Read the book: «Там, где не идёт дождь»

Name: Там, где не идёт дождь
Author: Андрей Шаманов

Font::

Глава 1. Дождь

С лучами первыми рассвета, в наш дом пришел незваный гость, то был звонок ради совета, спасти семью и их заветы, от гнева пламенной ракеты…

Артём проснулся от того, что мама трясла его за плечо. Это было необычное пробуждение, она никогда не будила его так рано и никогда не говорила таким голосом. Твёрдым, чужим, почти командирским.

- Вставай, Тёма. Быстро. Только штаны и куртку.

Он хотел спросить, но мама уже натягивала на него джинсы поверх пижамы, застёгивала пуговицы дрожащими пальцами, и Артём понял: это не игра. Когда мама молчит и действует так быстро, это страшнее, чем когда она кричит.

За окном только начинало светать. Первые лучи солнца только-только пробивались сквозь тонкую полоску облаков, и в комнате ещё лежали утренние тени. На улице было тихо. Артём увидел в окне ровные грядки, теплицу из поликарбоната и гладкий забор, папа с рабочими ставил его прошлым летом.

- Тёма, отойди от окна, - сказал отец.

Он стоял в коридоре с двумя рюкзаками и серым чемоданом с металлическими углами, которого Артём никогда раньше не видел. Отец был спокоен внешне, но Артём заметил, как папины пальцы сжимали лямку рюкзака слишком сильно, до белых костяшек.

- Мы едем в город? - спросил Артём.

- Нет. Мы никуда не едем. Мы спускаемся.

Мама стояла у двери, в руках держала пакет с документами.

- Тёма, быстрее! - бросила она через плечо.

Артём посмотрел на полку: самолётик от дедушки, медведь с оторванным ухом, жёлтый резиновый осьминог, папа привёз его из командировки и сказал, что осьминоги умеют менять цвет. Времени думать не было. Он схватил осьминога: он был смешным, а смешное казалось безопасным.

Он выбежал за мамой во двор. Утро было прохладным, трава блестела от росы, пахло мятой и свежестью. Артём хотел вдохнуть полной грудью, но вдох застрял в горле: он услышал звук. Ровный, низкий гул, похожий на тот, что издаёт холодильник, только во много раз громче. Он поднял голову. В небе, одна за другой, двигались маленькие серебристые точки, слишком быстрые для птиц. Они оставляли за собой белые хвосты, и те медленно смешивались с серыми облаками.

- Пап, это самолёты?

Отец не ответил. Он уже стоял у хозяйственной постройки: добротного кирпичного сарая с металлической дверью, где обычно хранились инструменты. С виду обычный сарай, но Артем и не предполагал, что у него был свой секрет.

Мама на мгновение остановилась у двери и обернулась. Артём не понял, что она ищет взглядом, может быть, цветы на окне, может быть, что-то другое. Она ничего не сказала и шагнула в сарай.

В углу сарая, под слоем опилок, в полу была массивная квадратная крышка из толстого армированного металла, с прорезиненными краями и большим штурвалом по центру. Отец схватился за него, провернул несколько раз, и крышка со скрежетом приподнялась. Из-под неё пахнуло сухой пылью и металлом.

- Быстро. Только не оглядывайся, - сказал отец.

Артём резво ступил на первую железную ступеньку и начал спускаться вниз. Ступеньки уходили вниз, в полумрак, и он почти бежал по ним, не оглядываясь. Сверху он слышал, как отец, не теряя ни секунды, скинул вниз два тяжёлых рюкзака, а следом серый чемодан. Рюкзаки глухо стукнулись о пол тамбура. Чемодан ударился о стену и затих.

Артём спустился до конца и оглянулся. Отец стоял наверху, над открытым люком, и уже не просто смотрел, он судорожно закрывал крышку. Пальцы его скользили по штурвалу, провернули его до упора, и снаружи раздался глухой механический щелчок, замки встали на место.

Тишина стала густой и тяжёлой.

Мама спускалась следом за Артемом, прижимая к груди пакет с документами. Артём хотел спросить, что теперь, но в горле пересохло.

