Read the book: «Небесная лужайка»

Глава

Киносценарий

[С памятью к Раймунду Луллию, Генриху Сýзо, Сервантесу и М. де Унамуно]

«Если внутри и вокруг меня есть столько

воспоминаний, которых я уже не помню, то

это забвение может относиться и к жизни,

которую я прожил в теле другого человека.

Забвение стирает всё. Но что же тогда значит

бессмертие души? У существа, которым я стану

после смерти, больше не будет повода вспоминать

о том человеке, какого я представляю собой со

дня моего рождения, так же, как этот человек

не помнит, каким я был до своего рождения»

(Марсель Пруст «Содом и Гоморра»)

лица :

АНДРЕЙ

НИКИТА

БОМЖ МАКС

ДЕВОЧКА МАРТА

МАТЬ МАРТЫ

АПТЕКАРША ГАЛИНА ГЕОРГИЕВНА

ПЕНСИОНЕР ИВАН АФАНАСЬЕВИЧ

АДМИНИСТРАТОР ЦЕНТРА МОСКОВСКОГО ДОЛГОЛЕТИЯ

ПЕНСИОНЕРЫ из ЦЕНТРА МОСКОВСКОГО ДОЛГОЛЕТИЯ

МАЛЬЧИК в ВОСПОМИНАНИЯХ АНДРЕЯ

ПРОДАВЩИЦА ЦВЕТОВ

ПРОДАВЩИЦА в КОНДИТЕРСКОЙ

ПАРЕНЬ

ДЕВИЦА

ДВА СПАСАТЕЛЯ

УЛИЧНЫЕ ПРОХОЖИЕ

Сон Андрея. Церковная капелла. Под высокими сводами звучит небесный респонсорий, возвещая о начале нового дня. Андрей сидел среди нижних сидений правого хора на своём тайном месте.

АНДРЕЙ (говорит себе). Посиди-ка немного, посиди ещё, прежде чем воспринять утреннюю звезду и идти к трапезе...

Оцепенев, словно застыл он в лучах ниспадающего утреннего света и в них обрёл забвение себя самого и окружающих вещей.

Ах, любезный Боже!.. Если бы сумел я придумать какой-нибудь любовный знак во свидетельство того, что я Твоего, а Ты моего сердца вечная любовь и её не может стереть никакое забвение...

Слёзы текли по его лицу. Отбросив спереди свой монашеский скапуляр и приоткрыв свою грудь, Андрей взял в руку грифель и, смотря на своё сердце, произнёс:

Господи, не могу и не умею запечатлеть Тебя глубже в себе. Умоляю Тебя, чтобы Ты начертал во мне святое имя Своё, чтобы ему никогда не уйти из моего сердца!

Андрей проткнул грифелем плоть возле самого сердца и стал тыкать им, туда и сюда, сверху и снизу, пока не начертал на своём сердце имя « IHS ». Кровь побежала по телу вниз к чреву, но он почти не ощущал боли. Израненный и истекающий кровью, преклонил он перед распятием колени свои.

Господи, погляди-ка, любовники мира сего рисуют своих возлюбленных на одеждах. Я же запечатлел Тебя кровью своею в основание моего сердца...

Погрузив пальцы в ранку и смочив их своею кровью, приник ими к своим губам. Тело его, обмякнув, со стоном и грохотом осело на пол. Раскинув руки крестом, лицом вниз, распластался он на каменных плитах.

•••••

Квартира Андрея. Утро. В комнате полумрак. Ранний утренний луч солнца сквозь полураскрытую балконную дверь понемногу высвечивает очертания комнаты: бликует в стёклах книжного шкафа, на мониторе компьютера на рабочем столе, сдавленного книгами и коробками, скользит по фотопортрету молодого человека, стоящему на полке, и лежащему рядом мобильному телефону. По стене – от рабочего стола к балкону – развешаны в несколько рядов листы испанской рукописи, прикреплённые к обоям булавками. На полу – брошенная рубашка и брюки, вокруг дивана упавшие с него горки книг. Да и сам широкий диван завален ими, альбомами, музыкальными и кино- дисками. Приглядевшись в утренней полудымке, не сразу можно различить на нём среди этой груды спящую ничком фигуру с раскинутыми руками. На затемнённой стене комнаты солнечный луч проявил распятие оконной рамы.

Раздаётся звук упавших книг. Андрей переворачивается с лёгким стоном на спину и медленно, на локтях, полусогнутый приподнимается на диване, – очередная порция книг с грохотом оказывается на полу. С усилием раздирает он слипшиеся веки, и некоторое время пребывает в своём сонном мóроке, постепенно возвращаясь в сегодняшний день. Откинув одеяло, с недоумением смотрит на свою чистую обнажённую грудь, ощупывая её рукой. Кряхтя потягивается, и очередной книжный залп стряхивает с него остатки нездешнего бытия. Опрокинувшись на диван навзничь, Андрей стукнулся затылком о книгу. Отпихнув из подголовья том Сервантеса, шарит рукой под подушкой и, вытащив пульт от телевизора, машет им в сторону экрана.

