Read the book: «В какую сторону проснуться»

Пролог. Шаг в петлю

Секундная стрелка на настенных часах над доской не шла. Она дергалась, словно паралитик, оставляя после себя едва слышный, сухой клик. *Клик. Клик. Клик.*

Я ненавидел этот звук. Мне казалось, что этот пластиковый прибор в дешёвом корпусе не отсчитывает время, а вколачивает маленькие гвозди прямо мне в темя.

Шла вторая пара. Экономическая теория. За окнами аудитории расстилался классический сырой ноябрь — такое время года, когда мой город кажется нарисованным простым карандашом, который кто-то забыл растушевать. Небо цвета грязной ваты висело так низко, что, казалось, цеплялось за серые крыши пятиэтажек напротив корпуса. В аудитории было удушающе жарко от старых батарей, пахло мокрой обувью, дешёвым кофе из автомата и пылью.

Преподаватель, сухой старик с бесцветным голосом, монотонно чертил на доске какие-то графики спроса и предложения. Мел противно скрипел. Настолько противно, что у меня сводило зубы.

— Таким образом, рыночное равновесие определяет… — его голос доносился до меня словно через слой плотного войлока.

Я сидел на самом верхнем ряду амфитеатра у окна. Мое любимое, максимально незаметное место. Если сидеть тихо, ссутулившись в своей безразмерной тёмной толстовке, можно легко стать частью интерьера. Преподаватели не помнили моего имени, однокурсники не замечали на переменах. В свои девятнадцать я давно понял: если ты не гений и не староста-активист, ты для этой системы — пустое место. Прозрачный пиксель. Родители думали, что я учусь на престижном факультете и строю будущее, а я просто изо дня в день отсиживал жопу, чувствуя, как внутри разрастается ледяная пустота. Никчемность, завернутая в студенческий билет второго курса.

Я медленно опустил взгляд на свои ладони, лежащие на пошарпанной парте. Кожа вокруг ногтей была изгрызена до розоватых болячек. Это мой личный ритуал. Настоящий, осязаемый маркер реальности. В последние полгода я спал от силы по три часа в сутки. Хронический студенческий недосып, энергетики и паранойя истончили грань между бодрствованием и липким полусном до предела. Иногда мне требовалось причинить себе мелкую, нудную боль, чтобы убедиться: да, я здесь. Я сижу на экономике. Это не сон.

Я сильно надавил большим пальцем на свежую болячку. Вспыхнула резкая, чистая боль. Я облегчённо выдохнул. Реальность.

— Роман? Вы меня вообще слышите? — голос преподавателя вдруг разрезал тишину.

Я вздрогнул, вскидывая голову. Сердце испуганно заколотилось в груди.

— Да, слышу…

— Если слышишь, повтори определение эластичности спроса, — он смотрел на меня сквозь толстые линзы очков, и его взгляд выражал ту самую унылую, дежурную усталость, которую вызывают только безнадёжные должники перед сессией.

Потоковая аудитория затихла. Кто-то на нижнем ряду негромко хмыкнул. Я поднялся, чувствуя, как ватные ноги едва держат меня. В горле пересохло. Я посмотрел на доску, чтобы прочитать термины, но буквы вдруг… поплыли.

Нет, они не просто размылись от усталости. Белый мел на черном фоне начал хаотично перестраиваться. Графики вытянулись, превращаясь в длинные, уродливые штрихи, похожие на лапки испуганных насекомых. Они зашевелились, поползли по каменистой поверхности доски вверх, оставляя за собой грязные разводы.

Я зажмурился. *«Это просто недосып. Перепил таурина. Сейчас пройдёт»*, — запульсировало в голове.

Я открыл глаза. На доске снова был обычный график. Но в аудитории изменился звук.

Исчез уличный гул машин за окном. Исчезло шуршание ноутбучных клавиатур и тетрадных страниц. Осталось только тихое, нарастающее гудение люминесцентных ламп под потолком. *Бззззз… Бззззз…* Этот звук заполнял всё пространство, становясь невыносимо громким, вибрирующим где-то внутри моей черепной коробки.

Я огляделся по сторонам, и ледяной ужас сковал меня изнутри.

Все мои однокурсники — парни с передних рядов, девчонки, вечно залипающие в зеркальца, — все они сидели абсолютно неподвижно. Спины прямые, руки сложены перед собой. Но их лица…

У них не было лиц. На месте глаз, носов и губ была ровная, гладкая, слегка глянцевая кожа, туго натянутая на черепа. Они все были повёрнуты к доске, уставившись своими пустыми, безглазыми овалами на профессора.

Самый жуткий кошмар моего детства вернулся.