В тамбуре было тесно и сумрачно. Перед ними была дверь, массивная, с прорезиненными краями и круглым маховиком, такая же, как верхний люк, но чуть меньше. Отец спустился, подошёл к двери, провернул маховик, и дверь открылась.

- Всё, - сказал отец и, помедлив, добавил тише: - Теперь только вперёд.

За дверью начинался коридор. По обеим сторонам две двери: одна вела в склад, другая в комнату управления. В конце коридора горел жёлтый свет, тёплый, как от старых советских лампочек, и оттуда доносился ровный гул.

Артём заглянул в приоткрытую дверь склада. Там, в полумраке, угадывались высокие стеллажи, заставленные коробками, банками, бутылками. Всё это тянулось вглубь, и конца не было видно.

- Почему здесь так много всего? - спросил он.

- Потому что мы предусмотрительные, - ответил отец.

Артём сделал шаг вперёд, прошёл мимо комнаты управления и оказался в жилой зоне. Она была просторной, прямоугольное помещение с тремя койками, застеленными серыми одеялами. Из-под них виднелось бело-синее постельное бельё, такое же, как было дома. У стен стояли старый шкаф, три тумбы и стол, на столе лежала тетрадь, две ручки и пара книг покрытых пылью.

Мама оглядела комнату, провела рукой по одеялу на койке и тихо сказала:

- Здесь... как в больнице. Только хуже.

- А где мой велосипед? - спросил Артём.

- Велосипед подождёт, - сказал отец, садясь на корточки и доставая из рюкзака блокнот. - Мы здесь ненадолго. Просто переждём дождик.

Артём сел на ближайшую койку, обхватил колени и сжал в кулаке жёлтого осьминога. Мама подошла к шкафу и начала раскладывать вещи, не глядя на него. Отец прошёл в комнату управления и включил компьютер.

Артёму стало интересно, куда пошёл отец. Он проследовал к дверному проёму и заглянул внутрь. На столе стоял старый монитор с гудящим вентилятором, рядом чёрная рация с мигающими кнопками, датчики с бумажными лентами, небольшой прибор размером с книгу и большой пульт. А на полу, у дальней стены, возвышались массивные серые аккумуляторы. Они гудели ровно и мощно, как спящие звери.

- Пап, что случилось? - спросил Артём.

Отец не ответил. Он нажал несколько кнопок, и на экране загрузилась новостная лента. Артём не умел читать быстро, но успел различить слово: «ВОЙНА». Он хотел спросить, что это значит, но в этот момент пол под ногами дрогнул.

Сначала тихо, как будто кто-то сильно ударил по крыше сверху. Потом сильнее, так, что зазвенели банки в соседнем складе, с потолка посыпалась штукатурка, и мама вскрикнула. Артём упал на колени, прижимая осьминога к груди. Отец схватился за стол. Тряска нарастала, и жёлтые лампы на потолке закачались, разбрасывая тени по стенам.

Когда всё стихло, Артём медленно поднял голову. Экран компьютера погас. Полоса загрузки мигала белым, но цифры на часах сбились, они показывали 99:99. Артём не знал, что это значит, но ему стало страшно. Такого времени не бывает.

- Потеря сигнала, - сказал отец тихо.

Он нажал на клавиши, перезагрузил систему. Снова. И снова.

- Сеть недоступна. Как и вся связь…

Тишина.

Артём вернулся в жилую комнату и сел на свою койку. Отец вышел из комнаты управления, подошёл к нему и положил руку на плечо.

- Мы не знаем, что там, - сказал он. - Но здесь мы будем в безопасности. Надолго.

- На сколько? - спросил Артём.

- Мы оборудовали этот бункер на десять лет.

Артём посмотрел на маму. Она не плакала. Она просто стояла у шкафа, смотрела в стену и молчала.

Он повернулся к отцу:

- А что, если мы выйдем, а там ничего не будет?

Отец не ответил. Он только сжал пальцы на плече сына чуть крепче, и в этот момент Артём почувствовал, как дрожит его рука.

Артём лёг на койку, положил осьминога рядом с подушкой и уставился в потолок. Жёлтые лампы горели ровно и тепло, и на долгие годы для Артёма этот свет будет единственным солнцем, которое у него есть.

Ему было семь лет.

И он ещё не знал, что шум дождя это тоже музыка. И что он может её больше никогда не услышать.

