вызвать в таком месте.

— Отойди, — сказал он.

Я отошёл. Был благодарен за слово, которое можно выполнить без размышления. Мужчина привязал собаку к дереву и стал говорить со своим телефоном. Я слушал знакомое описание: нижний пруд, со стороны гаражей, человек на берегу. Он объяснял лучше меня. Не путался в поворотах, не возвращался к одинаковым кроссовкам, не делал длинных пауз перед самым простым вопросом.

Мне захотелось попросить, чтобы дальше разговаривал только он.

Потом мужчина опустил телефон и посмотрел на меня.

— Ты его нашёл?

Я покачал головой.

— Видел.

— Что видел?

Я показал на берег. Рука не удержалась на весу, пришлось опустить её.

— Как ударили.

Мужчина больше не спрашивал. Но посмотрел иначе — пристально и с осторожностью, которая возникла раньше всякого подозрения. Я впервые почувствовал, что увиденное сделало меня отдельным от остальных людей. Теперь от меня требовалось что-то, чего я ещё не знал.

Собака скулила у дерева. Я повернулся к ней, потом понял, что не могу смотреть и на неё. Она была здорова, тянула поводок, хотела подойти к хозяину; никакого отношения к Филю не имела. Оттого мне стало стыдно за собственный страх.

Когда из-за гаражей донёсся звук машины, мужчина поднял руку. Потом махнул ещё раз, громче позвал. Между деревьями появились люди. Я видел сначала их ноги и почему-то не мог заставить себя смотреть выше. Обычная обувь, грязь по краям подошв. Ни одной пары, которую я мог бы перепутать со своей.

Меня спросили, кто звонил. Я поднял телефон.

Потом пришлось отойти ещё дальше, потом — вернуться, показать, где сидел. Один человек записывал, другой смотрел в сторону воды. Мужчина с собакой оставался у тропы. Я поймал его взгляд и хотел спросить, можно ли ему не уходить. Не сказал. Он ведь тоже мог услышать обо мне что-нибудь, после чего захочет оказаться подальше.

Ранец лежал на ступени. Его попросили не трогать. Я убрал руку, которой уже взялся за ремень, и вдруг остался без дела. До того каждую секунду нужно было что-нибудь делать: звонить, отвечать, идти, показывать. Теперь я стоял и смотрел на собственные вещи с расстояния, которого прежде между нами не было.

— Здесь читали?

— Да.

— Давно пришли?

Я попытался назвать время. Не смог. Сказал про библиотеку, про дорогу. Меня спросили, смотрел ли на часы. Нет. На телефон? Только когда звонил. Были звонки до этого? Я открыл историю и показал экран. Незнакомый палец остановился возле тётиного имени.

— Кто это?

— Тётя.

— Разговаривали?

Это было сообщение. Про кота. Я открыл его и увидел фотографию: Филь сидел у миски, свесив хвост. Под ней стояло «Поел, всё спокойно». Время было отмечено до трёх.

Я смотрел на картинку, пока меня не спросили снова.

Телефон пришлось убрать. От него не осталось ни утешения, ни возможности перескочить в другой, ещё существовавший где-то день. На берегу продолжали работать люди. Их короткие слова доносились без всякого смысла: они знали, что делают, а мне оставалось ждать очередного вопроса.

Один из них попросил описать одежду нападавшего.

Я начал с обуви.

— Такие же, как у меня.

Он посмотрел на мои ноги, и я тоже опустил глаза. На носке белела засохшая царапина. Я знал её, знал каждую складку на этих кроссовках; теперь приходилось объяснять их чужому человеку, стоя в нескольких шагах от убитого учителя.

Глава 5

После мне пришлось повторить всё много раз.

Где я сидел. Почему пришёл. Что читал. Когда услышал учителя. Видел ли нападавшего раньше. Почему не видел лица. Куда тот ушёл.

На некоторые вопросы я отвечал одинаково, потому что другого ответа не было. На другие — каждый раз чуть иначе, замечая, что прежних слов недостаточно.

Одинаковые кроссовки я упоминал постоянно.

Обувь я разглядел — за это и держался. Сам стоял с ней у зеркала в магазине, переворачивал, проводил пальцем по тяжёлой подошве. Её можно было узнать с другого конца коридора. Только человека над этими кроссовками я так и не увидел.

— Такие же, как у вас?

— Да.

На меня посмотрели.

— И одежда похожая?

— Да. Но это был не я.

Последняя фраза вырвалась сама. Мне никто ещё не сказал, что это был я. Во всяком случае, такими словами.

Потом осматривали нишу. Я стоял в стороне, пока чужие руки поднимали доску и отгибали край коврика. Всё, чем я устраивал себе удобство, оказалось на виду: продавленное место, спрятанный от сырости угол, ранец с раскрытой книгой. Здесь давно жили несколько часов каждого моего дня.

То, что я бывал здесь, уже не вызывало сомнений.

Я пытался понять, как рассказать о том, что совсем недавно считал очевидным. Вот где я сидел. Вот учитель. Вот второй человек. Если поставить меня туда, где стоял он, кто останется в укрытии и увидит всё, что видел я?

Однако кроме меня там никого не было.

— С кем-нибудь сюда приходили?

— Нет.

— Кто знает, что вы здесь бываете?

— Не знаю.

— Кому рассказывали?

— Никому.

Я начал сердиться. На вопросы, на себя, на привычку отвечать слишком коротко. Мне вдруг понадобилось, чтобы кто-то помнил меня здесь раньше, а я годами старался, чтобы никто не помнил.

Библиотечную книгу я забрал не сразу. Когда она снова оказалась в руках, между страницами обнаружились крошки нори. Я стряхнул их машинальным движением и остановился: вдруг нельзя? Вдруг теперь каждое движение надо согласовывать?

Никто не сказал мне, что нельзя.

Нож искали там, куда я показал. Я видел, как у воды натягивают ленту и человек в сапогах спускается по скользкой кромке, а потом мне велели отойти. Найдут его на другой день. Тогда я ещё не знал этого и всё смотрел в воду, словно мог удержать предмет на том месте, где он исчез.

У меня забрали кроссовки и куртку. Пришлось позвонить тёте Наде и попросить привезти другую обувь. На мокрой земле у тропы видны были похожие отпечатки; в нише лежали мои вещи, а рассказ о втором человеке пока исходил только от меня. Следователь не называл это доказанной виной. Он проверял, существовал ли тот, на кого я указывал.

И домой меня отпустили.

Это должно было принести облегчение. Вместо него я почувствовал, что из одного непонятного места попал в другое. Снаружи всё осталось прежним: дороги, люди, мой ранец. Но если человек смотрел на меня дольше обычного, мне уже казалось, что он знает.

Я всё ещё не понимал, зачем убийца надел такую же обувь.

Совпадение было неприятным. Одежда делала его хуже.

Я пробовал мысленно убрать кроссовки и смотреть только на то, что произошло. Получалось убийство, свидетелем которого я стал случайно. Стоило вернуть их на место — и в рассказе появлялся я.

Книгу я раскрыл вечером. Прочитал одну страницу, затем другую и вернулся к первой. В ней кого-то спрашивали, почему он не может подтвердить собственные слова.

Я закрыл книгу.

