Read the book: «Дайте шанс «Войне и миру»: Лев Толстой о том, как жить сейчас»
Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)
Переводчик: Валерия Башкирова
Редактор: Евгений Яблоков
Главный редактор: Сергей Турко
Руководители проекта: Анна Деркач, Павел Буранов
Арт-директор: Юрий Буга
Дизайн обложки: Алина Лоскутова
Корректоры: Татьяна Редькина, Елена Аксёнова
Верстка: Кирилл Свищёв
В книге использованы фотографии: Shimkovich Svetlana / Shutterstock; Artyom Mirniy / Shutterstock; Andrey Ruzin / Shutterstock; Государственный музей Л. Н. Толстого; Российская национальная библиотека; фотографии из общедоступных источников
© Andrew D. Kaufman, 2013
This edition published by arrangement with Massie McQuilkin & Altman Literary Agents and Synopsis Literary Agency
© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2026
* * *
Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.
Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.
Посвящается Корин и Айану, которые каждый день помогают мне «любить жизнь в бесчисленных, никогда не истощимых всех ее проявлениях»1
Напутствие читателю
Осенью 1987 года, поступая в Амхерстский колледж, я был совершенно уверен, что выберу экономику или политологию в качестве специальности, а изучать русский язык продолжу где-нибудь еще, как делал это с младших классов средней школы. Горбачев пришел к власти всего за несколько лет до этого, и, поскольку в тогдашнем Советском Союзе открылись возможности для бизнеса, мои родители мудро посоветовали мне, еще будучи учеником средней школы в Мичигане, начать изучать русский язык. Тогда я и понятия не имел, что это, казалось бы, не самое важное решение, принятое по чисто прагматическим соображениям, станет началом главного духовного путешествия в моей жизни.
На втором курсе университета я начал посещать обзорные лекции по русской литературе. В первые же дни профессор предложил поработать с книгой еще сложноватой для нас, студентов. Речь шла о, наверное, самом знаменитом романе в мире, а именно о шедевре Толстого «Война и мир». Помню, как я бродил по извилистым дорожкам кампуса с до смешного толстым, зачитанным почти до дыр томом с вываливающимися страницами, уголки которых читатели загибали, а потом аккуратно разглаживали; количество этих страниц выражалось четырехзначным числом. По вечерам я читал роман, скрючившись на потертом красном двухместном диванчике возле стеллажей с книгами в цокольном этаже библиотеки имени Роберта Фроста3 или в отсутствие соседей по комнате в общежитии сворачивался с книгой клубком под покрывалом на своей на редкость неудобной кровати. Барахтаясь в океане подробностей, впечатлений и неудобопроизносимых имен, я все глубже погружался в мир другой страны, который тем не менее начинал казаться мне странно знакомым.
Один из героев книги, особенно яркий, совершенно как живой, словно выступал с ее страниц, обращаясь непосредственно ко мне. Это был Пьер Безухов – неуклюжий двадцатилетний очкарик, только что вернувшийся из Европы, где прожил 10 лет, и пытавшийся найти свое место в быстро меняющейся России. Мне, юноше, выросшему в маленьком городке на американском Среднем Западе и внезапно очутившемся на холодном деловом Северо-Востоке, были понятны чувства Пьера; я находил у себя много общего с тем, что творилось в его мятущейся душе. Мне было знакомо страстное стремление Пьера к осмысленной, подлинной и полной жизни. Его долгая, извилистая дорога к истине увлекала и вдохновляла меня, и я, поначалу едва не заплутавший в тексте Толстого, вскоре начал узнавать себя в нем.
На сегодняшний день мы со Львом Толстым уже почти 25 лет вместе. Я знаю его дольше, чем многих друзей и коллег, а наши отношения, как недавно заметила моя жена Корин, с некоторым беспокойством наблюдая за тем, как нежно я поглаживаю потрепанную обложку старого университетского издания «Войны и мира», куда глубже. У нас были взлеты и падения, случались и разногласия, мы даже несколько раз расставались. После аспирантуры мне настолько осточертела академическая жизнь, что я бросил Толстого и русскую литературу в целом ради заманчивой перспективы артистической карьеры. Я вернулся к старому графу лишь несколько лет спустя и был поражен, обнаружив, что в мое отсутствие он стал еще мудрее, а роман «Война и мир» так же свеж и важен для меня, как много лет назад, когда я впервые прочел его, – и даже более того. Как это бывает с большинством длительных отношений, я заново открыл для себя причины, по которым когда-то влюбился в Толстого. Я полюбил его прежде всего за сочетание скептицизма и надежды, за детское любопытство, с которым он смотрит на мир, прекрасно понимая, кто есть кто и что есть что. Я полюбил его за то, что он отваживается верить в человеческую доброту, даже если его рациональный ум указывает на тысячу причин, по которым делать этого не стоит; за вечную готовность окунаться прямо в реку жизни, плескаться и играть в ее водах, отлично зная, что ниже по течению наверняка маячит бушующий водопад.