Глава 2. Койка у стены

Благодарим тебя мы Боже, о том что наши судьбы спас, Всегда друг другу мы поможем, в едь жизнь дана нам только раз…

Артём не мог уснуть.

Гул вентиляции был ровным и низким. Он не шумел, не скрипел, не завывал - он просто был. Проникал сквозь бетонные стены, сквозь тонкое одеяло, сквозь подушку, которую Артём прижимал к уху. Мальчик поворачивался с бока на бок, подтягивал колени к груди, снова вытягивался. Гул не исчезал.

Рядом, на соседней койке, лежал отец. Артём не видел его лица, только тёмный силуэт на фоне жёлтого света, который сочился из коридора через приоткрытую дверь. Отец лежал на спине, уставившись в потолок, и его дыхание было слишком ровным, слишком размеренным - так дышат не спящие, а те, кто заставляет себя не думать.

Мама спала на третьей койке у стены. Её дыхание было тихим, почти беззвучным, и Артём подумал: она спит или тоже притворяется?

- Пап, - позвал он шёпотом.

Ответа не было.

- Пап, - повторил Артём чуть громче.

- Спи, - сказал отец. Голос у него был сухой, как будто он давно не говорил.

- Я не могу. Гудит.

Отец помолчал. Артём услышал, как он повернул голову на подушке.

- Это вентиляция, - сказал отец. - Она очищает и дает нам воздух. Без нее мы не сможем дышать.

- Она всегда будет гудеть?

- Всегда.

Артём закрыл глаза. Гул стал чуть громче, как будто только и ждал, когда на него обратят внимание. Он был везде: в стенах, в полу, в подушке, в собственной голове Артёма. Мальчик прижал осьминога к уху, но резиновая игрушка не спасала. Гул проходил сквозь неё.

Он снова повернулся на бок и уставился в стену. На сером бетоне не было ничего - ни трещинки, ни пятнышка. Только ровная поверхность и жёлтый отсвет из коридора.

Отец не спал.

Он лежал и думал о звонке. Телефон зазвонил около шести утра - резко, неожиданно, в тишине дачного дома. Отец взял трубку, и голос на том конце был знакомым: спокойным, чуть торопливым, как всегда. Они дружили много лет - с академии, где вместе грызли гранит науки, потом вместе ездили на рыбалку, сидели на кухне до утра и спорили о том, что важнее: точность расчётов или интуиция. Друг всегда говорил, что интуиция - это опыт, который ещё не успел стать формулой. Отец смеялся и говорил, что формула надёжнее.

Теперь голос друга был другим. Он сказал: «Начинается. У тебя есть час. Может быть, два. Я не знаю, выживу ли я. Но ты должен успеть». И повесил трубку.

Отец не знал, жив ли он сейчас. Не знал, успел ли тот спуститься в бункер или спрятаться в метро. Может, он просто остался наверху, чтобы предупредить других. Может, его уже нет. Отец сжал зубы и закрыл глаза. Гул вентиляции казался ему голосом того, кого он уже никогда не услышит.

Артём лежал и слушал. Он не знал, о чём думает отец. Он просто чувствовал, что отец не спит и думает о чем-то своем.

- Пап, - позвал он снова.

- Что?

- А мы выйдем?

Отец не ответил сразу. Артём услышал, как он вздохнул - медленно, глубоко.

- Выйдем, - сказал он наконец. - Когда всё стихнет.

- А когда стихнет?

- Не знаю, Тёма. Спи.

Артём закрыл глаза. Гул вентиляции больше не казался ему чужим. Он стал частью его самого, такой же, как дыхание отца, как жёлтый свет из коридора.

Он повернулся на бок, подтянул колени к груди и прижал осьминога к подушке и спустя, казалось, целую вечность - уснул.

Артём не понял, что его разбудило.

Может, гул стал громче. Может, ему приснилось что-то, чего он не запомнил. Он лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок. Жёлтый свет из коридора всё ещё сочился сквозь приоткрытую дверь, и в этом свете потолок казался не серым, а песочным.

Отец спал. Или снова притворялся. Его дыхание было ровным, но Артём уже не пытался понять, спит он или нет.