Следователя звали Андрей Викторович Орлов. Он работал в территориальном отделе Следственного комитета; я прочёл название в удостоверении и всё равно запомнил прежде всего фамилию. Перед первым допросом он проверил паспорт, объяснил мои права и включил запись. Когда спросил, нужен ли мне адвокат, я ответил, что пока не знаю. Тётя помогла найти его на следующий день. С тех пор на официальные допросы я приходил с ним; коридорные вопросы от этого не стали менее страшными.

Орлов возвращался к моему рассказу и после того, как меня отпустили домой. Он спрашивал людей, с которыми я учился, заходил в школу, выяснял, кто видел меня до пруда и кто мог знать о моём убежище. Иногда о его посещении я узнавал последним: собеседник вдруг замолкал, и приходилось самому спрашивать, о чём его расспрашивали.

Постепенно я привык к тому, что каждый прожитый мною день продолжает существовать в чужом пересказе. В нём сохранялись коридоры, уроки и лица, но знакомые поступки приобретали значение, о котором я прежде не подозревал. Уход с перемены становился бегством, молчание — затаённой злобой. Даже привычка читать в одиночестве, прежде раздражавшая только учителей, теперь требовала объяснения; я давал его и замечал, что от слишком старательного ответа собеседнику делалось лишь интереснее.

Адвокат оказался молодым. Я ждал тяжёлого портфеля, седины, голоса, способного оборвать любой вопрос. Он пришёл с тонкой папкой и, прежде чем открыть её, подвинул свой стул так, чтобы видеть меня через кухонный стол. Пришлось рассказывать.

Тётя Надя оставила нас на кухне. Я слышал, как в комнате она разговаривает с Филем; от этих слов, не обращённых ко мне, становилось чуть спокойнее. Мать не пришла. Мы условились встретиться здесь, и никто не предложил сначала заехать домой.

— Расскажите с начала, — сказал адвокат.

Я начал с урока.

Он не перебивал. Я рассказал про шутку, ранец, дорогу, книгу. Когда дошёл до пруда, пришлось встать и показать расположение людей на кухонном столе. Чашка стала учителем, сахарница — человеком в капюшоне. Я подвинул их, понял, что выходит неправильно, и снова поменял местами.

— Я вот здесь, — сказал я, прижимая палец к краю скатерти.

— Вы уверены в расстоянии?

— Примерно.

— Так и говорите.

Он не поправлял рассказ. Только останавливал, когда я незаметно переходил от увиденного к тому, что успел подумать после.

Я сказал, что убийца хотел меня подставить.

— Когда вы это поняли?

— Ну, одежда же.

— Когда? На берегу или позже?

Пришлось вспомнить. На берегу я думал, что кроссовки мои. Не «подставляет», не «знает обо мне». Мои — и почему они там. От этой нелепой, почти детской мысли стало стыдно.

— Позже.

Он кивнул.

— Значит, позже. Не вкладывайте в ту минуту всё, что знаете сейчас.

Мне хотелось спросить, достаточно ли моего рассказа, чтобы от меня отстали. Но человек напротив не мог обещать даже то, что завтра я снова буду сидеть на этой кухне. Он говорил о вопросах, записях, необходимости проверять каждую подробность. Всё было разумно, и всё раздражало.

— Я не убивал, — сказал я.

Он посмотрел прямо.

— Я услышал.

— Тогда зачем столько про одно и то же?

— Потому что одного и того же ещё нет. Есть то, что вы видели, и есть выводы. Давайте сначала разберём первое.

Мне не понравился этот ответ. В книгах защитник приходил как человек, который верит, а остальные наконец оказывались неправы. Этот не торопился объявлять неправым никого. Даже следователя, хотя мне было бы легче услышать именно это.

Я снова сел. Чашка стояла слишком близко к сахарнице, и я машинально отодвинул её.

— Вот этого вы точно не знаете, — сказал адвокат.

Я убрал руку.

Мы вернулись к звонку. Он попросил открыть историю, посмотрел время, спросил о сообщении тёти. Я рассказал про фотографию кота. Адвокат не улыбнулся и не отмахнулся: записал время так же внимательно, как всё остальное. Потом объяснил, что сообщение не подтверждает, где именно я находился, но помогает восстановить последовательность.

До этого я успел обрадоваться фотографии, как будто она была человеком, видевшим меня в нише. Пришлось снова отказаться от удобного объяснения. Я начинал понимать, почему люди не любят точность: каждое уточнение отнимало что-нибудь, на что уже успел положиться.

— А если они решат, что второго не было?

— Будут проверять.

— Чем?

Он перечислил не чудесные способы, а обычную работу: осмотр, время, вещи, рассказы людей. Я слушал и думал, сколько всего может остаться незамеченным, если никто не знает, что искать. Человек у воды не был ни выше, ни ниже всех остальных людей. Куртка скрывала фигуру. От лица я не видел ничего. Даже про рост нельзя было сказать уверенно: я смотрел снизу, через ветви, пока учитель ещё стоял.

Я объяснил это и вдруг почувствовал, как устал повторять слово «не».

Не видел, не знаю, не помню. Из такого рассказа трудно было сделать человека, которому следует поверить без дальнейших вопросов.

Адвокат попросил меня взять лист бумаги. Провёл на нём две черты. С одной стороны велел записать, в чём я уверен, с другой — что предполагаю. Я посмотрел на него с недоверием: такое упражнение мог предложить учитель, а от учителей мне и без того приходилось уходить к пруду.

— Для себя, — сказал он. — Не старайтесь написать красиво.

Первая строка получилась короткой: «Сергей Павлович». Потом — «нож», «вода», «такая же модель». На другой стороне сразу стало тесно. Что меня видели, знали, ждали, хотели обвинить. Я остановился, прежде чем дописал «кто-то из школы».

— А это почему? — спросил он.

— Он был учитель.

— Этого недостаточно.

Я зачеркнул. На листе осталось много свободного места; от прежнего подробного рассказа уцелело несколько коротких строк. Я перечитал их, задерживаясь на каждой, но прибавить нечего было.

На прощание адвокат ещё раз спросил название магазина. Я повторил: «Шаг», в «Северном». Назвал размер и цвет, потом начал объяснять, почему выбрал именно их. Он остановил меня только тогда, когда я полез за телефоном искать фотографию коробки.

— Это уже записано. Остальное, если понадобится, найдём.

Я убрал телефон. Название, размер, цвет — адвокат записал всё это раньше меня.

Когда адвокат ушёл, тётя принесла чай. Сахарница ещё изображала убийцу. Я поставил её на место прежде, чем она успела спросить.

— Нормально поговорили?

— Нормально.

Она посмотрела на листок.

— Полегче?

— Нет.

Тётя поставила чашку и села рядом. Мы пили молча. На пороге показался Филь; остановился, осторожно перенёс вес на здоровую лапу и пересёк кухню. Я проводил его взглядом до миски. Он начал есть, и стук посуды под его языком понемногу вытеснил все остальные звуки дня.

Я убрал лист в книгу. Упражнение раздражало. Выбросить его я всё же не смог.

Глава 6

В библиотеку я вернулся не за новой книгой.