Когда сегодня российские школьники знакомятся с «Войной и миром», мальчики обычно читают исключительно «про войну», а девочки – «про мир». В результате те и другие не просто пропускают события, которые кажутся им неинтересными, но упускают самую суть романа. Нелишне напомнить, что в русском языке слово «мир» означает как отсутствие войны, так и космос, Вселенную. Поэтому русские понимают, что роман Толстого не только о войне и мире в «земном» смысле, но также про войну и мир в особом, космическом измерении. Эту тонкость невозможно передать при переводе на английский язык. Уклоняетесь ли вы от пуль на поле боя или парируете остроумный выпад недоброжелателя на военном совете; командир ли вы, готовящийся отразить атаку вражеских войск, или хозяйка светского салона, пытающаяся избавиться от несносного гостя; генерал ли, ведущий войско через русскую деревню, или мальчишка, собирающийся сообщить отцу, что только что проиграл 43 000 рублей, – жизнь, говорит нам Толстой, – это битва. А еще это движение и изменение: «Нет ничего stable4 в жизни. Все равно как приспособляться к текущей воде. Все – личности, семьи, общества, все изменяется, тает и переформировывается, как облака. И не успеешь привыкнуть к одному состоянию общества, как уже его нет и оно перешло в другое»2.
Тем не менее из всей этой разноголосицы, из всех этих столкновений «Войны и мира» рождается удивительное, обнадеживающее видение мира как места, которое, несмотря ни на что, исполнено смысла. И пускай автор этого «рыхлого, растянутого монстра», как называл американский писатель и критик Генри Джеймс длинные романы викторианских времен, не желает связывать разные вещи в единое целое и придавать тексту добротную, изысканную литературную форму, все же у читателя романа не остается впечатления, что, как считали некоторые «просвещенные» современники Толстого, мир, в котором мы живем, – всего лишь отражение взаимодействия великого множества физических, химических и биологических сил. Жизнь, какой нам показывает ее Толстой, одновременно беспорядочна и осмысленна, прозаична и поэтична, чувственна и разумна – и, чтобы мы это увидели, требовалась такая литературная форма, которая позволила бы показать и детали, и общую картину, представить читателю взгляд более широкий, нежели тот, который был свойствен многим современникам Толстого, застрявшим на мелочах и погрязшим в идеологических разногласиях.
«В умной критике искусства, – писал Толстой своему другу философу Николаю Страхову в 1876 году, – всё правда, но не вся правда, а искусство потому только искусство, что оно всё»3. Поэтому, объяснял он ему в другом письме, «нужны люди, которые бы показывали бессмыслицу отыскивания мыслей в художественном произведении и постоянно руководили бы читателей в том бесконечном лабиринте сцеплений, в котором и состоит сущность искусства»4. Иными словами, необходимы люди, которые, вместо того чтобы деконструировать литературное произведение, то есть разрушать его в процессе анализа ради продвижения своих идеологических или профессиональных установок, стремились бы конструировать его, то есть воссоздавать во всей полноте на благо читателей всего мира; люди, которые вместо того, чтобы расщеплять книгу на элементы, как химический препарат в чашке Петри, обращались бы с ней как с живым, дышащим существом.