Мальчик сел на койке. Одеяло сползло на пол, и он почувствовал, как холодный воздух коснулся ног. Он нащупал тапочки - мама поставила их рядом с койкой ещё вчера, - сунул ноги и встал.

Ему хотелось пить. Или просто хотелось идти. Он сам не знал.

Артём вышел в коридор. Жёлтые лампы горели ровно, без теней, и от этого коридор казался длиннее, чем был. Мальчик пошёл вперёд, тихо, на цыпочках, хотя не понимал, зачем крадётся. Все же спали.

Дверь склада была закрыта. Он не стал её открывать - помнил, что там темно и пахнет пылью. Прошёл мимо.

Дверь в комнату управления была приоткрыта. Артём остановился. Внутри горел монитор - тускло, синевато, не так, как жёлтые лампы.

Артём не стал заходить. Он пошёл дальше.

В конце коридора была ещё одна дверь. Белая, с круглой ручкой. Он не заметил её вчера - или просто не дошёл. Мальчик остановился перед ней, положил ладонь на холодную металическую ручку и толкнул.

Дверь открылась легко, без скрипа.

Внутри было темно. Артём шагнул через порог и остановился. Темнота была густой, плотной, и в ней пахло землёй. Не так, как пахнет на улице после дождя - сыро и свежо, - а по-другому. Сухо, тяжело, как в мешке с картошкой, который папа хранил в подвале.

Он вытянул руку и провёл ладонью по стене. Пальцы наткнулись на пластиковый прямоугольник. Выключатель.

Артём щёлкнул. Свет вспыхнул резко, ярко, и мальчик зажмурился. Когда глаза привыкли, он увидел комнату.

Вдоль стен стояли деревянные лотки - около десяти, длинные, неглубокие, доверху наполненные тёмной землёй. Земля была ровной, как будто её кто-то специально разгладил ладонью. Рядом с лотками лежали мешки, сложенные друг на друга. На верхнем Артём прочитал по слогам: «Удобрение». На другом: «Торф». Третье слово он не смог разобрать, буквы были мелкие и смазанные.

Под потолком висели странные штуки - длинные металлические планки, прикрученные к бетону, а от них тянулись провода. Провода заканчивались ничем - просто висели, как хвосты. Артём поднял голову и долго смотрел на них. Он не знал, для чего они. Но почему-то подумал: здесь что-то будет.

Он подошёл к одному из лотков и опустил руку в землю. Земля была прохладной и сухой. Она не прилипла к пальцам, и Артём сразу её стряхнул. Он стоял и смотрел на лотки, на мешки, на провода, и в голове у него не было ни одной мысли. Только запах земли и тишина.

Потом он выключил свет.

Темнота снова стала густой. Артём вышел в коридор, закрыл за собой дверь и пошёл обратно.

Он вернулся в жилую комнату, забрался на койку, натянул одеяло до подбородка и закрыл глаза.

Артём заснул.

Проснувшись от того, что кто-то гремел в коридоре, Артем посмотрел на мать.

Мама сидела на своей койке. Она уже не спала - волосы были собраны, одеяло заправлено, руки лежали на коленях. Она смотрела в стену перед собой и ничего не делала. Просто сидела.

Артём сел. Осьминог упал с подушки на пол, и он поднял его и положил на кровать.

В коридоре снова что-то грохнуло. Потом послышался папин голос: «Тихо, тихо, не рассыпайся». Артём выбрался из койки и выглянул за дверь.

Отец стоял на коленях перед складом и поднимал с пола картонную коробку. Рядом с ним уже лежало две коробки - плоская и широкая. На боку первой было написано чёрными буквами: «ТУШЁНКА. ГОСТ. 3 КГ». На второй - «ПОСУДА». На третьей - надписей он не увидел.

- Доброе утро, - сказал отец, заметив Артёма. - Помоги мне.

Артём подошёл, отец дал ему небольшую коробку и сказал нести ее к столу. Отец затащил две коробки в жилую комнату и поставил на стол. Артем шел следом.

- Так, - сказал он. - Сейчас будет завтрак.

Он открыл коробку с посудой. Внутри, переложенные бумажными прокладками, лежали тарелки. Белые, ровные, совершенно новые - Артём таких никогда не видел. Отец достал три тарелки, поставил на стол. Потом достал кастрюлю - тяжёлую, с толстым дном, - и сковороду. Кружки. Ложки.