На экране возникает сцена балаганного представления бродячих актёров из фильма Ингмара Бергмана «Седьмая печать».

АНДРЕЙ (с некоторым усилием рассматривая картинку на экране; с сонной хрипотцой). Ах, как же я тоскую по Средневековью!.. (Слегка приподнявшись на локтях, смотрит на экран.) Да... тогда... тогда весь скарб сочинителя умещался в одном мешке... все декорации сводились к старому одеялу, подвешенному на двух верёвках... а сама сцена – четыре скамьи, поставленные квадратом... (Смотря на экран, шарит рукой по полу.) Чёрт... Да и всей труппы-то – бродяга-актёр да мальчишка, играющий даму: бьют в барабан, собирают медяки, спят на полу и ходят голышом... (Нащупав рубашку, вытягивает её с пола на диван.) Ох...

Сбросив с себя одеяло и спустив левую ногу на пол, цепляет ею тапочек. Присев на край дивана и не обнаружив второго тапочка, некоторое время сидит он, расправляя свою спину и плечи. Затем, крякнув и опираясь на руки, быстро встаёт. Раскрыв балконную дверь настежь и вдохнув несколько раз полной грудью свежего воздуха, включив по дороге свет в коридоре, прыгает в трусах на левой ноге в ванную комнату, в которой вот уже четвёртый месяц как не работает свет. Сбросив с себя трусы, залезает в душевую кабинку, сомкнув полупрозрачные её створки.

Ой!.. опять горячую воду отключили... А-а-а... (Судорожно напевает под холодным душем.)

A Aragó n’hi ha una dama...

Que és bonica com un sol...

Te la caballera rossa...

Li arriba fins els talons.

Ai, amorosa...

Приняв душ, вылезает из кабинки и обворачивается длинным полотенцем. Скачет на одной ноге на кухню, где обнаруживает второй, правый, тапочек. Достаёт из холодильника бутылку ряженки, сметану и пакет с сырниками. Садится за стол и, предварительно взболтнув бутылку, наливает в кружку ряженку. Вскрыв стаканчик со сметаной, сооружает на краю тарелки сметанную горку и выкладывает перед ней несколько сырников.

(Пригубив ряженку, прислушивается к звуку телевизора.) Гм... Может, и впрямь стоит предпринять новый священный крестовый поход. (Фантазируя, создаёт «святое воинство» для похода, разрезая сырники на небольшие кусочки.) И едва лишь наше воинство тронется в путь, (Двигает кусочки сырника к сметанной горке.) в небе загорится путеводная звезда и пойдёт по небу, видимая лишь крестоносцам.

Подняв вверх кусочек сырника, накалывает его на вилку, смотря на него сквозь железные зубья, словно через забрало рыцарского шлема. Поглощает сырник с вилки.

Если же в дороге кто-нибудь заиграет на дудке, отбери и разбей её: (Ещё одним кусочком сырника стало меньше.) не верь искусству, не верь науке... И гони в шею всех этих цирюльников и герцогов, переодетых под Санчо: (Ест один за другим «заклеймённый» кусочек сырника, макая его в сметану и запивая ряженкой.) лжец! ворюга! болтун!.. (Подливая в кружку ряженку.) Если же кто-то умрёт в дороге, доспехи будут его саваном, (Заливает кусочки сырника сметаной.) а об остальном позаботится вороньё. (Расправляется со своей «жертвой».) Предоставь мёртвым погребать своих мертвецов... А когда поход завершится победой... Ура-а! (Выстраивает из кусочков сырника башню.) или... или когда все крестоносцы погибнут (Разваливает башню и поедает её.) – тогда звезда упадёт с неба, и место, куда она упадёт, будет могилою для героев. (Втыкает вилку в сырник.) А там, где гроб, там и колыбель, начало всех начал. (Подцепив вилкой сырник и обмакнув его в сметану, съедает его; допивает из кружки ряженку.) Вот так!

Облизав тарелку, поставил посуду в раковину. Убрав пакет с сырниками, недопитую бутылку ряженки и сметану в холодильник, возвращается в комнату, разгладив по пути перед зеркалом в коридоре свои влажные растрёпанные длинные волосы.

Сворачивает одеяло. Поднимает брюки и, упавшие с дивана на пол, книги; раскладывает их на диване.

Выключив телевизор, включает компьютер. Окинув взглядом листы испанской рукописи, приколотые к стене, и отколов нужную страницу, садится за компьютер. Набивает на чистой странице экрана монитора текст, изредка заглядывая в лежащий перед ним испанский листок.