Книга лежала в ранце. Я всё не решался её сдать: потёртый угол, надорванный край у переплёта, страница, на которой она сама раскрывалась, были ещё связаны с жизнью до пруда. Там у меня хватало заботы подобрать удобное место для чтения. Отдать книгу другому человеку значило потерять и эту малую, никому не нужную принадлежность прежнего дня.

Библиотекарь подняла голову. Только теперь я прочёл на табличке её имя: Вера Михайловна. Раньше видел руку со штампом, очки, корешки за плечом; сегодня пришлось дождаться, когда она допишет строку, и попросить её о помощи.

— Уже? — спросила она, увидев книгу.

— Нет. Я спросить.

Она положила ручку. Мне стало неловко, будто я принёс неправильную книгу и заставляю её тратить время на чужую ошибку.

— В среду я во сколько был?

— Тебе на урок надо?

Я покачал головой.

Она поняла не сразу. Потом посмотрела на меня внимательнее, перевела взгляд на ранец и больше не стала спрашивать зачем. Открыла записи о выдаче. Я стоял у стойки и видел, как передвигается её палец по строкам, но не мог разобрать ни одной.

— В начале третьего, — сказала она. — Здесь есть время.

— А сколько я сидел?

— Не помню, Артём.

— Примерно?

— Я не засекала.

Мне хотелось попросить ещё раз. Я ведь часто оставался здесь. Можно было представить, что и в среду сидел у окна достаточно долго, чтобы всё остальное уже не относилось ко мне. Но я знал, что это неправда. В среду я ушёл сразу с книгой. Убежище, а не библиотека, стало причиной моего присутствия у воды.

— Я не сидел, — сказал я.

Вера Михайловна не удивилась.

— Время выдачи есть. Остального я не помню.

Она повернула экран ко мне. Я переписал цифры в телефон и почувствовал, что стою здесь слишком долго. По соседству девочка из младшего класса листала большой атлас. Края страниц были толще её пальцев. Она ни разу не посмотрела на мои кроссовки.

— Можно будет это следователю показать?

— Если обратится, покажем. Ничего не будем менять.

Я поблагодарил и собрался уйти. Библиотекарь кивнула на свободный стол.

— Посидишь?

Я посмотрел на стул. У стола было место у стены, где не приходилось видеть всех входящих. Раньше я выбрал бы именно его. Теперь казалось, что любое сидение в одиночестве придётся объяснять.

— Нет, — сказал я.

Она не стала уговаривать. Но, когда я уже взялся за дверь, позвала:

— Артём. Книгу можешь пока оставить.

Я обернулся.

— Я не дочитал.

— Я и говорю — у себя оставь. Продлю.

Мне пришлось кивнуть сразу несколько раз, потому что словами ответить не получилось. Она уже вернулась к формулярам и не смотрела, как я ухожу.

У школы стояла машина. Я не знал, относится ли она ко мне, но замедлил шаг. Мужчина за рулём смотрел в телефон. Раньше я прошёл бы мимо, не заметив ни его, ни машины. Теперь запомнил номер, потом испугался, что зачем-то запоминаю номера, и ускорился.

До остановки дошёл пешком. Не собирался ехать, просто хотел оказаться там, где люди ждут чего-то понятного. Дождь стучал по крыше павильона; стекло было исписано чужими именами. На одном из сидений лежал забытый рекламный листок, размокший по сгибу.

Я достал телефон и посмотрел время выдачи. От библиотеки до пруда — двадцать минут, если идти обычным шагом. В среду я не торопился. Значит, можно восстановить дорогу. Я начал отсчитывать назад и вдруг остановился: в моей схеме получалась точность, которой не было. Я не знал, сколько задержался у полки, сколько стоял на переходе, не останавливался ли поправить ранец. Часы на экране давали одну надёжную точку, а я уже рисовал вокруг неё целый день.

Пришлось написать адвокату. Не спрашивать, оправдывает ли это меня, а сообщить, что в библиотеке сохранилось время. Он ответил коротко: передаст сведения, уточним при встрече.

Я убрал телефон. Автобус подошёл, люди потянулись к двери. Я остался на остановке и заметил, как женщина, уже поднявшаяся на ступеньку, посмотрела назад: ей, наверное, показалось, что я тоже собирался ехать.

Я проводил автобус взглядом, стараясь удержать это простое объяснение.

Потом всё-таки пошёл домой. Дорога проходила мимо поворота к гаражам. Я заранее решил не смотреть туда, но посмотрел. На самом повороте ничего не изменилось. Даже старая покрышка осталась у забора. Мне показалось жестоким, что место, которое несколько дней назад перестало принадлежать мне, с улицы по-прежнему выглядело так, будто туда можно просто свернуть.

Я прошёл мимо. Продлённая книга оттягивала ранец, в телефоне оставалась дата выдачи. Цифры можно было проверить без меня. Я открыл их ещё раз на остановке, стараясь не заслонить экран от дневного света собственной тенью.

Дома я остановился перед дверью и послушал.

Телевизор работал. Слова не разбирались, только голоса: один повышался, другой отвечал ровнее, потом начинала играть музыка. Я знал эту передачу по звуку, хотя почти никогда не смотрел. Иногда она шла, когда дома никого не было, и на несколько секунд можно было поверить, что за дверью обычный вечер.

Я открыл своим ключом. В прихожей пахло табаком и чужой обувью. На полу стоял мой старый пакет с вещами для Филя. Мать, видно, вынула его из шкафа и не убрала обратно. Я поднял пакет, заглянул внутрь. Кошачья игрушка с оторванным хвостом, щётка, запасная миска. Самые лёгкие предметы в доме, и почему-то именно их сейчас хотелось унести все до одного.

— Ты пришёл? — крикнула мать.

Я ответил. Она вышла из комнаты, придерживая край халата. Посмотрела на пакет, потом на меня.

— Ты надолго?

— Я здесь живу.

Она поморщилась, как от неожиданно яркого света.

— Не начинай. Я нормально спросила.

Я поставил пакет возле своей двери. Мне нужно было взять зарядку, пару тетрадей и чистую футболку. Не хотелось делать из этого сборы, поэтому я ходил медленно, подолгу задерживаясь у вещей, которые и так знал, где лежат.

Мать стояла в проходе.

— В школе звонили?

Я поднял голову.

— Тебе?

— Спрашиваю, звонили тебе или нет.

Пришлось ответить, что со мной уже разговаривали. Она села на край кровати. Когда была трезвой, двигалась быстрее: успевала спросить, возмутиться и придумать, что делать дальше, прежде чем я заканчивал первую фразу. Сейчас сидела, глядя на руки.

— Что ты им сказал?

— То, что видел.

— Всё?

Я не сразу понял вопрос.

— А что не всё?

Она посмотрела в сторону двери. Из комнаты донёсся кашель отчима. Я почувствовал, как тело напряглось раньше, чем успел рассердиться.

— Про нас что-нибудь спрашивали?

Вот что её занимало. Не то, как я стоял возле мёртвого учителя, не то, почему не могу открыть книгу. Что спросили про дом и что я ответил.

— Спрашивали, с кем живу.

— И?

— Сказал.

Она провела ладонью по колену.

— Ты же понимаешь, они сейчас всё перевернут.

Я посмотрел на пакет с кошачьей миской. Слова, которыми можно было перевернуть наш дом, мне в голову не приходили. Достаточно было рассказать, что здесь бывает.