Преподаватель стоял у доски спиной к залу. Его рука с мелом продолжала двигаться, выписывая бессмысленные круги поверх ломаных линий. Из его горла вместо человеческой речи теперь лился странный, механический стрёкот, похожий на звук зажёванной аудиокассеты:

— Тррр-ааа-ввв-ссс… Спрос-ссс… Тррр…

— Эй… — тихо, срывным шёпотом выдавил я. — Вы чего?

Никто не шевельнулся. Гудение ламп переросло в удушающий, плотный рёв.

Я в панике попятился назад. Мой старый телефон вывалился под задний ряд, но упал бесшумно, словно поролоновый муляж. Я бросился вверх по ступеням амфитеатра к дверям аудитории. Схватился за металлическую ручку, рванул её на себя — и выскочил в коридор корпуса.

Но за дверью не было привычного длинного коридора с диванчиками и расписанием экзаменов.

Я вылетел за дверь, надеясь глотнуть воздуха в пустом коридоре. Но коридора не было. Я снова стоял на пороге той же самой аудитории. Мозг отказался воспринимать эту картину. Тот же старик с мелом. Те же студенты. Они сидели ко мне спиной, но что-то было не так. Анатомически не так. Я присмотрелся, и дыхание перехватило: их плечи смотрели на доску, но шеи были свернуты назад. Весь поток сидел с вывернутыми на 180 градусов головами и безмолвно пялился на меня своими пустыми лицами, пока я застыл в дверном проеме.

У меня перехватило дыхание. Я развернулся, выбежал обратно в коридор через ту же дверь — и снова ввалился в аудиторию. Снова те же парты. Снова безликие затылки. Пространство замкнулось, превратившись в дурную, бесконечную петлю.

— Нет, нет, нет, это сон, это просто грёбаный сон! — закричал я во весь голос, но собственного голоса почти не услышал из-за рёва ламп.

В глазах потемнело. Отчаянно ища выход, я нащупал в кармане куртки канцелярский нож — я носил его, потому что подрабатывал на складе по ночам, вскрывая коробки. Выдвинул тонкое лезвие. Рука дрожала так, что я едва не выронил его.

*«Надо проснуться. Боль выкинет меня отсюда. Боль всегда работает»*, — промелькнула дикая, спасительная мысль.

Я прижал холодную сталь к левой ладони и с силой полоснул по коже.

Боль пришла мгновенно — острая, горячая, настоящая. Из пореза брызнула тёмная кровь, закапав пошарпанные доски пола. Я закричал от этой боли, ожидая, что мир сейчас разорвётся, как мыльный пузырь, и я открою глаза в своей комнате.

Но мир не исчез.

Я продолжал стоять посреди аудитории с безликими людьми. Кровь продолжала течь, пачкая пальцы. Боль была невыносимой, реальной до тошноты, но я по-прежнему оставался заперт внутри этого кошмара. Мой собственный мозг отказывался выпускать меня.

Преподаватель у доски медленно, с хрустом шеи провернулся на меня. Его лицо тоже было абсолютно гладким, обтянутым бледной кожей, без единой складки. На том месте, где должен был быть рот, кожа натянулась и с влажным треском лопнула, образовав идеальную черную дыру.

Оттуда, из глубины этого ревущего беззвучия, раздался оглушительный, чистый звонок моего мобильника.

Я резко взвился на кровати, тяжело и хрипло дыша. Мое сердце колотилось где-то в районе горла. Спина была насквозь мокрой от липкого пота.

На тумбочке неистово орал телефон. На экране светилось: 07:30. Понедельник.

За окном моей съемной однушки расстилался точно такой же грязный, серый ноябрьский рассвет. Город выглядел нарисованным простым карандашом.

Я сидел неподвижно несколько минут, пытаясь унять дрожь во всём теле. Это был просто сон. Обычный кошмар из-за переутомления и ночных смен. Скоро зачетная неделя, я просто накрутил себя.

Я медленно опустил взгляд на свою левую ладонь.

Рука была цела. Никаких порезов. Но на том самого месте, где во сне прошло лезвие ножа, кожа горела и чесалась, словно от сильного, невидимого ожога. Я поднёс ладонь ближе к глазам и похолодел.

Там, прямо под кожей, едва заметно, но отчётливо проступал тонкий, бледно-розовый шрам. Свежий. Как будто полученный несколько минут назад.

Я сглотнул вязкую слюну и посмотрел на свои джинсы, брошенные на стул с вечера. Мне нужно было вставать, одеваться и ехать на метро ко второй паре. На экономику.

И в этот момент я впервые в жизни понял, что больше не знаю, в какую сторону нужно просыпаться.