(Бормочет.) «В канцелярию Королевского совета Его Величества». Так... «Я, Мигель де Сервантес Саавéдра... свидетельствую, что Ваше Величество милостиво поручило мне собрать два миллиона и ещё пятьсот с лишком мараведú в королевстве Гранада... Во исполнение сего я уплатил залог в четыре тысячи дукатов. Срок, отпущенный мне на взыскание пóдатей, истёк. Не соблаговолит ли Ваше Величество...»

Неожиданно в глубине квартиры зашумела вода. Вскочив, Андрей побежал в ванную.

Ну что за дураки! Не нужна мне теперь ваша вода...

Шум воды смолкает, и Андрей возвращается к компьютеру с пакетом сырников и трусами. Бросает трусы на брюки и, надкусив сырник и проурчав «м-м, вкусняшка», пробежав глазами текст на экране монитора и облизав пальцы, продолжает печатать письмо.

Так... «Не соблаговолит ли Ваше Величество...» (Смотрит в испанский листок.) Нет, скажем лучше по-другому. (Печатает текст.) «Нижайше прошу Ваше Величество принять во внимание, что более не имею средств на заклад... и поскольку земли обнищали и взыскать пóдати не удалось, позвольте мне покинуть тюрьму в охваченной чумой Севилье и отбыть в Мадрид, что будет для меня великой Милостью»...

Звонок мобильного телефона.

(Недовольно.) Кто там ещё?.. (Отложив испанский листок, включил громкую связь телефона.) Алё!

МАТЬ МАРТЫ . Привет, па! Поздравляю!

АНДРЕЙ . А, дочь... спасибо... Привет! А с чем?

МАТЬ МАРТЫ . Ты помнишь, какой сегодня день?

АНДРЕЙ (жуя сырник). Да, конечно, помню... (Неуверенно.) А какой?..

МАТЬ МАРТЫ . Двадцать седьмое – твой день рождения.

АНДРЕЙ. Да что ты? Опять?.. Гм-м... Что ж, короткую жизнь мы не получаем, а делаем её такой сами... (Поднимает глаза на фотопортрет.) Боже, всю жизнь был занят и ничего не сделал...

МАТЬ МАРТЫ . О чём ты?..

АНДРЕЙ . Да, так...

МАТЬ МАРТЫ . Кстати, помнишь, ты говорил, что отложил деньги на обучение Марты?

АНДРЕЙ . Да, конечно, всё тебя ждёт. 360 тысяч, правильно?

МАТЬ МАРТЫ . Ага. Завтра надо уже вносить плату. Извини, замоталась, забыла тебе напомнить... И потом мы хотели поехать с тобой в один... хороший дом...

АНДРЕЙ . Я помню, помню... Может быть, только не сегодня...

МАТЬ МАРТЫ . Так я зайду к тебе?

АНДРЕЙ . Нет, не надо, не приходи. Я сам к вам сегодня деньги занесу.

МАТЬ МАРТЫ. Ну, хорошо, спасибо! Жду... А впрочем, я лучше всё-таки сама зайду к тебе... (Телефонные гудки отбоя.)

Выключив телефон, Андрей смотрит на фотопортрет молодого человека и проводит по нему рукой.

АНДРЕЙ (припоминая, схватился за голову). Боже, какой сегодня день!.. (Пытаясь продолжить работу с текстом в компьютере.) Так, что тут у нас?.. «Отбыть в Мадрид... в Мадрид...» (Поглядывая в отложенную страницу, печатает.) «Как добрый христианин, заверяю Вашу Милость, что должность, которую я испрашиваю...»

Глаза и мысли Андрея на какое-то мгновение затуманились. Встряхнувшись, с усилием возвращается он к своим записям.

(Печатает текст.) «Не один год служил я солдатом и пять с половиной лет провёл в плену... Силы мои слабеют, а между тем желание жить остаётся самым сильным моим желанием...» (Голос Андрея, смотрящего на фотопортрет, звучит откуда-то издалека.) «Вчера меня собóровали серые братья в монастыре святого Франциска...» Нет, это совсем не к месту, не здесь... (Прекращает работу.) Так, всё, хватит... потом, потом...

Сохранив написанное и выключив компьютер, Андрей прикрепляет страницу обратно к стене и готовится к выходу из дома: сбросив на диван полотенце, надевает трусы и брюки. Обнаружив на рубашке болтающуюся пуговицу, ищет среди книг нитки и иголку.

(Продевая нитку в иголку.) Горе тому идальго, которому кажется, что всем за милю видно, что плащ его продран, а живот пуст!.. (Пришивает пуговицу на место.) «Владейте всеми вещами так, как если бы вы ими вовсе не владели...»