— Я не хочу врать, — сказал я.

— А кто тебя просит? Я говорю — не надо лишнего.

Мы помолчали. Потом она спросила, ел ли я. Я сказал, что у тёти. Мать кивнула с коротким облегчением, и мне стало противно, что я так хорошо понимаю его причину: один вопрос уже можно было не решать.

Из комнаты вышел отчим. Он остановился, увидев пакет, и спросил, что я таскаю. Я ответил, что кошачьи вещи.

— Куда?

— К коту.

Он посмотрел на меня, словно я попытался пошутить. Я не отвёл глаз, но следил за его руками. Мать поднялась, встала между нами не прямо, а как будто случайно, поправляя вещь на спинке стула.

— У Нади пока, — сказала она.

— Ну и пусть.

Он ушёл обратно. Я стоял и ждал продолжения. Его не было. Это оказалось не облегчением, а новым видом злости: для него всё уже закончилось, можно было вернуться к телевизору. Я же ещё несколько минут не мог заставить себя разжать пальцы на ручке пакета.

Мать заговорила тише:

— Ты тоже к ней?

— Зайду.

— Ночевать где?

Я посмотрел на свою кровать. На ней лежала одежда, которую я собирался убрать ещё в воскресенье. Здесь всё принадлежало мне, кроме возможности спокойно заснуть. И всё равно произнести, что уйду, было трудно.

— Сегодня вернусь, — сказал я.

Она кивнула. Попросила купить хлеб, если пойду мимо магазина. От этого обычного поручения у меня вдруг защипало глаза. Я мог уйти из квартиры с миской и щёткой, зная, что нужно купить хлеб. Будто происходившее за последние дни было большой, но всё-таки временной неприятностью.

Я взял мелочь со стола. Пересчитал. Мать сказала, что ещё есть в куртке, но я ответил, что хватит.

На улице уже темнело. Я дошёл до магазина, выбрал хлеб, встал в очередь. Передо мной женщина спорила с продавцом из-за цены на молоко. Она сердилась уверенно, не оглядываясь на остальных. Я завидовал тому, как точно она знает, чем сейчас недовольна.

Тёте я принёс пакет и оставил на табуретке. Филь подошёл к знакомой миске, понюхал и сел рядом. Ни запаха прихожей, ни хлопка той двери здесь не было; он спокойно ждал, пока тётя откроет корм.

Хлеб я отнёс домой. Мать поблагодарила с дивана. В своей комнате я положил телефон экраном вниз и не зажёг света. Вещи ещё лежали на старых местах; пока их не было видно, можно было отложить решение, что брать с собой.

Глава 7

В пятницу, девятого октября, о предстоящем осмотре обуви узнали раньше, чем следователь дошёл до нашего этажа.

Сначала говорили, что осматривают соседний класс, потом — что нужный след уже найден. Нашлись даже видевшие его рисунок. По коридору сновали люди; я пытался уловить первоначальные слова, но каждый пересказ приносил новые подробности.

Возле окна Денис первым выставил ногу, показывая свой протектор. Макс засмеялся. Потом кто-то посмотрел на мои кроссовки, и шутка оборвалась: всем сразу нашлось дело до чужой подошвы.

Я сел за парту, хотя до звонка оставалось время. Подтянул ноги под стул. Потом выпрямил: прятать казалось хуже, чем показывать. За несколько секунд успел выбрать оба движения и возненавидеть каждое.

В соседнем кабинете открылась дверь. Сначала вышел завуч, потом Орлов. Рядом с ним был ещё один человек, которого я видел у пруда. Они разговаривали тихо. Никто не нёс оружия, никто не торопился, никто не выглядел так, как в тех эпизодах детективов, которые я прежде считал важными.

Обыкновенность происходящего пугала сильнее. Работа могла идти спокойно, пока моё имя приобретало смысл, которого я в него не вкладывал.

Учитель попросил нас подождать у кабинета. Орлов задавал короткие вопросы об обуви, спрашивал, кто менял пару в тот день, кто видел похожую у других. Никому не объявляли, что определённая модель означает убийцу. Эту часть класс сочинил сам и передавал быстрее, чем взрослые успевали закончить фразу.

Мне не нужно было показывать свои кроссовки: их уже осматривали. Но именно поэтому смотреть на меня стали внимательнее. У других спрашивали, у меня как будто уже знали.

Парень из соседнего класса выставил вперёд ногу и засмеялся. Орлов попросил отвечать серьёзно. Смех оборвался. Я почувствовал неожиданное удовлетворение, тут же устыдился: мне понравилось, что кому-то ещё стало неудобно перед взрослыми.

Когда очередь дошла до Глеба, Денис тихо произнёс что-то про отца. Я разобрал только последнее слово. Глеб даже не повернулся к нему — смотрел на Орлова, который продолжал задавать вопросы тем же голосом, каким спрашивал остальных.

Глеб отвечал спокойно. Сказал, какую обувь носит в школу. На нём была обычная для него пара, ничем не похожая на мою. Я отметил это машинально. О том, во что он мог переобуться после школы, я не подумал: столько раз он высмеивал мои кроссовки, что в моём представлении они не могли оказаться на его ногах.

Денис заговорил прежде, чем его спросили. Сказал, что такие, как у меня, трудно не заметить. Орлов поднял голову.

— Кто ещё носит похожие?

— Да никто. Он один так ходит.

Следователь не согласился и не возразил. Уточнил, говорит ли Денис обо всей школе или о тех, кого видел сам. Тот пожал плечами, потом ответил осторожнее. Я запомнил эту поправку, хотя в свою пользу получить от неё пока ничего не мог.

Макс стоял с телефоном. В этот раз не снимал. Когда Орлов повернулся к нему, убрал аппарат в карман так быстро, что движение получилось заметнее, чем само присутствие телефона.

— В среду были на занятиях?

Он кивнул. Ответил ещё на несколько вопросов. Я не всё слышал: кто-то прошёл между нами, заговорили у лестницы. Осталось только то, как Макс посмотрел на Глеба перед последним ответом.

Макс ждал Глебова взгляда даже перед ответом взрослому. Я решил: опять пытаются не выдать травлю. Только прежде казалось, что Глебу нужны остальные, а сейчас Макс, не державший никого за ранец, зачем-то оглядывался именно на него.

Меня вызвали после остальных. Я поднял ранец, поставил обратно: брать его не просили. Пока поправлял лямку, за спиной хмыкнули. До директорской двери предстояло пройти совсем немного, но я уже чувствовал, как нагрелись щёки.

Орлов шёл впереди. Он ни разу не обернулся проверить, иду ли я. В коридоре я поймал собственное отражение в стеклянной двери: волосы, широкая куртка, тяжёлая обувь. Всё, что раньше помогало не походить на окружающих, теперь позволяло им узнавать меня раньше, чем я успевал открыть рот.

Я постарался запомнить, кто стоял у окна: кому потом объяснять, что меня пригласили на разговор, а не увели от класса. Кроссовки вернули после осмотра и исследования. Надевать их было противно, но другой удобной пары у меня не было.

За мной закрылась дверь.

Адвокат сидел рядом и слушал. Я старался не смотреть на него после каждого вопроса.