Он взял тряпочку, которая лежала в коробке в полиэтиленовом пакете, и начал протирать тарелки. Медленно, одну за другой. Пыль с них не сыпалась - они были чистые, - но отец всё равно проводил тряпочкой по краю, по дну, по внутренней стороне.

- Пап, они же чистые, - сказал Артём.

- Знаю, - ответил отец, не поднимая головы. - Но так будет чище.

Он не объяснил, почему. Артём не спросил.

Мама не обернулась. Она всё так же сидела на койке и смотрела куда-то в сторону.

Отец открыл вторую коробку. Внутри, одна на другой, лежали жестяные банки с тушёнкой. Он достал одну, осмотрел этикетку, кивнул сам себе и поставил на стол. Потом из маленькой коробки достал пачку галет - плоскую, завёрнутую в серую бумагу.

- Галеты сухие, - сказал он. - Но с тушёнкой пойдут.

Он подошёл к плите - маленькой, на две конфорки, с баллоном под ней. Открыл банку ножом, выложил тушёнку в кастрюлю. Зажёг газ. Шипение, ровное и сухое, смешалось с гулом вентиляции. Запах мясных консервов пробудил чувства в окаменевшей до сих пор матери, она подошла к отцу и легко обняла его за плечи.

Артём сел за стол. Тарелка перед ним была белой, без единого рисунка. Он провёл по ней пальцем — гладкая, прохладная.

Мама, подойдя к столу, села напротив Артёма. Её лицо было спокойным, но глаза - пустыми, как будто она смотрела сквозь стены.

- Доброе утро, - сказала она тихо.

- Доброе, - ответил Артем.

Мама разложила галеты на тарелки. Отец начал выкладывать тушёнку — горячую, пахнущую мясом и специями. Запах разошёлся по комнате, смешался с запахом газа и пыли.

Артём взял ложку и зачерпнул тушёнку, откусил галету. Галета была твёрдой, как сухарь, но с тушёнкой - вкусной. Он жевал медленно, смотрел на пар, который поднимался от тарелки к жёлтым лампам.

Мама ела молча. Она почти не поднимала глаз.

Отец сел рядом. Он ел быстро, как будто это было не удовольствие, а необходимость. Прожевал, проглотил, откусил снова.

- Это наш первый завтрак здесь, - сказал он. - Пусть он запомнится.

Артём кивнул. Он не знал, что на это сказать.

Артём доел тушёнку, собрал ложкой остатки. Часть галеты он оставил на потом - положил рядом с тарелкой, как будто она была чем-то важным.

Отец встал.

- Посуду я помою, - сказал он. - Потом.

Он ушёл в комнату управления. Дверь за ним закрылась.

Артём остался за столом. Мама сидела напротив. Она всё ещё не доела.

- Мам, - сказал Артём. - А мы выйдем?

Мама посмотрела на него. Её глаза были сухими, но в них было что-то такое, от чего Артёму стало не по себе.

- Выйдем, - сказала она. - Когда-нибудь.

Не доев свой завтрак, мама ушла на склад.

Спустя мгновение в коридоре послышались шаги. Мама вышла из склада с коробкой в руках - небольшой, картонной, с запылёнными углами. Она поставила её на стол, села на табуретку и открыла.

Артём подошёл ближе. В коробке лежали бумаги — какие-то старые журналы, рекламные буклеты, несколько газет. Мама перебирала их медленно, страница за страницей.

- Что это? — спросил Артём.

- Всякое, - ответила она. - Я собирала в эту коробку всё, что могло пригодиться. Для растопки. Или просто так.

Она достала тонкий глянцевый буклет - ярко-оранжевый, с крупными буквами на обложке. Артём не успел прочитать, что там было написано. Мама положила буклет на стол и разгладила ладонью.

На обложке было солнце.

Яркое, жёлто-оранжевое, с ровными лучами, нарисованное так, как рисуют в рекламе - слишком идеально, слишком гладко. Оно светило с глянцевой бумаги, и рядом с ним мелким шрифтом было что-то написано про скидки и сроки.