В московском музее писателя я познакомился с удивительной женщиной – хранительницей рукописей Толстого. Когда миниатюрная 70-летняя дама с сухим морщинистым лицом и тонкими седыми волосами рассказывает о том, каково это – прикасаться к страницам черновиков «Войны и мира», ее светлые и добрые, как у святой, глаза загораются и собеседнику хочется как можно скорее оказаться там, где хранятся рукописные страницы, и прикоснуться к ним. «Они любят, когда с ними работают», – говорит дама и улыбается так радостно, как если бы рассказывала о своих детях или внуках. Ничего удивительного – для нее эти рукописи живые. В самом деле, мудрые слова этой женщины следовало бы выбить над входом в каждую школу, в каждую университетскую аудиторию, где читают лекции по литературе: «Книги – живые». Они любят, когда их не просто «изучают», а взаимодействуют с ними на глубоко личном уровне, полностью отдаваясь чтению; при этом и пространство читательского «я», и мир книги расширяется до такой степени, какую трудно себе представить.
Я старался быть именно таким читателем – таким, каким, мне кажется, Толстой хотел бы видеть читателя своего романа. Увенчались ли мои старания успехом? Кто знает… Одно могу сказать с уверенностью: я дал «Войне и миру» шанс войти в мою жизнь и надеюсь, что вы сделаете то же самое.
Искатель истины. Толстой идет из Москвы в Ясную Поляну,
1886 или 1888 г.
Введение
Времена трудные, страх и тревога нарастают, люди ищут ответы на важные (и не очень) вопросы. Страна воюет, предчувствие перемен носится в воздухе, будущее неопределенно. Добро пожаловать в Россию начала XIX столетия! Добро пожаловать в мир Льва Толстого и «Войны и мира»!
Величайший русский писатель умер более века назад, однако мудрость, содержащаяся в его самом известном сочинении, сегодня актуальна как никогда. Книга, которую большинство критиков считают самым выдающимся романом всех времен и народов, принадлежит и к числу тех, которых больше всего боятся читатели. Ничего удивительного: в ней около 1500 страниц, 361 глава, 566 000 слов. Тем не менее она вновь и вновь переиздается. Регулярно «Война и мир» входит на Amazon в число 50 главных бестселлеров в категории «Мировая литература» и занимает третью строку в списке самых продаваемых книг о войне. Несмотря на то, что в 2006 и 2007 годах вышло сразу три новых перевода романа, издательство Oxford World's Classics в 2010 году выпустило новое издание в великолепном переводе Луизы и Эймлера Мод.
В июле 2009 года в рейтинге журнала Newsweek «Война и мир» стояла на первом месте в списке 100 великих романов, опережая романы Оруэлла «1984» (2-е место) и Джойса «Улисс» (3-е место). В 2007 году The AARP Bulletin – издание, которое читают миллионы людей, – включило роман в число четырех важнейших книг, которые к 50 годам обязан прочесть каждый. А по результатам опроса, проведенного в 2009 году газетой The New York Times, «Война и мир» признана классическим произведением мировой литературы, которое люди чаще всего читают в метро.
На популярность «Войны и мира» не повлияли ни выбор Опрой Уинфри «Анны Карениной» для обсуждения в ее «Книжном клубе» летом 2004 года, ни экранизация в 2012 году этого романа с Кирой Найтли и Джудом Лоу в главных ролях. Роман «Анна Каренина», изобилующий семейными проблемами, разрушенными браками и яркими эротическими сценами и заканчивающийся одним из самых страшных в мировой литературе самоубийств, написан словно специально для Опры и Голливуда. Но «Война и мир»? Что могут увидеть в книге о Наполеоновских войнах начала XIX века все эти преданные читатели Newsweek, пенсионеры и спешащие на работу пассажиры метро?
Отражение сегодняшнего времени.
Век «Войны и мира» был, знаете ли, далеко не таким спокойным и благостным, как думают многие наши современники, живущие в раздираемую войнами, перенасыщенную информацией и теряющую нравственные ориентиры эпоху. Время и атмосфера, в которых разворачиваются события «Войны и мира», – Наполеоновские войны 1805–1812 годов – были ознаменованы чрезвычайно глубокими социальными сдвигами, утратой духовных ценностей и тяжелыми испытаниями. Наполеон, которого многие русские назвали антихристом, был безжалостным убийцей, к тому времени захватившим уже пол-Европы. Хуже того, с точки зрения представителей anciens régimes5, этот простолюдин, силой проложивший себе путь к власти, внушал молодежи радикальные революционные идеи.