На столе лежали обычные школьные бумаги. Я смотрел на них, пока меня спрашивали о том же, о чём уже спрашивали у пруда. Привычный кабинет должен был делать разговор менее страшным. Получалось наоборот: школа принадлежала моей прежней жизни, и мне не хотелось впускать сюда то, что произошло у воды.

— Эту обувь вы носите постоянно?

— Не снимая я не хожу.

Ответ прозвучал глупо. Я понял это ещё до того, как закончил фразу.

Следователь подождал.

— Часто, — сказал я. — В школу в ней хожу.

— Вы сказали, в школе больше ни у кого такой нет.

— Я не видел.

— Это разные вещи.

Я сжал руки между коленями.

Да, разные. Я знал разницу. В книге непременно обратил бы на неё внимание и порадовался собственной наблюдательности. Сейчас хотелось, чтобы взрослый человек понял меня без поправок.

— В тот день на другом были такие же, — сказал я.

— Вы это уже говорили.

Слово «другом» осталось между нами. Я не мог заменить его именем, и в этом состояло всё моё несчастье.

Когда я вышел, в коридоре уже ждали.

Он стоял не один. Как обычно, остальные оставляли ему место впереди. У стены стоял ещё один из компании. Он посмотрел на мои кроссовки и отступил от двери, пропуская меня. Следователь ещё не выходил из кабинета, и мне показалось, что все стараются говорить чуть тише.

— Ну что, отпустили? — спросил Глеб.

Я прошёл бы мимо, но он шагнул так, что пришлось остановиться.

— Отойди.

— А то что?

Я не ответил.

— Удобно устроился. Сначала сделал, потом сам рассказал.

Я посмотрел на него.

— Что сделал?

Он усмехнулся, довольный тем, что я всё-таки заговорил.

— Учителя убил.

Кто-то рядом коротко выдохнул. Не смех — скорее неожиданное облегчение оттого, что запрещённые слова произнёс другой.

— Ты идиот?

— За обувью к тебе пришли или просто в гости? — Он опустил глаза. — Сам же всё показал.

Мне стало жарко. Хотелось ударить его, и одновременно я с ужасом понимал, как удобно это будет выглядеть. Он отступит, люди закричат, потом расскажут, что я набросился без причины. Причину они только что слышали, но она не оставит следа, в отличие от удара.

— Убийца, — сказал он уже громче.

Она стояла неподалёку. Я заметил её только после слова «убийца».

Мне хотелось, чтобы она переспросила его. Или хотя бы посмотрела на меня так, как смотрела до этого. Но она уже слышала про следователя и теперь переводила взгляд с него на мои ноги.

Я обошёл его.

Теперь за спиной смеялись открыто. Я пошёл к лестнице обычным шагом, следя за полосами линолеума под ногами. Быстрее было нельзя: тогда они увидели бы, как мне хочется исчезнуть за поворотом.

Я знал, что он делает. Он увидел, чем можно пользоваться, и пользовался. Раньше хватало волос и рукавов. Теперь появился мёртвый человек, и с ним оказалось ещё удобнее.

Он уже отвернулся к остальным. Я не стал возвращаться: тогда разговор начался бы заново.

Глава 8

Последний урок отменили. Нам оставили задачи и велели дождаться звонка в кабинете. Причину никто не назвал; её придумали сразу, пока учительница ещё закрывала за собой дверь. Следователь находился этажом ниже, и другого объяснения классу не требовалось.

На моей парте лежал лист с заданиями. Его раздали, пока я был у директора. В верхнем углу белело место для фамилии; я вписал её, придавив ручку сильнее, чем нужно, и перевернул бумагу. С оборота проступили вмятины букв.

Сосед собрал вещи.

— Ты куда?

— Там сяду.

Он кивнул на свободную парту впереди. Прежде мы почти не разговаривали; я даже не мог бы назвать нас людьми, которые сидят вместе по собственному желанию. Но теперь его переезд происходил у всех на виду, и мне пришлось остаться одному так, словно это было принятое классом решение.

— Тебя просили? — спросил я.

Он остановился с тетрадью в руке.

— Что?

— Пересесть.

— Мне так удобнее.

Я не нашёл, что ответить. Удобство было его собственным, доказать что-нибудь против него нельзя. Он пересел, поставил ранец на пол. Сзади коротко засмеялись, и он сделал вид, что ищет ручку.

Задачи я начал с третьей. Она была короче остальных. Прочёл условие несколько раз, нашёл нужную формулу и вдруг понял, что не могу вспомнить, что именно в ней означает одна из букв. Посмотрел в учебник, вернулся к листу. Раньше я счёл бы эту работу бессмысленной и отложил. Теперь решить её стало почти необходимо: если получится, значит, во мне осталось что-то, не зависящее от того, что сказали в коридоре.

Сзади заговорил Глеб.

— Ты фамилию написал?

Я не обернулся.

— А то вдруг перепутают.

Денис засмеялся. Макс произнёс что-то, чего я не расслышал. Лист под ладонью смялся. Я расправил его, слишком тщательно пригладив сгиб, и снова вернулся к третьей задаче.

— Слышишь вообще?

— Дай сделать.

— Делай. Кто мешает?

Он сказал это громче, уже для всех. Несколько человек подняли головы. Я видел, как они смотрят на мои руки, и подумал, что не должен сейчас вставать. Любое движение могло стать тем самым поступком, которого от меня ждут. Глеб оставался на месте. Пока он говорил, ему было достаточно чужого внимания.

У двери появилась учительница, которую прислали присмотреть за классом. Она спросила, почему шумно. Глеб ответил, что мы решаем. Я посмотрел на неё, ожидая, что она заметит, как он повернулся к моей парте. Она увидела поднятые головы, велела работать и села за стол.

Шум стих. Учительница открыла журнал, Глеб отвернулся к своему листу. Я ещё слышал его последнее «Кто мешает?», но вокруг уже решали задачи.

Третья задача не сошлась. Я нашёл ошибку во второй строке, исправил и получил ещё более странный ответ. Сдвинул лист, хотел начать с начала. На край парты легла тетрадь.

Лиза прошла мимо, не остановившись. Я успел увидеть, что она оставила раскрытой нужную страницу с формулой. Никакого записанного ответа. Просто формулу, которую я не смог вспомнить.

Я поднял голову. Она уже села. Глеб смотрел в телефон и не заметил. Или заметил позже — я не знал. Мне стало стыдно за облегчение, которое принесла маленькая, почти случайная помощь. Хотелось вернуть тетрадь немедленно, чтобы никто не успел превратить её в повод для нового разговора.

Я переписал формулу и решил задачу. Ответ оказался обычным числом. Несколько минут я смотрел на него с удовольствием, не соответствующим ни трудности, ни значению работы.

После звонка тетрадь пришлось отнести самому.

— Спасибо, — сказал я.

Лиза взяла её и кивнула.

— Там дальше ещё такое же.

— Я понял.

Глеб стоял рядом. Мне следовало уйти сразу, но я задержался на секунду. Он заметил эту секунду.

— Помогаешь? — спросил он Лизу.

Она посмотрела на него.

— Формулу показала.

— Молодец.