Мама смотрела на него долго. Потом встала, порылась в ящике стола и достала ножницы - маленькие, с тупыми концами.

Она села обратно и начала вырезать. Медленно, аккуратно, по контуру. Солнце отделялось от буклета кусок за куском - сначала верхние лучи, потом боковые, потом нижние.

Артём стоял рядом и смотрел, как из глянцевой бумаги появляется что-то новое.

- Вот, - сказала мама, когда закончила. Она подняла солнце за край - оно было размером с его ладонь, ярко-оранжевое, с чуть неровными краями.

Она встала, подошла к стене рядом с койкой Артёма и приложила солнце. Потом достала из ящика маленький кусок скотча, оторвала полоску, приклеила один луч к бетону. Потом второй. Третий.

Последний луч она прижимала чуть дольше, но он всё равно отклеивался. Не полностью — только нижний угол. Бумага выгнулась, и луч повис, как сломанная ветка.

Мама пригладила его ладонью. Он не держался.

Она попробовала ещё раз, прижала крепче. Луч снова отклеился. Мама убрала руку. Посмотрела на солнце - с висящим лучом, с чуть кривым краем. И ничего не стала делать.

- Пусть так, - сказала она тихо.

Артём смотрел на солнце. Оно было ярким, глянцевым, почти настоящим - если не присматриваться. Но глянец отражал жёлтые лампы, и от этого солнце казалось ещё более искусственным.

- Оно не греет, - сказал Артём.

- Не греет, - согласилась мама. - Но оно есть.

- Она отошла от стены, села на свою койку и снова замолчала.

Артём подошёл к солнцу. Потрогал пальцем висящий луч. Бумага была гладкой и прохладной. Он попробовал прижать луч обратно - тот снова отклеился.

Артём оставил его висеть.

Он вернулся на койку, сел, подтянул колени к груди. Солнце висело на стене прямо напротив него - яркое пятно на сером бетоне.

Отец вышел из комнаты управления через час.

Он выглядел озадаченным - сильнее, чем утром. Под глазами залегли тени, плечи были опущены. Но в руках он держал блокнот и ручку, и в его взгляде было что-то новое: не злость, не отчаяние, а сосредоточенность.

- Тёма, - позвал он. - Иди сюда. И ты, любимая, - он посмотрел на маму.

Мама сидела на койке, не двигаясь. Она не ответила, но и не отвернулась.

Отец сел за стол. Открыл блокнот на чистой странице, положил рядом ручку.

- Нам нужно расписание, - сказал он. - Здесь не видно света. День и ночь смешались. Если мы не будем следить за временем, мы потеряем счёт дням. А потом и себе.

Артём подошёл, сел напротив. Мама осталась на койке, но Артём заметил, что она чуть повернула голову - слушает.

Отец начал писать. Буквы у него были ровные, чёткие.

- Подъём - семь утра, - сказал он вслух, как будто диктовал сам себе. - Зарядка. Для всех. Потом завтрак. Потом уроки для Артёма. Математика, чтение, письмо. Потом обед. Свободное время. Ужин. Отбой в десять.

Артём смотрел, как строчки заполняют страницу. Подъём, зарядка, завтрак, уроки. Всё было ровно, как в школьном дневнике.

- А зачем физкультура? - спросил Артём.

Отец поднял голову.

- Чтобы не застыть, - сказал он. - Мышцы слабеют без движения. Мы не знаем, сколько здесь пробудем. Через год ты не должен превратиться в желе.

- А через два?

Отец не ответил. Он дописал строчку и поставил точку.

- Каждый седьмой день - отдых, - сказал он. - Воскресенье. Без уроков и зарядки. Но подъём и отбой - по расписанию, в свободное время можно спать.

Артём кивнул. Он подумал: «Как в школе. Только без перемен».

Мама встала с койки и подошла к столу. Она стояла молча, смотрела на страницу. Потом протянула руку и взяла блокнот.

Отец отдал.

Мама прочитала всё - сверху донизу. Потом вернула блокнот и сказала:

- В воскресенье я буду готовить что-нибудь другое. Не тушёнку, надо посмотреть что вы с братом запасли в кладовке.

Отец посмотрел на неё. Впервые за два дня в его взгляде мелькнуло что-то похожее на благодарность.