Глава 1. Шрам прошлого

Весь день после того утреннего пробуждения прошёл в каком-то липком тумане. Я заставил себя поехать в университет, отсидел оставшиеся пары, механически записывая лекции, но мысли были далеко. Моя левая ладонь нестерпимо чесалась. Я то и дело ловил себя на том, что тру бледно-розовый след на коже о джинсы, пытаясь стереть его, как грязь. Но он не стирался. Он был настоящим.

К вечеру город окончательно утонул в темноте и ледяной измороси. Спать я боялся. Одной мысли о том, что я снова закрою глаза и окажусь в той потоковой аудитории среди безликих манекенов, хватало, чтобы по спине пробегал озноб.

Около полуночи, выпив третью чашку крепкого растворимого кофе, я сидел на полу в своей съёмной однушке и перебирал старые вещи. Наверное, я искал логическое объяснение. Мой мозг отчаянно цеплялся за рационализм: может, я порезался на складе во время ночной смены и просто забыл? Может, это старый шрам, который я почему-то раньше не замечал?

Мой взгляд упал на пыльную картонную коробку в углу шкафа. Туда я свалил всякий хлам, когда переезжал от родителей год назад: старые тетради, сломанные наушники, школьные дневники. Я потянул её на себя. Слой пыли остался на пальцах.

Я начал копаться в бумажном мусоре, пока рука не наткнулась на толстую тетрадь на пружине в потрёпанном синем переплёте. Мой личный дневник за девятый класс. Я завел его по совету школьного психолога — помню, родители водили меня к нему, потому что я «стал слишком замкнутым и скатился по учёбе».

Я открыл случайную страницу. Почерк три года назад у меня был дерганым, неаккуратным.

*«14 октября. Опять не спал. Они думают, я притворяюсь. Мама наорала, сказала, что если я не сдам пробники, то пойду в самый худший колледж чинить унитазы. А я просто не мог встать. Мне казалось, что если я опущу ноги с кровати, то провалюсь в серую воду. Пол выглядел как вода»*.

Я усмехнулся. Типичные подростковые драмы, депрессивный синдром, раздутый до масштабов вселенной. Я перевернул несколько страниц. Текст становился всё более хаотичным, некоторые строчки были перечёркнуты так сильно, что бумага рвалась.

И вдруг я наткнулся на запись от *3 ноября*. Ровно три года назад. Тоже ноябрь.

*«Это произошло прямо на геометрии. Елена Петровна что-то говорила, а потом всё выключилось. Вернее, звук пропал. Я посмотрел на Вадима, а у него…»*

Дальше шла пустая строка. Ручка просто соскользнула, оставив длинный косой росчерк через весь лист. Следующие три страницы были чистыми. Пустота. А затем, 8 ноября, шла короткая, написанная совсем другим, удивительно ровным и мертвым почерком строчка:

*«Всё в порядке. Врач сказал, это был сильный приступ панической атаки на фоне переутомления. Больше этого не повторится. Я всё придумал»*.

Я сидел на полу, и кофе внутри меня, казалось, превратился в лёд.

Я не помнил этого. Абсолютно. Моя память услужливо подсовывала мне картинку, что девятый класс был просто скучным и серым: уроки, подготовка к ОГЭ, редкие компьютерные игры по ночам. Никаких «выключений» звука на геометрии. Никаких психологов, кроме одного дежурного визита. Мой мозг просто взял и вырезал этот кусок, заместив его аккуратной, безопасной иллюзией нормальности. Вытеснил ужас, чтобы я не сошёл с ума.

Я медленно перевернул ещё один лист дневника. Из глубин тетради на пол выпал сложенный вчетверо клочок пожелтевшей бумаги.

Я поднял его, развернул. Это был рисунок. Мой собственный рисунок трёхлетней давности. На нём карандашом был набросан школьный класс. За партами сидели фигурки людей. Вместо лиц у них были абсолютно пустые, гладкие овалы, заштрихованные серым грифелем. А в центре рисунка, у доски, стояла женщина, у которой на месте рта зияла огромная чёрная воронка.

Под рисунком моей рукой было написано одно-единственное слово, повторенное десятки раз, пока грифель карандаша не сломался:

*«Проснись. Проснись. Проснись. Проснись. Проснись…»*

Я выронил листок. Ладонь в месте шрама обожгло такой сильной, стреляющей болью, будто лезвие во сне коснулось меня прямо сейчас.

Защитный барьер, который моя психика строила три года, рухнул за секунду. Кошмар не начался сегодня утром. Он просто вернулся, чтобы закончить то, что начал в девятом классе. И в этот раз у меня, кажется, больше не было сил вытеснить его обратно в темноту.