Слово было сказано мягко, почти без насмешки. Лиза закрыла тетрадь. Я ушёл прежде, чем услышал остальное, и весь путь до лестницы убеждал себя, что ничего особенного не произошло.

У выхода пришлось показать сменку. Николай Андреевич не смотрел на кроссовки дольше обычного. Просто придержал дверь для мальчишки из младшего класса, который пытался вынести сразу портфель и большую папку.

— Подожди, — сказал он мне.

Я остановился. Он помог мальчишке перехватить папку, пропустил его и только потом кивнул мне идти. Несколько секунд я потратил на ожидание вопроса, которого никто не собирался задавать.

На улице я достал лист с задачами. Он понадобился мне зачем-то сильнее, чем в начале урока. Я сложил его и убрал отдельно, чтобы не смялся окончательно. Хотелось сохранить хотя бы одну работу, в которой ответ не зависел от того, кто первым заговорил.

В пятницу после занятий в коридоре поставили стол с фотографией Сергея Павловича.

Рядом лежала раскрытая книга памяти. Листы были ещё слишком белыми, чтобы поверить, будто в ней что-нибудь осталось от человека, который всего несколько дней назад требовал открыть тетради. Цветы поставили в высокую стеклянную вазу. Вода запотела на стенках, под столом уже лежало несколько оброненных листьев.

Я остановился поодаль. На фотографии учитель улыбался. Это было непривычно: в классе его улыбка обычно предшествовала замечанию, а здесь не была ни к кому обращена. Просто лицо человека, которому в тот день было хорошо.

Возле стола стояла женщина. Я не знал её и всё же понял, что пришла не с урока. Она держала в руке платок, не пользуясь им. Рядом директор тихо что-то говорила. Я собирался пройти мимо, но женщина подняла глаза и посмотрела прямо на меня.

Не узнала. Это было видно сразу: её взгляд прошёл по лицу и вернулся к директору. От облегчения мне стало стыдно. Я успел испугаться, что она знает, где я сидел, и захочет спросить, почему не сделал больше.

В действительности она могла вообще не знать моего имени.

Я подошёл к книге, когда они отошли. На первой странице уже написали несколько общих фраз. На второй — более личные: кто-то вспомнил подготовку к экзамену, кто-то экскурсию, какой-то разговор после урока. Читая, я впервые увидел учителя в местах, где меня не было.

Требовательный, терпеливый, помог разобраться. Слова не совпадали с теми, которые я принёс бы сам. Я стоял и думал, неужели кто-то из нас обязательно помнит неправильно.

Потом вспомнил его голос над водой и снова посмотрел на страницу. В книге памяти оставалось место; ручка лежала поперёк разворота.

Я взял ручку, несколько секунд держал над листом и положил обратно. Не нашёл слов, которые не оказались бы ложью или попыткой объяснить себя. Хотел написать, что видел его последним. Но это было про меня, а книга стояла для другого.

За спиной заговорили. Подошли Глеб, Денис и Макс. Илья задержался у лестницы. Я отошёл, чтобы не стоять рядом с ними у фотографии.

Глеб посмотрел на цветы, потом на книгу. Долго ничего не писал. Денис взял ручку первым, наклонился, заслонив рукой строку. Макс не достал телефон. Это отсутствие движения я заметил сильнее, чем любое его прежнее поднятие.

Глеб наклонился над книгой. Я видел только затылок и белую полоску воротника. Когда он выпрямился, Денис потянулся за ручкой, хотя уже написал; оба на секунду замешкались, уступая её друг другу.

Я не пошёл читать, что он написал. Не хотел знать, какую часть учителя он выбрал для этой страницы. Тогда мне казалось, что отказываюсь только от чужого лицемерия.

Женщина возле директора снова посмотрела в нашу сторону. На этот раз сказала что-то, и директор назвала меня. Я услышал фамилию, но не разобрал остального. Женщина кивнула. Не подошла.

Я вышел на улицу раньше, чем могло понадобиться объяснение. Дождь закончился, и мокрые ступени темнели под ногами. В школьных окнах ещё горел свет. Я остановился у ограды, пытаясь успокоить дыхание.

Позднее — вторник, 20 октября

Через стекло входной двери я видел Дениса с матерью. Он взялся за ручку её сумки; она перехватила сумку другой рукой. Не оттолкнула его. Просто не отдала. Денис ещё мгновение держал ладонь на весу, потом опустил её.

До этого он разговаривал со мной громче матери. Теперь двигал губами, наклоняясь к её плечу, а она смотрела перед собой. Створка качнулась, заглушив последние слова.

Николай Андреевич придерживал дверь; я остановился на ступени, перекладывая куртку. Орлов уже спускался следом. Денис поднял глаза и увидел меня. По привычке я приготовился услышать окрик. Он отвернулся к матери.

Я торопливо просунул руку в рукав, не сразу попав в него. Денис остался возле матери. Сумка по-прежнему висела у неё на локте; он смотрел на неё, уже не пытаясь взять.

Глава 9

Пятница, 9 октября

Вечером после школы я впервые спросил адвоката прямо, могут ли меня забрать.

До этого я спрашивал о вещах, о новых вызовах, о том, долго ли ещё будут проверять. Ответ всегда позволял обойти главное. Теперь в ушах стояло Глебово «отпустили?». Я спросил и, уже произнеся, отвёл глаза от адвоката.

Он объяснил, что со мной происходит сейчас и о чём пока рано судить. Говорил спокойно, без обещаний. Я ловил конец каждой фразы, надеясь услышать там, что домой вернуться можно будет непременно. Он закончил, а я всё ещё ждал этого слова.

— Но сейчас я могу домой?

— Можете. Если снова вызовут, сообщите мне. Не додумывайте за следователя то, чего он не сказал.

После разговора я долго держал телефон в руке. Мне хотелось, чтобы он сказал: «Не заберут». Он оставил меня с настоящим положением, а оно не помещалось в ту ясность, которую я искал.

Тётя заметила, что я не разуваюсь.

— Ты куда-то ещё?

Я покачал головой и снял кроссовки. Поставил ровно, рядом, носками к стене. Обнаружил, что приготовил их так, чтобы можно было быстро надеть. От этого стало холодно.

— Я не знаю, что будет, — сказал я.

Тётя не стала отвечать за всех взрослых сразу. Спросила, что именно сказали. Пришлось повторить разговор без того, что я услышал между словами. В пересказе он стал спокойнее, но не приятнее.

— Сегодня ты здесь, — сказала она. — Сейчас будешь есть.

Я хотел возразить, что дело не в еде, но тётя уже ставила тарелку. Я подтянул стул к столу; суп пришлось есть медленно, он был ещё горячий.

За столом я спросил, что делать, если в школе снова начнут. Тётя предложила записывать конкретное, сохранять сообщения, обращаться к директору. Всё это я уже слышал. Хотелось чего-нибудь, что остановит человека в ту секунду, когда он тянет руку к твоему рукаву.

— А если я ударю?

Она посмотрела внимательно.

— Ты хочешь ударить или думаешь, что придётся?

Я не сразу ответил. Хотел и боялся одновременно. Представлял, как Глеб отступает, как замолкают остальные. В этих картинках я всегда попадал точно, стоял крепко и после одного движения получал обратно всё, что у меня отняли.

— Не знаю, — сказал я.