- Хорошо, - сказал он. - В воскресенье - что-нибудь другое.

Мама отошла обратно к своей койке. Артём смотрел, как она садится, как складывает руки на коленях. Она всё ещё молчала. Но теперь её молчание было другим - как будто она что-то решила про себя.

Отец вырвал листок из блокнота и приклеил его на стену - рядом с солнцем из буклета. Расписание висело ровно, чётко, с аккуратными строчками.

- Завтра начинаем, - сказал он. - Сегодня - отдых.

Он встал и пошёл в комнату управления. Дверь за ним закрылась.

Артём остался сидеть за столом. Он смотрел на расписание. На солнце с висящим лучом.

Спустя час отец снова вернулся.

Артём уже лежал на койке, но не спал - просто лежал и слушал гул вентиляции. Мама сидела у стены, на своей койке, и перебирала в руках какую-то тряпочку - не вытирала, не складывала, просто перебирала.

Отец подошёл к ней. Он не стал садиться рядом - просто встал перед ней, засунув руки в карманы. Так он обычно стоял, когда не знал, с чего начать.

- Нам надо поговорить, - сказал он.

Мама подняла голову. Её лицо было спокойным, но глаза - уставшими. Очень уставшими.

- О чём? - спросила она.

- О том, что происходит.

Она ничего не ответила. Просто смотрела на него.

Отец помолчал, потом сел рядом. На койку, не на табуретку. Близко.

- Я знаю, что тебе страшно, - сказал он. - Мне тоже страшно. Но мы живы. Это главное. Понимаешь? Мы живы.

Мама опустила глаза.

- Я знаю, - сказала она тихо.

- Мы не знаем, что там снаружи. Может, через месяц всё стихнет. Может, через год. Но пока мы не можем выйти - мы должны жить здесь. Не просто существовать. Жить.

Мама подняла на него глаза. В ее глазах было что-то, чего отец ещё не видел - не слёзы, не страх, а что-то другое. Может, злость. Может, усталость.

- А если не стихнет? - спросила она.

Отец не ответил сразу. Он посмотрел на свои руки - большие, с крепкими пальцами, которые привыкли держать инструмент.

- Тогда мы будем жить здесь, - сказал он. - Долго. Но жить.

Мама отвернулась. Она смотрела на стену, на солнце из буклета.

- Я не знаю, как это делать, - сказала она. - Жить здесь. Я не знаю.

Отец положил руку ей на плечо. Она не сбросила.

- Я тоже не знаю, - сказал он. - Но мы попробуем. Вместе.

Мама молчала. Артём лежал на койке и делал вид, что спит. Он слышал каждое слово.

- Завтра начинаем жить по распорядку дня, - сказал отец. - Подъём в семь. Зарядка. Завтрак. Уроки для Тёмы. Ты можешь готовить. Я буду заниматься с ним математикой. Ты - чтением.

Мама кивнула. Медленно, почти незаметно.

- Хорошо, - сказала она.

Отец встал.

- И ещё, - добавил он. - Не молчи. Пожалуйста. Если тебе плохо - скажи. Если страшно - скажи. Не держи в себе, говори всё, что тревожит твою душу, я рядом.

Мама посмотрела на него. Долго.

- Хорошо, - повторила она.

Артём лежал с закрытыми глазами, но отец знал, что он не спит. Слишком ровное дыхание, слишком напряжённые плечи.

- Тёма, - позвал он тихо.

Артём открыл глаза.

Отец сел на край койки. Койка скрипнула под его весом.

- Ты помнишь, мы ездили в поход? - спросил он. - Летом. Жили в палатке.

Артём кивнул. Он помнил: зелёная палатка, комары, дым от костра, мама жарила сосиски на прутике. Ему было пять лет.

- Помнишь, как мы спали в палатке? - продолжал отец. - Спальники, темнота, снаружи шумел лес. А утром выходили - и там было солнце.

Артём снова кивнул.

- Это как палатка, - сказал отец. - Только больше и крепче. Мы здесь не навсегда. Мы переждём. А потом выйдем.

Артём посмотрел на него. В глазах у отца была усталость, но ещё что-то. Может, надежда. Может, просто желание, чтобы сын ему поверил.