Толстой неслучайно выбрал для «Войны и мира» именно это смутное время. Годы, когда он писал роман, – 1860-е – во многом были не менее бурными. Страна потерпела унизительное поражение от французов и англичан в Крымской войне. Александр II решил компенсировать ущерб за счет модернизации практически всех сторон российского общества и затеял целый ряд глубоких социальных, экономических и политических реформ, включая вызвавшую много споров отмену крепостного права в 1861 году. Все это лишь углубило многолетний раскол между либералами, мечтавшими о более быстрых и радикальных изменениях, и консерваторами, надеявшимися на возвращение привычных старых порядков. Помимо всего прочего, нарастанию хаоса способствовало и зарождение капитализма в стране с многовековыми феодальными и аграрными традициями.
Александр Герцен, один из главных сторонников реформ, блестяще выразил царившую атмосферу кризиса в своем журнале с говорящим названием «Колокол»: «Гроза приближается, этого отвергать невозможно. В этом соглашаются люди революции и люди реакции. У всех закружилась голова; тяжелый, жизненный вопрос лежит у всех на сердце и сдавливает дыхание»5. К 1863 году, когда Толстой приступил к работе над «Войной и миром», «тяжелые вопросы», о которых писал Герцен и которые ранее ставились лишь интеллектуалами, уже выплескивались со страниц умных журналов и из академических аудиторий на улицу, проникая во все уголки российского общества.
Социальная ткань истончилась до предела; Толстой остро это ощущал. «Мы начинаем с начала на новых основаниях»6, – писал он в 1861 году в дневнике. С одной стороны, художник, считавший себя ответственным за состояние общества и терзавшийся чувством вины, сопереживал крестьянам, веками страдавшим от крепостного права, – тем более что крепостные были и у самих Толстых. С другой стороны, этому знатному и богатому аристократу, владевшему огромными земельными угодьями, было что терять от распада традиционного общественного уклада, обеспечившего процветание нескольких поколений его предков. Под угрозой оказались и положение графа в обществе, и его финансовое благополучие.
Богатые дворяне-землевладельцы, к числу которых принадлежал Толстой, теперь были вынуждены прокладывать себе путь в незнакомом и жестоком мире свободного рынка. Многим это не удалось. Толстому тоже пришлось столкнуться с финансовыми трудностями. Начать с того, что унаследованные им земельные угодья площадью 100 акров (более 40 га) в Ясной Поляне истощились и уже не давали такого урожая, как прежде. К счастью, практичная супруга графа договорилась о публикации «Войны и мира» на очень выгодных условиях, и эти дополнительные средства позволили на время смягчить финансовые проблемы семьи. И вот в 1869 году Толстой отправляется в путь, чтобы купить земли, и в Арзамасе, в доме, где он останавливается на ночлег, у него случается сильнейшая паническая атака. В письме к жене Толстой описывает ее так:
Третьего дня в ночь я ночевал в Арзамасе, и со мной было что-то необыкновенное. Было 2 часа ночи, я устал страшно, хотелось спать и ничего не болело. Но вдруг на меня нашла тоска, страх, ужас такие, каких я никогда не испытывал. Подробности этого чувства я тебе расскажу впоследствии; но подобного мучительного чувства я никогда не испытывал, и никому не дай Бог испытать7.
Острое чувство тревоги поставило писателя на грань суицида (в те времена еще не было транквилизаторов). Опасаясь беды, он даже попросил жену спрятать все имевшиеся в доме ножи, ружья и веревки. К счастью, самого страшного не случилось. Толстой много читал и размышлял о случившемся и пришел к поразительному выводу: он, всемирно известный автор «Войны и мира», потерпел полный жизненный крах, потому что всю жизнь шел по неверному пути. «Что же я делал во всю мою тридцатилетнюю сознательную жизнь? – Я не только не добывал жизни для всех, я и для себя не добывал ее. Я жил паразитом и, спросив себя, зачем я живу, получил ответ: ни зачем»8.
В результате Толстой решил посвятить остаток жизни написанию морализаторских статей и религиозных трактатов, призывающих читателей жить в соответствии с евангельскими заповедями, которые привлекали его все больше и больше. Знаменитый современник Толстого писатель Иван Сергеевич Тургенев умолял графа прекратить морализаторство и вернуться к тому, что получалось у него лучше всего, то есть остаться великим художником. Но Толстой и не подумал последовать совету бывшего друга, давно ставшего врагом, которого граф однажды даже вызвал на дуэль.
The free sample has ended.