Тётя не стала изображать специалиста по дракам. Попросила не оставаться с ним там, где никто не видит, и сразу говорить, если угрожают. Я подумал о том, что почти всё происходило как раз у всех на виду. Сказал ей.

— Значит, говорить так, чтобы потом не оказалось, будто никто не заметил.

Это звучало трудно и медленно. Именно такого ответа я не хотел. Но, когда представил собственный удар, увидел не только отступившего Глеба, но и телефон Макса, который сохранит всё начиная с нужного мгновения.

Я отодвинул тарелку. Рассказал про запись у лестницы. Тётя слушала до конца, не спрашивая, почему молчал раньше. Потом предложила помочь записать всё по порядку, если я сам уже не помню.

— Помню, — ответил я.

— Тогда пиши.

Я принёс тетрадь. На этот раз не пытался выбрать красивое начало. Кто подошёл, кто держал, что сказал. До смешного мало слов на то, что в памяти занимало целую стену, запах чужой куртки и невозможность пройти.

Тётя прочитала только после того, как я сам подвинул лист. Попросила добавить, кто мог видеть. Я вписал имена. Одного человека не был уверен, что правильно помню, и так и отметил.

Закончив, я подвинул лист тёте. Рука всё ещё дрожала, на нижней строке расплылась последняя буква; она прочла и её, ничего не переспрашивая.

Домой я вернулся поздно. Мать уже легла. В комнате оставил свет, хотя раньше всегда выключал сразу. Телефон положил рядом с подушкой экраном вниз. В ту ночь снова плохо спал, но утром хотя бы знал, что именно собираюсь сделать после первого звонка.

В пятницу Орлов спросил, покупал ли я кроссовки один. Я назвал день, продавца, который меня помнил, и снова объяснил, где находится магазин.

— Там мы были, — сказал он. — В первых числах октября в этой точке такую пару не продавали. Проверяем остальные продажи.

— А другие магазины?

— Тоже.

Я уже открыл рот, чтобы спросить, кого нашли, но адвокат коснулся своей папки. Орлов ждал ответа на следующий вопрос: не водил ли я кого-нибудь к пруду раньше. Разговор снова повернул ко мне.

Свою обувь я раньше выбирал с удовольствием.

В магазине можно было долго стоять перед полкой и ничего не объяснять. Продавец спрашивал размер, приносил коробку, уходил. Никто не требовал сначала доказать, что ты имеешь право выглядеть именно так. Если пара не нравилась, её ставили обратно. В этом устройстве мира было больше смысла, чем во многих школьных разговорах.

Теперь я смотрел на кроссовки у двери и не хотел надевать.

После возврата со следственного осмотра они остались той же парой: складка у носка, потёртый край шнурка, след от дождя, который я так и не вычистил. Я проверял эти мелочи, будто вместе с вещью могли вернуть нечто похожее, но уже не моё.

Тётя спросила, есть ли другая обувь. Я ответил, что есть, но в ней неудобно долго ходить. Она не стала спорить. Поставила рядом старую щётку и банку средства, которым сама чистила ботинки.

Я сел на табуретку, принялся стирать грязь и заметил, как осторожно касаюсь подошвы. До этого боялся что-нибудь испортить для следствия. Теперь вещи уже вернули, но страх не ушёл вместе с ними. Каждое движение всё ещё требовало мысленного разрешения.

Чистить оказалось дольше, чем ожидал. В углублениях держалась высохшая земля. Я смотрел, как она осыпается на газету, и думал, сколько раз раньше проходил этой дорогой, не придавая значения тому, что остаётся за спиной.

Тётя принесла воду для Филя. Остановилась у двери.

— Не нравится — не носи.

— Раньше нравились.

— Я вижу.

Объяснить разницу было трудно. Если перестану носить, Глеб заметит. Если продолжу, будут замечать все остальные. В обоих вариантах чужое внимание распоряжалось вещью, которую я купил сам.

— Дело же не в них, — сказал я.

Тётя кивнула, не пытаясь закончить мысль за меня. Я продолжил чистить.

Мне вспомнился день покупки. Я долго копил, заходил в «Шаг» несколько раз, примерял одну и ту же модель. Продавец уже узнавал, не показывая этого слишком явно. В последний раз я почти решил взять другую, дешевле и менее заметную. Потом увидел своё отражение в низком зеркале и понял, что выбираю уже не удобство, а возможность не слышать лишних слов.

Купил ту, которую хотел.

В низком зеркале тогда были только мои ноги и новая пара. Ни одного человека за плечом. Я помнил, как спокойно стоял перед ним, прежде чем попросить коробку.

Я убрал щётку. На газете осталось немного земли, вода в миске потемнела. Кроссовки стали чище и не перестали напоминать о береге. Пришлось оставить их сушиться, не дожидаясь, пока вместе с грязью исчезнет память.

В субботу утром надел. У входа в школу заметил, как парень из другого класса опустил глаза. Раньше я тоже смотрел бы, если видел необычную пару. Теперь каждый взгляд приходилось удерживать от превращения в обвинение.

В классе Денис спросил, не собираюсь ли я больше менять стиль. Я не ответил. Он кивнул на мои ноги.

— Удобно теперь. Все узнают.

Я открыл тетрадь. Ему была нужна моя реакция; он умел ждать её дольше, чем я мог не слышать. Но в этот раз перед глазами ещё стояла газета у тётиной двери и земля, которую я убрал собственными руками.

— Это моя обувь, — сказал я.

— Да никто не спорит.

Именно в этом и состояла неприятность. Они не спорили с принадлежностью. Из неё делали всё остальное.

После занятий у ворот стояла женщина с прозрачной папкой. Я узнал мать Дениса позднее; тогда увидел только, что она несколько раз проверяет экран и смотрит поверх голов, выходящих со школьного двора.

Денис заметил её раньше, чем она его. Шёл рядом с Глебом, смеялся над чем-то, но, дойдя до последней ступени, сразу полез в карман. Женщина помахала папкой.

— Денис!

Он остановился так резко, что Макс задел его ранцем.

— Я тебе написал, — сказал Денис, подойдя. — Зачем приехала?

— Ты не отвечал. Здесь подпись нужна, до понедельника. Ты опять оставил.

Она раскрыла папку. Денис взял её за край и повернул так, чтобы мы не видели бумаги.

— Дома нельзя было?

— Дома тебя нет.

Глеб задержался возле ограды. Макс стоял в шаге от него; Илья уже спустился к дороге. Я тоже собирался пройти, но впереди двое младших тащили длинную коробку, занимая весь выход. Женщина подвинулась, освобождая им место, и на секунду оказалась рядом с Глебом.

— Здравствуйте, — сказала она.

Он кивнул. Денис всё ещё держал папку.

— Ручку дай.

Мать полезла в сумку. Нашла очки, футляр, сложенный пакет; ручка зацепилась за подкладку. Денис потянулся сам, но она уже вынула.

— Я вечером пирог сделаю, — произнесла она. — Ты придёшь? Я хоть буду знать, сколько…

— Не начинай здесь.

Она замолчала. На ветру край листа загнулся, и Денис разгладил его ладонью.

— Что я начала?

— Ну вот это всё. Пирог, домой, когда придёшь. Я не маленький.

Глеб повернулся к Максу. Слов я не расслышал, только увидел, как тот усмехнулся. Денис уже смотрел на них, хотя мать ещё держала ручку колпачком вперёд.

— Тогда скажи время, — попросила она.

— Не знаю.

— До девяти?

— Мам.

В этом коротком слове было столько злости, что женщина убрала руку. Денис забрал ручку, подписал, не прочитав, и протянул папку обратно.

— Всё? Я могу идти?

Она закрыла папку. На прозрачном пластике оставался след его большого пальца.

— Деньги, которые я тебе давала, ещё есть?

Он быстро посмотрел на Глеба.

— Есть.

— На проезд оставь. И телефон заряди, а то вчера опять…

— Да хватит уже! Ты меня перед всеми проверять будешь?

Разговоров у ворот стало меньше. Младшие наконец вынесли коробку. Я двинулся к выходу; Денис заметил меня и сразу отвёл глаза.

Женщина убирала ручку в сумку, не попадая мимо футляра. Я прошёл к переходу. За спиной ещё говорили, но слов уже не разобрать. Оглянувшись, увидел, как Денис возвращается к Глебу и смеётся; мать стояла отдельно, прижимая папку к боку.

На переходе сменился свет. Я пошёл, не дожидаясь, двинется ли она следом. Так и не узнал, какой документ Денис подписал. Запомнил, как перед ответом он успел посмотреть на Глеба.

После занятий тётя попросила помочь передвинуть стол.

Стол загораживал дорогу к дивану. Филь стал выбираться чаще и цеплял больным боком ножку. Я ухватился за край, потянул; наверху звякнула банка с кисточками. Тётя удержала её, и мы оба замерли, слушая, не побежит ли кот прятаться обратно.

— Сначала убрать надо.

— Я вижу.

— Тогда убери.

Я рассердился совершенно по-настоящему. На стол, на банку, на её спокойный голос. Хотелось сказать, что сейчас у меня есть дела важнее мебели. Вместо этого пришлось взять газеты, карандаши, старую настольную лампу и сложить на подоконник. Потом мы передвинули стол на полшага. Ничего трудного не оказалось. Трудным было начать.

Филь стоял у двери и наблюдал, не собираясь помогать. Когда проход освободился, он прошёл по нему, понюхал новое место стола и отвернулся. Тётя засмеялась.

— Принял работу.

Я хотел тоже улыбнуться, но получилось не сразу.

Всю ночь я просыпался от одного и того же: мне казалось, что я снова пропустил момент, когда можно было разглядеть лицо. Во сне человек у воды поворачивался, и я успевал посмотреть куда угодно, только не на него. Проснувшись, начинал злиться на себя уже за настоящий день, хотя понимал, что в нём ничего не поменяется.

Тётя не стала говорить, чтобы я не думал. Спросила, есть ли домашнее задание. Я ответил, что много.

— Здесь сделаешь?

— Потом.

Она кивнула на освобождённый стол.

— Стол готов.

Я сел из упрямства: раз уж передвигал, надо было доказать, что это имеет смысл. Достал тетради, телефон, книгу. Почти сразу включил переписку класса и перестал видеть всё остальное.

В чате обсуждали, что задавали. Между сообщениями лежала фотография чужого конспекта, потом короткое видео, потом несколько смеющихся значков. Я не стал открывать видео. Не знал, про меня ли оно; от этого было не легче. На несколько строк выше кто-то спросил, почему следователь смотрел обувь. Ответили, что «и так всё понятно».

Я поставил палец на поле сообщения. Можно было написать, что ничего не понятно, что я сам вызвал помощь, что видел другого. Я набрал первую фразу, стёр. Попытался начать иначе. На экране стало видно, что я печатаю. Кто-то прислал вопросительный знак.

Я выключил телефон.

— Что? — спросила тётя.

— Ничего.

Она принесла чашку и поставила на край стола. Я смотрел, как чай медленно темнеет вокруг пакетика. Тётя не уходила.

— Они про меня пишут.

— В школе?

Я кивнул.

— Кто?

Назвать Глеба было легко. Пришлось назвать ещё несколько человек, хотя я не был уверен, что каждый действительно писал обо мне. Один только поставил значок. Другой спросил, что случилось. Из экрана они все смотрели в одну сторону, и я начинал забывать разницу.

Тётя попросила показать. Я сжал телефон.

— Не надо им писать.

— Я и не собиралась.

— И звонить никому.

Она села на соседний стул.

— Ты мне сейчас что запрещаешь? Читать или помогать?

Я промолчал. Объяснить, почему её помощь может сделать хуже, было труднее, чем поверить, что сделает. В моей голове любой звонок заканчивался одинаково: весь класс узнаёт, что за меня вступилась тётя, и появляется ещё одно слово, которое будут говорить вместо имени.

— Мне туда ходить, — сказал я.

— Я понимаю.

— Не понимаешь.

Она взяла свою чашку. Не обиделась демонстративно и не начала перечислять, чего мне ещё не хватает до её жизненного опыта. Отпила чай, посмотрела в окно.

— Тогда расскажи, что там будет, если я позвоню.

Я начал рассказывать. Сначала сердито, потом сбивчиво. В какой-то момент понял, что описываю не то, что произошло, а то, чего жду. Тётя этого не сказала. Только спросила, кто именно будет смеяться, а кто промолчит.

Пришлось снова различать людей. Я не любил эту работу. Гораздо проще было решить, что все одинаковые, и не поворачиваться ни к кому.

Телефон я всё-таки показал. Тётя читала медленно, не увеличивая буквы; я видел, как ей приходится подносить экран ближе. Она ничего не поняла в одном сокращении, и мне стало неловко объяснять его вслух. Слова, которые в чате выглядели обычными, на кухне звучали грубее.

— Сохрани, — сказала она.

— Зачем?

— Чтобы потом не было «никто не писал».

Я взял телефон. Сделал снимки экрана, сохранил. Не посылал их никуда, просто перестал зависеть от того, оставят ли сообщения в чате до понедельника. От этого никому не стало стыдно и никто не извинился. Но у меня появилась возможность не открывать переписку каждые пять минут.

Домашнее задание я сделал наполовину. На второй половине устал и начал пропускать строки. Тётя заметила, но не стала говорить «соберись». Позвала есть. За столом мы обсуждали кошачий корм, цену на картошку и протекающий кран. Разговоры были настолько обычными, что я сначала слушал с раздражением, потом сам спросил, давно ли течёт.

После еды попробовал подтянуть что-то под раковиной. Лучше не стало. Тётя сказала, что позовёт мастера. Я вылез, вытирая руки, и обнаружил, что за последние десять минут ни разу не вспомнил берег.

Перед уходом я открыл чат. Новых сообщений оказалось несколько десятков; меня нигде не называли. На лестнице всё-таки захотелось проверить начало ещё раз. Я убрал телефон и спустился вниз, держа ладонь на кармане.

Это оказалось труднее, чем передвинуть стол.

Вечером я прошёл мимо торгового центра. Над входом горели названия магазинов, среди них — «Шаг». Я назвал его ещё при первом разговоре с Орловым. Наверное, теперь продавцов тоже спрашивали про среду, про меня и про обувь. Свернуть к дверям я не захотел.